Покой ей только снится

      Когда говорят «в князи из грязи» — это про неожиданных наследников, чаще всего Вольных Торговцев. И таких неожиданных везунчиков часто бросает в омут с головой в непривычную, чаще всего, для себя новую атмосферу, где они долго не могут привыкнуть к ней, к новой реальности. Кто-то не может осознать, что он — повелитель огромного количества людей и «ну-почти-людей», кто-то к ответственности, кто-то к неспособности реализовать массу возможностей.       Лавиния же испытывала проблемы лишь с привыканием к кровати, слишком мягкой, настолько, что каждый раз засыпая ей казалось, что она вот-вот провалится под невообразимо мягкую перину, её засосёт туда воздушный каркас.       Не то что бы в кадетском корпусе, да и во всей остальной Схола Прогениум кровати были вытесаны из камня или дерева, подушку заменял том Имперского Кредо, а простыню и укрывало молитвы Императору, но и настолько невесомой не была.       Что уж говорить про бункеры и окопы. Особенно окопы…       Поэтому первые дни Ксанатоу на новой должности, как она сама это воспринимала, тратила по нескольку часов просто для того, чтобы уснуть на новом месте. А Данрок скривил такую гримасу при её требовании заменить ей кровать на «более твёрдую», что тронул даже её кирамбитовое сердце.       Этот раз не был исключением.       Она вознесла моление Императору перед сном, посчитала все модели Лемон Расов и Разящих Клинков, поплевала в потолок, высмолила палочку лхо, даже поупражнялась в игре на органе — по крайней мере она запомнила несколько нужных клавиш, и наконец силы стали покидать измученное тело. Если сны и посещали её, то с весьма завидной редкостью, означающей чаще всего неизрасходованный запас сил. Женщина так бы и проспала отведённое ей для этого время больше организмом, нежели слугой или кем-то из офицерского состава, если бы не одна маленькая досада.       Кожа покрылась мурашками от холода. А в её покоях никогда холодно не было…       В веки словно кто-то пласталь налил, так тяжело было их поднять. Да и всё тело отзывалось с трудом, неохотно, словно после ряда затяжных марш-бросков. Комиссарша по привычке потянулась рукой в желании утереть лицо… и не смогла. Холод ледяных оков сковал запястье и одной и другой конечности, обвитые словно змеёй цепью.       Нет… нет-нет-нет!       Мерзкий лязг метала больно ударил по ушам, и немилосердная тьма расступилась, раскрыв ухмыляющиеся физиономии ненавистных ей людей.       Не может быть! Вы мертвы! Вы должны быть мертвы! Я расстреляла каждого из вас!       В самый тёмный миг отчаяния, в самый час нужды чудесным образом спасение идеально легло в её ладонь и пальцы хватко обхватили рукоять; оно же придало сил, чтобы с лёгкостью разорвать цепь и наставить несущий лишь смерть из своего единственного, чёрного и пустого глаза болт-пистолет.       — Сдохни, отребье!       И когда указательный палец так удобно лёг на спусковой крючок и потянул его на себя, тяжелые закрепы, удерживающие веки, наконец-то треснули и позволили им подняться и морок сошёл на нет. Она снова в своих покоях, на огромной кровати, способной без труда уместить на себе парочку огринов, вся мокрая с ног до головы и наставленным на дверь верным Пистолетом Храбрости и тишину покоев нарушало лишь собственное дыхание. Оковы, насланные мороком, оказались плотным одеялом, в котором её скованное судорогой тело запуталась, словно в паутине, разорвав дорогой материал сильным рывком.       — Императорова кровь… приснится же такое… — Лавиния убрала привычным движением болт-пистолет под подушку, тоже на её взгляд чрезмерно мягкую и принялась рыскать в поисках пачки лхо.       