Бывший²

      В ту ночь Сергей так и не уснул.              Темнота в спальне была густой, непроглядной, словно бархатный саван, наброшенный на мир. Она обволакивала, душила, не давая ни единого лучика света пробиться сквозь плотно задернутые шторы. Шевцов лежал на смятых простынях, глядя в потолок, который терялся где-то в этой вязкой тьме. Пахло дождем, какой-то городской сыростью и чем-то, что не удалось уловить сразу. Запах был настолько тонким, что оседал только на кончике языка, никак не давая распробовать себя на вкус. Сандал. Он помнил, как этот самый вкус оседал в легких каждый раз, когда они с Брагиным оставались вдвоем. Он помнил, что Юра пользовался парфюмом с сандалом, легким, сладким, почти мальчишеским, но очень стойким. Он помнил, как парфюм терпко ощущался на языке, когда по вечерам без всякой нежности целовал Юрину шею, грубо оттягивая тугой ворот рубашки. Сергей до боли много помнил и совершенно не готов был понять, что теперь оставалась только память. Время остановилось. Или, быть может, оно текло в обратном направлении, возвращая его к тем моментам, от которых он так старательно бежал, чтобы их избежать? В квартире царила мертвая тишина, лишь редкие вздохи ночного города доносились сквозь закрытое окно. Но в его голове гремел хаос, не давая ни на секунду погрузиться в спасительное забытье. Каждая клеточка его тела горела, пытаясь извергнуть из себя это невыносимое чувство.              Юра не должен был умирать. Шевцов знал это точно, чувствовал каждой частичкой собственного сознания, словно облажался. Столько времени Сергей старательно, пусть и грубыми методами, пытался уберечь Брагина от бессмысленной, глупой смерти, а теперь этот же подход, казалось, собственноручно уничтожил его. Это чувство вряд ли могло сравниться с ощущениями врезавшихся в спину пуль, какие перед смертью точно испытывал Юра, но все равно одна только мысль об этом навевала непривычное для него чувство тоски и какого-то тихого бешенства. Столько раз спасать, чтобы теперь вышел такой результат — полная бессмыслица. Его пальцы непроизвольно сжались, сминая край давно остывшей простыни. Перед глазами стояло лицо Юры — молодое, тогда еще почти мальчишеское, искаженное обидой и непониманием. Тот день в его памяти был выжжен каленым железом, словно клеймо на сердце. Он помнил даже мельчайшие детали: скрип старого кресла в оперчасти, прерывистое дыхание кондиционера, тяжелый, предгрозовой воздух, что давил на виски, предвещая не только дождь, но и нечто гораздо более страшное. Шевцов чувствовал тогда, как холодный пот стекает по спине, а сердце бьется где-то в горле, пытаясь вырваться.              

***

      Тот день висел в воздухе, густой, липкой массой, словно свинцовая туча, готовая разразиться бурей. Старая оперчасть дышала затхлым воздухом, пропитанным запахом пыли, пота и едкого, дешевого табака. Сквозь грязные окна едва пробивался серый, унылый свет, падая на вытертый линолеум, на груды папок, на лица коллег. Каждое скрипение старого паркета, каждый приглушенный голос, каждый лязг снаряжения — все это создавало какофонию, привычную, но сегодня отдающую тревожным диссонансом.              Шевцов стоял у дверного косяка своего кабинета, скрываясь в полумраке, словно хищник, выжидающий в тени. Его взгляд, обычно острый и проницательный, был сейчас еще более сосредоточенным, почти рентгеновским. Он просматривал отчеты, свежие сводки, прослушивал перехваченные переговоры — каждое слово складывалось в зловещий пазл. Банда не собиралась сдаваться. Они ждали. Ждали их. Засада. Это было не просто задержание, это была ловушка, мясорубка, западня, из которой, по его расчетам, живыми выберутся немногие. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела.              И тут он увидел его. Юру. Молодого, чертовски молодого, но с глазами, полными юношеского огня и нетерпения. Брагин стоял среди других оперативников. Его поза была решительной, но Сергей отчетливо видел легкое дрожание рук, нервный блеск в глазах. Он волновался, и это волнение делало его уязвимым, слишком заметным. Шевцов отметил его порывистость, его желание проявить себя. В молодом был потенциал, и Сергей уже вложил в него немало времени и усилий, обучая и направляя. И все эти его взгляды, это едва скрываемое обожание… Забавно, конечно. Шевцов давно заметил эту почти детскую влюбленность, эту невысказанную привязанность, что Юра старался между ними протянуть. Он позволял этому быть, иногда даже находил в этом своеобразное удобство, пользуясь этой привязанностью. У них ведь были… отношения. Не те, что Брагин, возможно, себе рисовал, но определенно близкие, хоть и контролируемые Сергеем. Они проводили время вместе, иногда спали — Юра был достаточно сговорчивым, и Шевцов не видел причин отказывать себе в простых удовольствиях, когда они сами шли в руки. Это был его мир, его правила. И эта привязанность молодого была лишь одной из его особенностей, которую Сергей снисходительно принимал, находя в ней порой даже некоторую забаву. Этот азарт, эта юношеская бесшабашность, что так смешила и пугала Сергея одновременно, в сочетании с его волнением, делала Юру слишком заметным, слишком ценным, чтобы потерять его по глупости.              Если брать его с собой — его убьют. Если оставить — он обидится.              — Брагин, — обратился Шевцов, стараясь придать своему голосу максимально отталкивающие, ледяные нотки, хотя внутри все сжималось от предчувствия той неизбежной и ненужной обиды, которую он собирался вызвать. Юра вздрогнул. Он медленно повернулся. — Тебя снимают с операции. Живо в архив, там новые дела из Прокуратуры пришли. Разбери, пока я не вернусь.              Слова были резкими, унизительными, рассчитанными на максимальный эффект. Сергей видел, как молодой замер, его широко раскрытые глаза, только что горевшие азартом, потухли, наполнившись обидой и непониманием. Лицо его мгновенно потемнело, словно небо перед грозой, и на нем застыла гримаса такой глубокой обиды, что Шевцову захотелось отвернуться. Юра выпрямился, высокий, даже в своей восемнадцатилетней юношеской угловатости и резкости, и смотрел на него так, словно тот только что смертельно оскорбил его, обвинил во всех проблемах и прилюдно пристыдил за какую-то глупость, а не сказал, что поменялись планы.              — Да вы! Сергей Николаевич? Я готовился! Я… — голос дрогнул, в нем слышалась нескрываемая боль и обида. Брагин вдруг подался вперед, его глаза впились в Шевцова, а губы скривились в злом полушепоте, едва слышном в общем шуме оперчасти, — Серёжа…              Называть его так, при всех, в такой момент? Снисходительная усмешка мелькнула на лице Шевцова, тут же скрывшись. Молодой всегда был таким. Слишком открытым, слишком… искренним в своих проявлениях. Он, конечно, замечал эти приступы привязанности, эту невысказанную приязнь. Но сейчас это было неуместно, это переходило грань, это подставляло его перед всеми.              — Я сказал — в архив, Брагин! У тебя что, слух отбило? Или ты умнее всех здесь, да? Иди, занимайся своим макулатурой! Это приказ! — Сергей повысил голос, вложив в него весь свой авторитет, всю свою привычную грубость, словно возводя между ними невидимую стену из слов, жестко обрывая любую попытку перейти на личности. Разговор окончен.              Шевцов не стал объяснять, не стал смягчать тон. Это было невозможно. Любое оправдание, любая попытка пролить свет на истинные причины, разрушила бы не только его собственную легенду, но и могла бы подставить под удар других, а главное — Юру. Сергей понимал, что юношеская импульсивность Брагина, его необдуманная смелость, могли бы привести к катастрофе, если бы тот осознал истинные ставки. Знай Юра правду, он бы наверняка рванул в самое пекло, действуя по собственному усмотрению, а не по приказу. И тогда Шевцов не смог бы его остановить. Пусть ненавидит, пусть считает его бесчувственным и несправедливым. Это была меньшая цена за его безопасность и за порядок в операции. Жизнь Юры стоила дороже пары ссор.              Сергей сам отправился на задержание. Это была грязная, нервная работа. Когда он, спустя несколько часов, вернулся в оперчасть, легкие першило от порохового дыма, а руки, казалось, въелись в запах пота и металла. Форма висела неаккуратно, ветровка была потерта и в пыли, на щеке запеклась полоска засохшей крови — чужой или своей, он уже не вспоминал. Воздух в коридорах был тяжелым, пропитанным остатками адреналина и едким запахом гари. Несколько человек погибли — быстрая, беспощадная смерть. Гораздо больше получили ранения, лежали в медчасти ближайшей больницы, их лица были бледными, а глаза — пустыми от шока. Это был беспорядок, типичный для любой сложной операции, где всё пошло не по плану. Вот только теперь к этому добавлялось осознание, что он спас Брагина от участия в этом всем. Молодой должен быть благодарен. Просто обязан.              Сергей оперся на холодную, оштукатуренную стену коридора, ощущая, как дрожат колени от напряжения и едва сдерживаемого, тупого шока, что медленно подступал к горлу. В этот момент, когда он, как помутневший призрак, проходил мимо двери архива, она распахнулась. Юра. Он стоял там, в полной тишине, окруженный пыльными полками и пожелтевшими папками, его лицо было бледным, глаза покрасневшими — от обиды или долгой, монотонной работы в душной, непроветриваемой комнате, Шевцов не знал и не хотел знать. Но он был жив. Целый, неповрежденный, безопасный. Словно новая дорогая игрушка, которую только достали из упаковки, он был окружен коробками с хламом и с какой-то надменностью рассматривал Шевцова, будто ожидая чего-то. Извинений за оскорбление. Этого пока было вполне достаточно, чтобы перестать думать о Брагине и его глупых обидах хотя бы на пару часов.              Сергей поймал его взгляд. Юра замер, его спокойный гнев, который Сергей ожидал увидеть, медленно сменялся шоком и, возможно, замешательством, когда он разглядел состояние Шевцова — уставшего, перемазанного, но стоящего. На его лице промелькнуло что-то вроде неясной тревоги, смешанной с отголосками прежней злости, которая, казалось, не хотела отступать. Он сделал шаг вперед, словно собираясь что-то сказать, но Сергей не дал ему шанса.              Шевцов лишь коротко кивнул, жестко, почти равнодушно, без намека на эмоции, и прошел мимо, не останавливаясь, не замедляя шага. Он чувствовал взгляд Юры на своей спине — тяжелый, обжигающий, но не поворачивался. Он знал, что Юра там, что он видит его, его состояние. И он знал, что это должно укрепить ту стену, которую он так старательно возводил между ними. Возможно, это было жестоко, неправильно, но именно так, как требовалось, чтобы молодой не привязался сильней позволенного. Брагин отвел глаза, быстро, почти демонстративно, словно его и не было там, словно он был лишь очередной пыльной папкой на полке, которую Сергей и не заметил. Отвернулся, начал перебирать какие-то бумаги, изображая полную занятость, полную незаинтересованность. Шевцов отметил это с прагматичным удовлетворением: обида, значит, сильна. Это не хорошо и не плохо. Меньше вероятности, что Брагин будет искать повода для самодеятельности в следующий раз, или кинется наводить свои порядки, если почует возможность. И вообще, это должно отбить у него желание проявлять инициативу там, где требуется беспрекословное подчинение. Главное, что он жив. Без лишних эмоций, без колебаний, Сергей направился в свой кабинет, чувствуя, как с плеч спадает напряжение прошедшего дня.              Позже, этим же вечером, когда все отчеты были сданы, каждый бланк заполнен до последней строчки, а боль в теле начинала ныть с удвоенной силой, проникая в каждую мышцу, Шевцов потянулся за телефоном. Автоматически набрал знакомый номер. Длинные гудки. Один. Второй. Третий. Никто не брал трубку. Еще раз. То же самое. Длинные, монотонные гудки, за которыми следовала лишь тишина. Юра игнорировал его. Сергей опустил телефон на стол, не почувствовав ничего, кроме легкого, мимолетного пренебрежения. Ни разочарования, ни сожаления. Пусть. Возможно, это даже к лучшему. Пусть злится, пусть остывает. Такая реакция означает, что он усвоил урок — или, по крайней мере, задумался. Это неплохо. Главное, что он жив, а остальное — мелочи, которые со временем забудутся или не будут иметь значения. Завтра или через неделю Юра придет в себя, если нет — то и ладно. Пустое.       