В голове её только начала формироваться мысль, что приставленные к её покоям блюстители слишком нерасторопны, раз спустя столько времени после её воплей всё ещё не ломятся внутрь с заряженными шоковыми дубинками, когда тяжелые дверные створки с грохотом ударились о стены и в покои ворвался посторонний. От вида взмыленной, полусонной и весьма напряженной Иокасты вольная торговка не испытала облегчения, а вот ассоциации мастерицы дисциплины как кибермастифа, спящего на коврике под её дверьми только усилилась.       — Лорд-капитан! — Зауэрбэк рыскала взглядом по комнате в поисках хотя бы малейшей возможной угрозы и возможности этой угрозе прописать добрую порцию ударов дубинкой, но к своему вящему разочарованию не нашла, — мы слышали, Вы кричали — что потревожило Ваш покой?       — Ты бы ещё завтра припёрлась, — раздражению наследнице Династии не было предела, в том числе и потому что кремень на зажигалке всё никак не мог высечь искру. — Где блюстители, представленные охранять мои покои? Опять обожрались фруктов и плещутся в моей купели?!..       Офицер не нашлась что ответить, вновь засмотревшись на обладательницу кучи шрамов, весьма неделикатных, от вида которых в обретшем тёмную глубину взгляде запылал огонёк. Она не могла более сосредоточиться на долге, перед её глазами та ночь, проведённая на этой самой постели, которую женщина хранила в самых потаённых глубинах разума и с удовольствием придавалась этому воспоминанию каждый раз, когда в ход шло её оружие…       Та, чей покой она охраняла, уже собралась выругаться, когда до её ушей донёсся знакомый размеренный ритм подошв флотских сапог.       — Лорд-капитан! Мне донесли о личностях, потревоживших Ваш покой! — голос Абеляра почти не выдавал взволнованные ноты.       — В данный момент ты — вторая из них, Абеляр, — с нескрываемой злостью фон Валенциус приложила кусок металла о оголовье кровати и несчастная зажигалка наконец-то сделала то, что от неё требовалось: струю пламени от сгорающего прометия, и подкурила зажатую зубами палочку лхо. — Лучше разыщи Данрока, пусть он найдёт умельца, который сможет починить зажигалку.       — Быть может, дорогой подарок в виде инкрустированной драгоценностями многофункционального воспламенителя подойдёт, Ваша Светлость? — высокий фактотум показался из-за спины сенешаля.       — А быть может, мы всем мостиком соберёмся в моих покоях?! — не выдержала комиссарша, — может мы в столь поздний час разопьём рекафчика?       — Блиц-анализ показывает: низкую эффективность предоставленного устройства. Расчёт оптимального решения: создание более усовершенствованного устройства.       Если топот весьма грузного, но вполне себе обычного человека Лавиния ещё могла не расслышать, то вот тяжелую поступь магоса упустить было весьма проблематично.       — Я не просила анализ, я просила её ремонт!       — Лорд-Капитан! — дознаватель ворвался в покои наследницы династии с явным запозданием и со сбитым дыханием, будто бы позабыл о собственной специализации в биомантии, — я слышал, Вы кричали…       — Господин Хейнрикс ван Калокс, что Вы забыли в моих покоях?! — Лавиния задохнулась от возмущения и, неуклюже попыталась прикрыться расписным одеялом, кажется, второй раз за свою жизнь искренне засмущавшись. — Между прочим, Ваше поведение отдаёт бесстыдством: я не одета!       — Ох, шерин! Значит, как звать нас к себе в купель, не скрывая своего восхитительного тела — так это пожалуйста, — незаметно прошмыгнувшая хладная торговка одарила Ксанатоу весьма похабной ухмылочкой. — Кто же из вас двоих большая бесстыдница?..       — В Ванной моются, а не вожделеют!       Быстрее всех из прострации вышел Версериан, прочистив горло не сколько по необходимости, столько в качестве сигнала.       — Господа и дамы, прошу покинуть леди Лавинию, — не требующим возражений тоном отчеканил он и окинул взглядом всех собравшихся, — ваше пребывание становится для неё утомительным.       