***

      Теперь же, лежа в темноте своей спальни, сжимая в кулаке простыню, Сергей понимал, что то «лучше» было лишь отсрочкой. Это невыносимое, жгучее чувство, словно раскаленный уголь в груди, было куда страшнее любых пуль, любой физической боли. Оно было болью души, которая кричала от бессилия. Тогда он выиграл бой, но проиграл войну. И теперь, когда Юра действительно лежал мертвый, все те прошлые спасения казались ничем, пылью, бессмысленным фарсом. Все усилия, все жесткие, на грани фола решения, все невысказанные слова, все то, что Шевцов делал, чтобы сохранить жизнь своему… своему подопечному. Он так долго ходил по лезвию ножа, оберегая этого неопытного, но такого перспективного парня, пытаясь защитить его, отгородить от жестокости мира, в котором они жили. Он был его щитом, его прикрытием, его защитником от глупых ошибок. И что теперь? Результат — тот же самый. Он не спас его. И что хуже — чувствовал, что именно он виновен в этой смерти, словно сам нажал на курок, словно его руки обагрены кровью. Тот, кто всегда выдергивал его из самых опасных ситуаций, на этот раз сломал ему шею. Он чувствовал себя бессильным, ничтожным, словно все его стратегии, вся его хитрость и жесткость рухнули в один миг, рассыпались в прах, обнажив его собственную несостоятельность, его полный, окончательный крах.              И эта мысль была страшнее любых пуль, страшнее смерти, страшнее одиночества, которое теперь казалось бесконечным и бездонным. Словно все его действия в прошлом, вся его забота, то негласное покровительство, которое он оказывал, — все это обернулось против них самих, приведя к самому страшному финалу. И теперь Шевцов чувствовал не только тоску и бешенство, но и жгучий, невыносимый стыд, разъедающий его изнутри. Стыд за собственное бессилие. Стыд за то, что его усилия, казавшиеся непоколебимыми, оказались тщетными, бессмысленными. Стыд за то, что все эти годы он верил, что может контролировать судьбу, а на деле лишь отсрочил неизбежное, или, что еще страшнее, сам приблизил этот финал, не ведая того, став не спасителем, а палачом. Он закрыл глаза, пытаясь спрятаться от себя самого, от этого нескончаемого потока кошмарных воспоминаний, но мрак за веками был таким же безжалостным, как и тьма в комнате. Это была злость, чистая, яркая, но впервые, кажется, за всю жизнь, она была направлена на себя самого, и это равнялось чувству полного отчаяния. И не было слов, не было мыслей, чтобы заглушить этот нарастающий, всепоглощающий кошмар, который стал его новой реальностью. Он просто лежал, слушая, как гудит в ушах кровь, как скрипит под собственным весом кровать, и ждал, когда наступит хоть какое-то забвение. Но забвение не приходило.       

      ***

             Первое, что Миша уловил, когда сон медленно отступил, было нежное касание солнечного луча, проникающего сквозь щель в шторах, и легкий ветерок, играющий со смятой простыней. Одеяло, небрежно отброшенное на его половину кровати, говорило о том, что Юра ушел совсем недавно. Воспоминания нахлынули волной, отбрасывая тень на это утро. Их встреча с Юрой, такая желанная и ожидаемая Мишей была буквально вымочена в грязи страха и паники. Однако на этот раз злость, обычно вспыхивающая ярким пламенем, была иной. Она стала глубже, холоднее, превратившись в тяжёлую, мощную решимость. Это было уже не кипящее негодование, а стальная воля, направленная на защиту.              Шибанов вдруг резко, почти панически, подумал о том, почему он сейчас не рядом. Сердце на мгновение сжалось, но, прислушавшись дольше, чем на пару секунд, он уловил тихие, успокаивающие звуки из ванной: шорох воды, приглушенный стук флакона, легкий вздох. Медленно развернувшись на спину, он поднял взгляд и в отражении ростового зеркала на дверце шкафа заметил Брагина. Юра, прикрыв дверь в ванную, умывался, и, судя по его слегка влажным волосам и свежему виду, только что вышел из душа. Это успокаивало. Даже не просто успокаивало, а наполняло его глубоким, почти инстинктивным облегчением.              Действительно, ну куда Брагин мог деться, если рядом с ним — с Мишей — он был в безопасности? Эта мысль пронзила его, словно молния, и одновременно стала успокоением. Юра был здесь, в его номере, под его крышей, под его защитой. Все выглядело так, словно вчера не было ничего страшного, никаких угроз, никаких тревог. Миша всем сердцем хотел бы, чтобы это было правдой. Он готов был отдать всё, лишь бы их мир оставался таким — тихим, домашним, наполненным этим утренним светом и присутствием Юры, который сейчас, такой обыденный и живой, был самым драгоценным, что у него было. Он просто лежал и смотрел на отражение в зеркале, чувствуя, как спокойствие медленно, но верно заполняет его изнутри.              Тихие, шуршащие звуки из ванной наконец прекратились, и наступила короткая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами утреннего дома. Миша лежал неподвижно, его взгляд был прикован к двери ванной, не допуская и тени сомнения в том, кто сейчас оттуда выйдет. Каждый нерв его тела был натянут, но не от страха, а от глубокого, почти осязаемого желания убедиться, что Юра в порядке, что он здесь, рядом.              Через мгновение дверь, отбрасывая блик на полированном полу из светлого дерева, бесшумно открылась. Юра вышел, наспех надев халат, который едва доставал до колен, словно был не по размеру. Волосы, ещё влажные, слегка растрепанные, живописно лежали на лбу, местами прилипая к вискам, а тонкие струйки воды медленно стекали по шее и ключицам. Миша впитал каждый штрих этой картины, чувствуя, как его сердце наполняется нежностью. Взгляд Юры, хоть и сонный, уже блестел живым, сосредоточенным огнем, характерным для Брагина, но в нем проскальзывала и какая-то мягкость, нежность, которую Миша замечал только в такие моменты — моменты уязвимости или глубокой близости. От Юры исходил чудесный, чистый аромат свежести и легкий, едва уловимый шлейф геля для душа — запах, который Миша теперь готов был вдыхать бесконечно, чувствуя, как каждая клеточка его тела наполняется умиротворением и глубоким чувством принадлежности.              Юра, видимо, собирался пройти мимо, чтобы добраться до шкафа и одеться, но его взгляд случайно, почти инстинктивно, скользнул к кровати. Он заметил, что Шибанов не спит, что его глаза открыты и внимательно следят за ним, словно пытаясь прочесть в нём что-то сокровенное, невысказанное. На лице Брагина мелькнуло легкое удивление, а затем оно сменилось нежной, чуть заметной полуулыбкой, которая затронула уголки его глаз, делая их ещё более выразительными. Он медленно, неторопливо подошел к самому краю кровати, останавливаясь так близко, что Миша чувствовал не только исходящее от него тепло, но и легкий холодок от влаги на его коже, словно от утренней росы.              — Почему не спишь? — голос Юры был тихим, немного хриплым после сна и душа, но в нем слышалась такая мягкая, заботливая нотка, что она обволакивала Мишу, как самый уютный плед. Он чуть наклонился, и Миша почувствовал лёгкое, щекочущее прикосновение его влажных волос к своей щеке, отчего по телу пробежала приятная дрожь. Юра словно нежно погладил его невидимой рукой, его присутствие было таким ощутимым, таким реальным.              Шибанов не ответил сразу. Он лишь лежал, впитывая в себя каждое мгновение этого утра, каждый звук, каждый запах. Он повернул голову, утыкаясь носом в прохладное плечо Юры, сквозь мягкий мохер, и глубоко, жадно вдохнул его свежий, живой запах. Это было так просто, так обыденно, и в то же время так бесценно, что к горлу подступил ком. Брагин был здесь, настоящий, живой, его. Его рука, словно обладающая собственным сознанием, инстинктивно скользнула к бедру Юры, сжимая его сквозь ткань. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие, и эта осязаемость была невероятным утешением, подтверждением того, что всё это не сон, не мираж, что жизнь продолжалась. Тревоги вчерашнего дня не исчезли полностью, но их острые углы притупились под воздействием этого простого, но такого важного момента. Он ощущал непреодолимое желание защитить Юру, оградить его от любой боли, от любого негатива, сошедшегося сейчас в образе Шевцова, от всего мира, если это потребуется.              — Я проснулся, а тебя нет, — пробормотал Шибанов, его голос был достаточно расслабленным, но в нем слышалась стальная нотка решимости. Он поднял взгляд, и в его глазах читалось столько невысказанных эмоций — нежности, преданности, глубокой, почти болезненной любви, невероятного облегчения от его присутствия. Он искал в глазах Юры ответ, который не мог дать сам себе. — Как ты себя чувствуешь сейчас? В самом деле, Юр. — последняя фраза была произнесена едва слышно, но в ней прозвучала вся глубина его беспокойства, желание убедиться, что Брагин не скрывает боль, не прячет страх, что он действительно в порядке после всего, что им пришлось пережить. Миша хотел не просто услышать слова, а увидеть правду в его глазах, почувствовать её в его прикосновении, убедиться, что тень вчерашнего дня не оставила на нем глубоких ран. Он готов был разделить с ним любую боль, лишь бы Брагин не держал ее в себе. Его рука слегка сжала бедро, словно немое приглашение к откровенности, обещание абсолютной защиты. В его взгляде читалось еще что-то, совершенно не поддающееся расшифровке ранним утром.              Брагин, застигнутый врасплох столь прямым и глубоким вопросом, на мгновение замер, его взгляд затуманился. Он чувствовал, как Миша, не выпуская его из объятий, прижимается ближе, и его тепло, его крепкие руки на спине действуют как якорь, удерживая от падения в бездну вчерашнего шока. В этот самый момент, когда его так отчаянно и нежно прижимали к себе, Юра ощутил, как последние фантомные отголоски ночного кошмара окончательно отступают, растворяясь в утреннем свете. Страх, шок, ощущение беспомощности — все это исчезло, уступая место привычной холодной, отрезвляющей ясности.              Его мозг, словно мгновенно перезагрузившись, начал работать с хирургической точностью. Он мысленно прокрутил вчерашние события, отбрасывая личные ощущения и фокусируясь исключительно на фактах. Сергей явно перешел черту, и это была не просто стычка или конфликт интересов, а прямая, неприкрытая угроза жизни. Жестокая, безжалостная охота. Но именно эта откровенная жестокость, как ни парадоксально, дала Брагину ощущение ясности. До этого момента игра была негласной, с множеством скрытых правил и подтекстов. Теперь правила были обнажены — на него охотились, и это означало, что у него, Юры, развязывались руки. Он мысленно взвешивал свои ресурсы и ресурсы Шевцова: связи, информацию, финансовые потоки, людей. Шансы… Да, шансы были. Но не через полицию и заявления — это было бессмысленно и только отняло бы драгоценное время. Прямые обвинения в его адрес тоже ничего не дадут. Истинная победа заключалась в другом.              Их первоначальная цель приезда в этот город — расследование двойного убийства — теперь приобретала новый, куда более острый смысл. Именно через это дело, через вскрытие всех его подноготных, можно было добраться до Шевцова, разрушить его схемы в городе, лишить его влияния и власти. Только так он станет по-настоящему уязвим. Эта мысль, холодная и расчетливая, принесла не тревогу, а своеобразное, почти безразличное удовлетворение. Брагин знал, что делать. Он чуть расслабился в объятиях Миши, не отстраняясь, но его тело стало чуть более жестким, словно приняло решение. Когда он снова открыл глаза, в них не было ни тени прежней мягкости — лишь сталь и отстраненность.              — Я… да. Да, Миш, всё нормально, — произнес Юра, и в его словах, несмотря на легкую хрипотцу после сна, проскользнула едва уловимая, мгновенная неуверенность, словно он сам пытался убедить себя в этом, прогоняя остатки вчерашнего шока. Но тут же, словно что-то внутри щелкнуло, и его голос окреп, становясь более уверенным, почти декларативным. Взгляд Брагина стал чуть более жестким, а челюсть едва заметно сжалась, выдавая внутреннее напряжение. — Теперь… теперь нормально. — В этом «теперь нормально» Шибанов уловил не только успокоение, но и тонкий, очень личный намек: сейчас нормально, потому что он здесь, потому что рядом с ним, потому что в безопасности их общей постели. Это не могло не согреть его изнутри, но беспокойство за Брагина было слишком глубоким, чтобы просто отступить.              Шибанов медленно ослабил объятия, но не отпустил, его взгляд оставался цепким, но в нем теперь было больше понимания, чем напора. Все его защитные инстинкты обострились, но он чувствовал, что давить сейчас бесполезно.              — Юр, а ты будешь писать заявление на него? Ну… на Шевцова, — Миша произнес фамилию, чтобы избежать недомолвок, его голос был тише, чем раньше, почти мягким, словно он шел на ощупь. — Он ведь… он фактически пытался тебя убить. Это не просто конфликт, это уже серьезно. За это можно срок получить.              Лицо Брагина стало непроницаемым, словно маска, которую он надевал перед каждым сложным делом или неприятным разговором. В его глазах появилась привычная сталь, а уголки губ чуть опустились в выражении легкого пренебрежения, почти усталости. Он поднял руку, делая небольшой, едва заметный, но очень характерный для него жест, словно отмахиваясь от несущественной, наивной мысли. В его голосе не было злости или страха, лишь глубокая, почти будничная усталость от всей этой бессмысленной возни.              — Заявление? Миш, это глупо и бессмысленно, — тон Юры был ровным, удивительно спокойным, почти безразличным, лишенным каких-либо эмоций. Это был голос профессионала, который анализирует ситуацию без лишних чувств, холодно и расчетливо. — Да и на кого писать? Это же не Шевцов лично за мной гнался, а его люди. Он просто… отдавал указания, и то за него все впрягутся. Это не пришьешь к делу. А без прямых доказательств, без свидетелей, без цепочки, которая приведет именно к нему… — Брагин коротко, горько усмехнулся, эта усмешка была лишена всякого юмора, скорее выражая глубокое разочарование. — Это просто пустая трата времени. Ничего это не даст. Совсем ничего. И ты это прекрасно понимаешь. — Последняя фраза была сказана не столько как вопрос, сколько как утверждение, словно он ожидал, что Шибанов, как никто другой, должен понять эту суровую реальность, с которой они оба сталкивались не раз. В его голосе не было и намека на пережитый ужас, только холодная, отстраненная логика, продиктованная горьким опытом. Он словно поставил барьер, не позволяя Мише проникнуть глубже в свои чувства.              Миша и не стал спорить. Он знал, что Юра прав — в их мире, где доказательства были хрупкими, а влияние денег часто перевешивало закон, подобные заявления редко давали результат. Но это не отменяло того факта, что Брагин был в опасности, и что он чувствовал себя ответственным за его безопасность, за его жизнь.              Он сильнее прижал Юру к себе, его рука скользнула по влажной спине, чувствуя каждый изгиб мышц. Это было не требование, а скорее молчаливое обещание, которое не нуждалось в громких словах.              — Я понимаю, Юр. Понимаю, что бессмысленно, — голос Миши был успокаивающим, почти шепотом, но в нем прозвучала стальная решимость, не оставляющая места для сомнений. — Но это не значит, что мы оставим это так. Просто… я хочу быть уверен, что ты в порядке. Что с тобой всё действительно в порядке. Неважно, будут заявления или нет, мне важно, чтобы ты был цел. Я же… — Миша запнулся, ища слова, которые могли бы выразить всю глубину его чувств, не переходя на слишком эмоциональный тон. — я хочу, чтобы ты был в безопасности, ты знаешь.              Брагин на мгновение прикрыл глаза, словно устал от этой темы, от этой тревоги, которая, несмотря на его спокойствие, висела в воздухе, словно невидимая пелена. Мише показалось, что он уловил легкую, едва заметную дрожь в его ресницах, но это могло быть и игрой света. Он чуть отклонил голову, позволяя Мише крепче прижать его к себе. На его лице не было видно никаких явных эмоций, но Шибанов почувствовал легкое, едва уловимое движение под пальцами — это было не сокращение мышц, а скорее глубокий, почти незаметный выдох, словно Юра сбрасывал невидимую тяжесть, что-то, что он держал внутри. Когда он снова открыл глаза, они все еще оставались отстраненными, но в них появилось что-то, напоминающее глубокую усталость, которую Брагин так тщательно скрывал за своей профессиональной маской. На мгновение Мише показалось, что он видит в них отголоски пережитого, но это чувство быстро исчезло.              — Я в порядке, Миш, — повторил он, его голос был абсолютно ровным, почти монотонным, словно он перечислял пункты плана, а не говорил о пережитом покушении. Ни тени дрожи, ни намека на боль. — Все прошло. Сейчас все… затихло. И я… я уже все для себя решил, еще много лет назад, — в его словах прозвучал легкий, едва заметный оттенок окончательности, словно он поставил точку в этом вопросе. — Тебе не стоит волноваться. Сейчас важно другое, — Юра сделал небольшую паузу, словно пытаясь перевести разговор на более привычные, контролируемые рельсы, очерчивая границы дозволенного. — Нужно будет поехать, кое-что проверить. А пока… — Он чуть повернулся в объятиях, мягко касаясь губами волос Миши, словно давая понять, что этот жест — ответ на его заботу. — Я хотел съездить в отдел, пока, — Брагин замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. Пока что? Пока в отдел не пришел Шевцов — вряд ли Сергей объявится там раньше обеда, если вообще объявится. Пока другие не почуяли его слабость — звучит так, словно ему было чего бояться, — пока время есть.              Юра наконец мягко отстранился от объятий Миши, но не резко, словно давая понять, что этот момент близости был важен. Он поднялся с кровати, его спина, обтянутая полотенцем, на мгновение заслонила утренний свет. Шибанов смотрел на него, чувствуя, как внутри него кипит невысказанная тревога, которую Юра так упорно пытался унять своей кажущейся безмятежностью. Он понимал, что Брагин не хочет обсуждать это, не хочет показывать свою уязвимость. Это было в его характере — справляться со всем самому, замыкаться, защищая других своим спокойствием. Он сжал одеяло в кулаке, ощущая горячее желание встать, подойти к нему, обнять, чтобы убедиться, что он действительно цел, не только физически. Но он удержался. Он знал, что Юре нужно его молчаливое принятие, а не навязчивое беспокойство. Пока. Шибанов медленно опустился обратно на подушку, его взгляд продолжал следить за Юрой, который уже вытаскивал из шкафа свежую одежду. Солнечные лучи пробивались сквозь окно, играя на влажных волосах Юры, превращая их в золотистый ореол. В комнате снова наступила тишина, наполненная лишь легким шорохом ткани и стуком сердца, которое продолжало биться в унисон с его невысказанным обещанием быть рядом. Он сбросил халат, и Миша невольно залюбовался его сильной, подтянутой фигурой, каждой мышцей, каждым изгибом. На его теле не было видно ни ссадин, ни синяков — внешне он был безупречен. Это успокаивало, но лишь отчасти. Брагин быстро надел боксеры, затем темные джинсы, ловко застегивая пуговицу. Его движения были отточенными, привычными, лишенными какой-либо суетливости. Затем он накинул на плечи серую рубашку, которая идеально сидела на его худых плечах. Он даже не взглянул в зеркало, словно был абсолютно уверен в своей безупречности, или просто не видел в этом необходимости. Наконец, Юра обернулся. В его глазах по-прежнему читалась усталость, но она была спрятана за привычной профессиональной маской. Он мельком взглянул на Шибанова, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто безразличие — там промелькнула легкая, почти неощутимая теплота, словно Брагин признавал, что Миша все еще здесь, все еще беспокоится, и это… это не было лишним.              — Ты идешь пить кофе? — спросил Юра, его голос звучал уже бодрее, словно он окончательно стряхнул с себя остатки сна и тревог. Он не ждал ответа, уже направляясь к двери. — Или предпочитаешь завтрак в постель? Извини, сегодня без этого. — В последней фразе проскользнула едва заметная, игривая нотка, словно он пытался отвлечь его от тяжелых мыслей, вернуть их в привычную, спокойную рутину. Это был его способ показать заботу, не вдаваясь в болезненные детали. Миша поднялся, сбрасывая одеяло. Тема была закрыта, по крайней мере, на данный момент. Он понял, что Брагин все еще не готов обсуждать это прямо сейчас, и навязываться было бы только хуже. Но это не означало, что Миша перестал бы наблюдать. Он будет рядом, даже если Юра будет отталкивать его, убеждая, что все нормально.              — Нет, я сейчас, — Миша улыбнулся, поднимаясь с кровати. — Завтрак в постель звучит соблазнительно, но мне нужно размяться. Да и… — он бросил на Брагина долгий, значительный взгляд, — мне нужно убедиться, что ты не начнешь заниматься самодеятельностью.       