Проследив, чтобы все — и жужжащие механизмами техножрецы, и заигрывающе подмигивающие принцессы, и хмуро-смущённые инквизиторы, и прибывающие в прострации офицеры корабля покинули опочивальню незамедлительно, он обернулся через плечо и взял под козырёк от вида сложенной аквиллы на груди его подопечной как немого символа безопасности.       — Император, пошли мне терпения, а всей моей свите, офицерам и матросам здоровья, — пробубнила наследница династии себе под нос, массируя пульсирующие тупой болью виски.       Утерев пот свежим полотенцем и отхлебнув весьма любезно принесённый слугой даммасин вольная торговка собралась уже вновь попытаться провалиться в сон, когда отточенный до автоматизма рефлекс заставил вновь извлечь из-под подушки болт-пистолет и проверить его состояние. Паранойя в Империуме не порок, а положительное качество.       Особенно для комиссаров…       Когда магазин стал чётко в паз и предохранитель занял нужное положение, на периферии зрения ей показалось, что балдахин качнулся; Лавиния вздрогнула, натянулась точно струна, все мышцы напряглись и стянулись в узлы и прежде, чем натренированным движением рука с оружием оказалась вскинута, дорогой бархат качнулся, выпуская очередного гостя из своих объятий.       — Ты наблюдательна, Домин’Лавиния. — Испещрённое шрамами лицо пустотницы оставалось таким же бескровным и невыразительным, как межзвёздная пустота.       Судорога растеклась по чёрным как смоль корням волос и означенной домин пришлось приложить немало усилий, чтобы в её пальцах перестала плясать пистолетная рукоять. Её гостья нагло врала и никакой внимательностью со стороны владычицы этих покоев и не пахло, а догляд выдала своё местоположение лишь потому, что сама того захотела.       Вопрос заключался лишь в том, осознавала ли сама танцовщица смерти, что её владычица осознаёт эту истину.       —…и как давно ты здесь? — судорожно сглотнув поинтересовалась вольная торговка.       — В этот раз или иной? — маска непроницаемой невозмутимости на бледном лице осталась целостной даже после весьма красноречивой реакции её собеседницы. — Каждую ночь с тех пор, как Кровью Флагмана стала ты…       — Меня можно было и предупредить о подобной… — Будущая Валанциус на мгновение умолкла в попытке подобрать нужное слово. — Инициативе.       — Не было нужды тебя беспокоить, Домин’Лавиния, — сухо отрезала Кибелла и продолжила более страстно, — ведь я — твоя тень, твой клинок, твой щит…       — Мой нажиматель рычага…       Только после этих слов непроницаемая крепость дрогнула, и тонкая чёрная бровь изогнулась в непонимании.       — С ума же можно сойти, вот так, считанные часы напролёт, — задумчиво спросила комиссарша не то у себя, не то у свой собеседницы.       — Я считала дыхание твоё и ритм сокращения сердечной мышцы, — голос пустотной убийцы был тих и скрипуч.       — И… как тебе? — неуверенно поинтересовалась Лавиния.       — Напоминает музыку, сплетённую из гармонии, — бескровные шрамированные губы ткачихи растянулись в лёгкой блаженной улыбке.       А губы её собеседницы стянулись в тонкую линию, и подаренная Кассией надушенная шаль отбрасывала пляшущую от ламп тень, когда дрожащими пальцами та попыталась промакнуть проступившие на лобной испарине капли пота.       — Не думала, что могу выступить в роли музыкального инструмента…       — Если моё пребывание для тебя подобно пытке, я оставлю твои покои, — Ксанатоу про себя поражалась способности пустотников не мигать в течение продолжительного времени.       — И ты всё это время не спала? Это ведь негативно сказывается на организме, говорю из собственного опыта. Какая-то особая практика?       — Всё верно, Домин’Лавиния. Лабиринт позволяет мне и бодрствовать, и не бодрствовать одновременно во время исполнения долга.       — А как же мои вопли?       — Я могу исцелить телесную рану, но не душевную, ибо я — несущая кару Неумирающего, а не пастырь заблудших. Но коли слабость моя в том, — изящным движением худощавой руки она извлекла из напоясной сумки двузубец, — изведи слабость мою, вогнав орудие сие в глазницу мне.       — ТРОН ТЕБЯ ПОБЕРИ, УБЕРИ ЭТО К ФРАГУ!!! — голос вольной торговки сорвался на визг, и она подскочила на месте, вжавшись в угловую створку.       Ей и в тот раз не принесло радости выступление Кибеллы, когда та на мостике предложила помытарствовать над её измождённым телом во время рассказа о бесчисленных шрамах. А ни пытать, ни подвергаться пыткам у наследницы династии не было ни малейшего желания.       — Как я могу искупить свою вину пред тобой, Домин’Лавиния? — убрав свой маленький инструмент причинения боли и не моргнув глазом, поинтересовалась танцовщица.       Уняв приступ паники с помощью глотка даммасина и отдышавшись да прочистив горло, будущая владычица протектората потребовала:       — Раздели ложе со мной и сокрой в объятьях своих как ночь укрывает Святую Терру, когда солнце уходит за горизонт, оградив бренным телом своим от козней недругов да недугов телесных.       В воцарившейся тишине можно было услышать сокращение протянутого из носа пустотницы шланга, замершей в непонимании.       — Ты же спишь в подобие транса и выйдешь из него, стоит почувствовать опасность. А если не успеешь, так закроешь меня своим телом, когда будешь обнимать, и исполнишь свой долг. Только умирать не смей, ладно?       — Да будет воля твоя исполнена, — беспрекословно ответила Кибелла, но на миг замерла, — оставить на теле бренном освященные доспехи?       — Что за вопросы? Конечно! Ты так к Императору спешишь?       — Все мы придём однажды к Неумирающему. Каждый из нас, так или иначе, рано или поздно…       — Я надеюсь, что я приду к нему не от недосыпа…       Ткачиха безоговорочно подчинилась, а как иначе — не исполнить волю Домин: второй еретический поступок после предательства Неумирающего. А странности… странности ли это, особенно для пустотницы, привыкшей, что даже за факт рождения на корабле любая планетарная крыса будет шарахаться от неё как от прокажённой лишь за возможный факт прикосновения Варпа?       Не говоря уже о восприятии простаками культа Кровавой паутины…       Слуга весьма поспешно принёс пару новых одеял — одно на замену порванного, которым укрылась Вольная Торговка, чтобы металл нагрудника не холодил, другим с весьма большой неохотой её телохранительница. И та подавила в себе удивление от осознания, что в этот раз её госпожа уснула почти моментально после вознесённой Императору молитвы. Должные тренировки позволили и ей без труда войти в необходимый транс…              На утро высокий фактотум решил преподнести отремонтированную Паскалем зажигалку: причина неисправности крылась в забитых клапанах после променада Её Высочества по сточным нечистотам пустотной станции. Дождавшись её пробуждения и не задавая лишних вопросов он передал с наилучшими пожеланиями этот небольшой инструмент. Впрочем, Данрока расстраивал факт отказа от покупки другого устройства, этот кусок кирамбита повидал многое на своём веку — стёртую краску, вмятину, не выводимая глубокая царапина в форме молнии, целыми остался только механизм воспроизведения пламенной струи да аквилла.       И когда госпожа Лавиния щелком открыла крышку для прикуривания палочки лхо, блик неприятно заиграл на вычищенном до блеска корпусе. Отпечатанная чёткой штамповкой надпись: «Император хранит» поблекла и замаралась и вспыхнувшее словно сгоревшее в очистительном пламени Рикард Минорис вспышка озарила надпись, заставившую уже его собрать капли пота со лба: «Император хоронит».