      ***

             Утро просачивалось в комнату с упорной, назойливой медлительностью, подобно влажному туману, проникающему в заброшенный погреб. За окном, за толстым слоем пыли, давно осевшей на грязных, давно не мытых стёклах, город просыпался, но его пробуждение оставалось для Сергея отдалённым, невнятным гулом, доносящимся из чужого, не имеющего к нему отношения мира. Тёмно-синие сумерки, упрямо державшиеся до самого рассвета, не спешили отступать, уступая место лишь тусклому, безнадёжному свету серого, промозгло-осеннего дня. Даже редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плотные, пыльные занавески, не могли рассеять густую, тяжёлую тьму, висевшую в воздухе, пропитанном запахом застоявшейся пыли, затхлого кофе и призрачной, горечи. Будто горечи утраты, которая, подобно липкой паутине, оплетала всё вокруг, превращая комнату в удушливый кокон из забытых вещей и невыплаканных непозволительных слёз отчаяния. Комната, казалось, сама по себе дышала этой горечью, впитывала её в свои обветшалые стены, в потёртый ковер, в провисший, давно не чищенный диван. На полу валялась смятая книга, пожелтевшая от времени, лежала рядом с пустыми бутылками из-под минералки и окурками — молчаливыми свидетелями бессонных ночей, проведённых в глубоком, оцепеневшем молчании. Запах табака, старый, едкий, смешивался с сыростью, проникающей из щелей старых оконных рам, создавая тяжёлую, давящую атмосферу. Старые, потрескавшиеся обои отслаивались от стен, напоминая потрескавшуюся кожу старика, уставшего от жизни. Потрёпанный кожаный диван, провалившийся посередине, стоял как немой укор заброшенности, как и старый телевизор, заваленный стопкой запылённых дисков, и полки, уставленные книгами, которые Сергей не открывал уже многие месяцы. Пыль покрывала всё ровным, серым слоем: поверхности мебели, книги, даже сам Сергей казался покрытым этой серой пеленой, словно пыль пыталась поглотить его целиком, забрать в своё беспамятное царство. По-хорошему нужно было заказать клининг и вовсе сделать ремонт, но Шевцову было все равно на подобные мелочи, а домой он приходил только провести ночь, и то не всегда. За три года в Волкове, он так и не смог взрастить вокруг себя хоть какой-то быт. Всё это казалось лишним, ненужным балластом в его застывшем, безжизненном мире, безмолвным укором его бессилия, его неспособности что-либо изменить. Даже любимый старый пистолет, лежащий на прикроватной тумбочке, выглядел безжизненно, как ещё один молчаливый свидетель его распавшейся жизни. Но даже так, окруженный рухлядью и словно постарев лет на десять за одну ночь, Шевцов не хотел просыпаться, вставать с кровами, просто открывать глаза. Он мог все еще находиться в этом призрачном вчера, когда Брагин хоть и лез в его дела, но все-таки был жив. Приняв новый день, Сергей фактически ставил точку в главе, имя которой «Юрка».              Пронзительный звонок Карташевича разрезал эту мертвую тишину, назойливо трезвоня три долгих минуты. Звук звонка, резкий и навязчивый, пронзил тишину, словно острый нож, и Сергей ответил, голос его был ровным, спокойным, безвольным, как запись с магнитофонной ленты, воспроизводящая заученную фразу приветствия. Они никогда не были близки, Ваня вообще казалось, что предпочитал не признавать появление Шевцова в местной управе, оставаясь верным своим авторитетам и не признавая авторитетов Шевцова, фактически занявшего его место — место главного авторитета в городе.              — Ты где там ходишь, я тебе с утра дозвониться не могу? — раздражение Карташевича тонуло в тяжёлой атмосфере комнаты, оставаясь едва заметным шепотом. Даже голос коллеги казался далеким и незначительным. Посмотрев на время, Сергей с удивлением заметил, что уже начало двенадцатого. На коллег было ровным счетом все равно, но срываться из-за своей обиды не хотелось, как минимум не сейчас. Последнее, чем Сергей мог себя добить это разрушить свой авторитет, показав слабость. — Тебя следак по делу мертвых девчонок на допрос вызывает, помнишь?              Шевцов медленно сел, его взгляд упал на собственное отражение в потертом зеркале — бледное лицо, глубокие синяки под глазами, отображали лишь маску принудительного спокойствия. Юра должен был вызвать его еще вчера. Но Юры больше нет. Эта мысль больше не вызывала никакого отклика. Просто ещё один факт в бесконечной последовательности бессмысленных событий. Его собственное отражение казалось чужим, призрачным, не имеющим ничего общего с тем, кем он был раньше. Это не было плохо, это просто… было. Вряд ли со стороны кто-то смог бы заметить этот излом на остатках души, но сам Сергей четко понимал — как раньше уже не будет. Будет «никак». Поэтому Шевцов даже не обратил внимание на то, что Ваня упомянул Брагина, значит, ничего не знал, тело еще не нашли, а может и не найдут. Зная своих людей, Сергей мог сказать, что те работали чисто и никогда следов не оставляли. Это хорошо, но пока это вызывало только чувство обиды. Он бы хотел… посмотреть на Юру в последний раз, осмелиться коснуться его. И пусть Сергей прекрасно понимал и знал, что в его душе не было никакой тоски или сожаления, это не отменяло желания увидеть его, теперь уже точно зная, что это конец, что человек, некогда всецело принадлежащий ему, теперь мертв.              — Какой следак? — Голос его был холодный, как закаленное стальное лезвие. В его голосе не было ни сомнения, ни колебания, только ледяное спокойствие. И пусть он злился, это было обвинение самих обстоятельств, обвинение Юры в том, что он слишком сильно пустил здесь корни, что даже после смерти он будет окружать его везде, подобно наваждению.              — Питерский. Че, снял шлюху — голова отключилась? — издевка Вани потерялась в затхлом воздухе комнаты, в густой тишине, пропитанной запахом забытых лет и невысказанных слов. И лучше бы Карташевич был прав, лучше бы все так считали и не знали, что за нить тянулась между Шевцовым и «Питерским следаком». Сергей и сам хотел бы не знать об этом. Не помнить, стереть, уничтожить.              — Какой следак? — повторил он, намеренно затягивая слово, наслаждаясь этим чувством отсутствия, этим искусственным покоем, который был его единственной защитой от невыносимой правды. Его спокойствие было ужасающим, искусственным, напоминая маску, прикрывающую пустоту, злость внутри.              — Питерский, Сережа, — Ваня ответил с той же безэмоциональной механичностью. — Брагин твой. И с ним какой-то новый мент, вроде оттуда же.       

***

      «Новый мент» оказался не таким уж и новым.              Миша Шибанов — весьма сообразительный парень, пусть и наивно верящий в победу правосудия и торжество добра. Сергей его почти не знал, пересекаясь в коридорах отдела, сложно было сказать, каким он был человеком. О нем хорошо отзывался Валера Исаков, что служило скорей положительным фактом, пусть его методы Шевцов не разделял, это было что-то, к чему следовало прислушаться. Одно время Сергей даже думал, что Мише просто нравился Брагин, раз тот постоянно крутился на совместных заданиях, встречался с Юрой на обеде и просто был тем, кто часто появлялся в поле зрения, словно специально набивался и просил, чтобы у них с Юрой совпали смены. Потом грешной мыслью он решил, что Миша у Исакова на «особом счету», вроде того, как он держал при себе Брагина, но быстро от этой идеи отказался, потому что она была совсем уж бредовой, Исаков говорил о нем как о собственном сыне, от чего появлялись другие шуточные идеи, что Шибанов и был его ребенком, потому что о родном сыне Валера почти не говорил, только вскользь упомянув, что он тот еще мамочкин сынок. В общем мнение о нем было положительным, но скорей насмешливым, чем серьезным, Сергей даже не предал его появлению особого значения. Шибанов без особого интереса изучал обстановку, в пол-уха слушая, что ему говорил Карташевич — крыса блять. — и вдруг резко посмотрел на него. Холодно. Зло. Словно что-то знал. Это Сергею по статусу было на него злиться, Шибанов влез в его дела три года назад, Шибанов вдруг возомнил себя спасителем следака, выдвигая ему обвинения еще и в том, что он «ужасно относился к Брагину на работе». Но Сергей не злился, скорей немного усмехался тому, сколько в парне было Исаковских черт. Следуя логике, молодой должен был перенять от него хоть что-то, но Юра будто наоборот делал все назло (Шевцов просто не понимал, что именно в этих отвратительных проявлениях они и были похожи, а еще в том, как Юра шел наперекор всем, как готов был удавиться, но не признать поражение, как использовал людей в своих целях, пусть Юра и делал это в рамках морального приличия). Сергей натянул будничное отрешенное выражение лица, кивнув в знак приветствия.              — Проснулся, — Ваня не скрыл, что его такая неисполнительность Шевцова злила, поэтому позволил себе колкость, которая скорей выражала общее напряжение ситуации. — Это подполковник Шибанов, приехал по двойному убийству.              — Да, мы знакомы, можешь идти, — Карташевича такое свойское отношение злило, но он подавил нервную усмешку, чтобы не ругаться с Шевцовым при посторонних, от чего Сергей еще уверенней посмотрел в сторону Шибанова, замечая, что тот точно так же ждал, когда они смогут переговорить тет-а-тет. Стоило Ване уйти, от былой вежливости Сергея не осталось и следа, — че, Юрку искать приехал?              От подобного тона Шибанов напрягся, вытянулся всем телом, расправил плечи и попытался всем видом показать, что провокация не сработала, но сложно было не заметить легкий проблеск злости в глазах. Миша помнил все, что о нем говорил Юра, что он ужасный человек, что он ни во что его не ставил, что он его презирал и ненавидел, от чего теперь это легкое «Юрка» резануло по слуху в два раза сильнее. Это была не ревность, но открытое опасение. От Шевцова пахло тяжелыми сигаретами, дождем и порохом, этот запах неприятно сковывал легкие, терзал горло. Потребовалось несколько секунд, чтобы сохранить самообладание и ответить что-то внушительней детских колкостей. Миша хотел его ударить, рассечь эту самодовольную ухмылку костяшками пальцев, чтобы Сергею было так же плохо, как и Брагину вчера. Вот только сейчас это не представлялось возможным, от чего Шибанов только сжал пальцы, обхватывая документы, которые Юра попросил занести в кабинет перед допросом. Вопрос самого факта допроса все еще оставался открытым, Миша чувствовал, насколько тяжело это ощущалось для Юры, но словно что-то, о чем он не осмелился бы спросить, могло объяснить все за два предложения              — Так что его искать, мы с ним час назад завтракали, — Миша совершенно не понял, что в этой фразе было особенного, раз Шевцов вдруг на секунду замер, снял маску своего спокойствия. Однако местоимение «мы» явно резонировало в сердцах обоих, и Шибанов не хотел думать почему. — В твоем кабинете переговорить можем? А то твой коллега так быстро ушел, что ничего толком не показал. Боится, что ли?              Фамильярное отношение прошло мимо ушей, ровно как и все, что было после. Сергей медленно перевел взгляд в другую сторону коридора, замечая его. Юрку. Серьезного, чертовски серьезного, но с глазами полными невысказанной обиды. Его силуэт был очерчен тусклым солнечным светом, и Шевцов даже подумал, что ему мерещится, что и Миши тут нет, и Юры нет, и что он просто наконец-то смог уснуть. Но Брагин был жив. Гад. Шевцов с трудом удержался, чтобы не подойти первым ближе, чтобы не прикоснуться к следаку, чтобы не показать, что он волновался, что для него это что-то да значило. Юра шел нарочито медленно, будто правда призрак, но, стоило ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, Сергей почувствовал шум его дыхания, внимательно посмотрел на ветровку на худых Брагинских плечах — Мишина, запах его одеколона — того самого, сладкого — смешался с чем-то другим, терпким, даже кислым — Мишиным. Неужели правда вместе, или Шибанов просто так его оберегал? Но как бы он не старался, не мог увидеть Юру ни с кем рядом, молодой всей душой и телом принадлежал когда-то ему, и теперь осознание, что он променял его на кого-то другого душило. Да и на кого? На Шибанова? На этого… ментеныша. Отвратительного в своей правильности, мягкости и сговорчивости. Все, что до этого Сергей знал о нем было помножено на ноль — Шибанов моральный урод, заявившийся на его территорию, забравший то, что принадлежало ему. Миша не только забрал его место начальника отдела три года назад, написав с десяток служебок (наверняка под Юрину диктовку, теперь Шевцов знал это точно, эти Брагинские нотки ему не мерещились), Миша забрал себе Юрку — его Юрку — и намного раньше, чем три года назад. Сергей демонстративно показал самодовольную усмешку, скрывая дикое желание вцепиться кому-то в горло, задушить своими же руками, подобно какому-то дикому зверю защищающему свое. Это нельзя было назвать ревностью, ведь Брагина он больше не любил, но оставалось чистой злостью за то, что у него вообще кто-то появился — да еще и кто-то настолько пустой, ниочемный, жалкий. Кто-то в разы хуже Шевцова. Но все же Юре он приветливо улыбнулся, замечая, как молодой обиженно сщурился, отведя взгляд.              Даже если так, Шевцов в глубине души был, кажется, рад, что Юра был жив, что впервые его люди не выполнили поручение достойно. Шибанов справа от него все еще раздражал, все еще хотелось заставить его уйти, остаться с Юрой наедине, возможно, рассказать, что он на самом деле чувствовал. Только Сергей четко знал — молодой не поймет, не захочет понять, что он не думал его убивать, что он не мог вести себя иначе, что он понимал — Брагину плохо от его поведения, но он просто не могу иначе, не умел. Тогда Сергей считал себя идиотом, позволяющим молодому слишком много, буквально опекая его от всех проблем, возможно, в ущерб его личностному росту, но Сергей просто не хотел по-другому, чувствовал, что так Юре было лучше. Юра попал в его повиновение, наверное, в наказание, чтобы молодой понял — не его этой в оперативниках по улицам бегать, но очень быстро стало понятно, что наказание это для Шевцова, для его резкости и своенравности. По-видимому, идиотом Сергей был и по сей день. Ведь сейчас, стоя рядом с Юрой — повзрослевшим, самостоятельным, отстраненным и холодным, Шевцов мог сказать, что тогда был влюблен. Негласно, по-своему, тайно даже для себя самого, потому что до последнего не хотел признавать, что молодой верёвки из него вил, влиял больше безопасного минимума, но все же влюблен. И он мог четко утверждать — это все полнейший пиздеж про чувство окрыленности и легкости от любви. Любовь его душила, вязала по рукам и ногам, не давая вздохнуть, лишая воли и холодного рассудка.              — Доброе утро, Юр, — пусть Брагин скажет хоть что-то, что-то похожее на себя прежнего, но только пусть не молчит, напоминая своей холодностью самого Сергея, по ощущениям Шевцов не смог бы этого пережить. Но Юра молчал еще несколько секунд, стараясь совладать с собственным страхом и злостью, желанием опуститься до уровня Шевцова, ударить его, убедиться, что он мертв, самому пустить пулю в лоб, наблюдая, как кровь медленно стекала бы по лицу. Но Миша был рядом, Миша обещал, что не оставит, что они в безопасности, и это позволяло выпрямиться в плечах, посмотреть уже без злости, скорей устало.              — Утро было час назад, сейчас день, Серёж. Ты опоздал.              А какой гордый… Сергей едва заметно прикусил щеку с внутренней стороны, наблюдая за тем, как Брагин звенел ключами, открывая дверь в кабинет. В его черт возьми кабинет! Это даже смешно, как Юра без задней мысли распоряжался тем, что принадлежало ему.       И не важно, будь то сердце или рабочее пространство.

      ***

      Брагин сидел, словно вырезанный из мрамора, строгий, далекий. Три звезды на его погонах чуть мерцали, отражая скупой свет лампы. Шевцов, сидя теперь не на своем привычном месте, впервые за долгие годы заметил, какие у Юры выразительные глаза. Холодные, пронзительные, почти серые от окружающего света, они были прикованы к строчкам документов. Сергей ловил себя на мысли, что в первый раз всерьез рассматривает эти глаза, запоминая каждое едва заметное вкрапление темно-синего в сером. В них читалась усталость, резкая, как осколок стекла, раздражение, глубокое, как морская впадина, и злость, сдерживаемая с огромным усилием. Но, сколько бы Шевцов ни всматривался, в этом внимательном, пронзительном взгляде не было ничего, что относилось бы к нему. Ни единой искры, ни тени эмоции, ничего, что указывало бы на хоть какое-то взаимодействие. Полное, абсолютное, и от этого до мурашек страшное игнорирование. Сергей горько усмехнулся. После всего, что связывало их, после бури, пронесшейся между ними с силой урагана, такое безразличие казалось не просто странным, а кощунственным. Это было… неправильно. Это было словно не в его характере — вот так игнорировать, не поддаваться на провокации и просто спокойно реагировать на малейшие раздражители. Все это наталкивало на не самые приятные мысли о том, что Сергей Брагина совсем не знал. Точнее нового Брагина. Того, с кем они почти не разговаривали, а если и начинали диалог, то он заканчивался скрытой ссорой, где они явно хотели придушить друг друга во время общения. Того, кого он больше не мог касаться, не мог гладить по волосам, не мог сжимать в крепких объятиях, не мог слышать забитое сердцебиение, не мог видеть его смущенного взгляда.              Молчание затягивалось, густое и липкое, как смола. В тишине только тиканье часов отсчитывало секунды, каждая из которых казалась вечностью. Сергей, с силой сжимая ключи от машины в пальцах, вдруг почувствовал, что терял контроль, что в прямом смысле заново терял Юру. Вот он здесь, осталось руку протянуть, и Шевцов смог бы ощутить шелковистую ткань кителя, но все это ускользало из пальцев, стоило проявить чуть больше контроля или надавить, и все рушилось. Их отношения с трудом считались нормальными, да и с трудом считались отношениями в принципе, они никогда не были друзьями и никогда не стали бы, но все же, только обретя его снова, глупо было лишаться его вот так… резко.              — Юр, — прозвучал его голос, ровный, но с едва уловимой вибрацией. Слова казались натянутыми, словно струны, готовые вот-вот лопнуть. — Ты ничего сказать не хочешь?              Вопрос висел в воздухе, не требуя ответа, но в нём скрывалась вся бездна невысказанного, вся боль, вся неразрешенная драма. Сергей смотрел на Брагина, на его неподвижное лицо, на холодные, голубые глаза, и понимал: он получил свой ответ. Он был в этом молчании, в этом безразличии, в этом ледяном игнорировании. И эта правда была куда более болезненной, чем любая исповедь.              — Повторить тебе пятьдесят первую? — Брагин вдруг поднял на него взгляд, впервые не показывая в нем ни капли обиды или тоски. Мишин голос звучал в голове громче чем собственные мысли. «Я буду рядом, тебе не нужно бороться в одиночку, я возьму все на себя, он больше тебя не тронет».              — Юр, я не об этом, — все еще терпеливо продолжал Сергей, даже не злясь этой Юриной правильности. Пусть говорит все, что угодно, только не уходит от ответа.       — Вы имеете право не свидетельствовать против себя, своей жены, семьи, близких, — Брагин старался придерживаться заготовленной речи, которую он до этого целых полтора часа репетировал в машине и во время завтрака, чтобы раньше времени не назвать все пароли и явки.       — Юр, я знаю! — Звук с которым ладонь ударилась о стол наверняка был слышен в коридоре, но Брагин не шолохнулся. Вот это уже начинало злить.       — Хорошо, — Юра посмотрел мельком на часы, касаясь холодными пальцами циферблата, замечая краем глаза, что в кабинет зашел Шибанов. Вдохнул. Миша сел рядом. Коснулся под столом его колена, легко, без какого-то намека, в жесте поддержки. Выдохнул. — Время двенадцать сорок восемь, двадцатое сентября. Сергей Николаевич, вы понимаете в рамках какого уголовного дела вас допрашивают?       Шевцов с трудом сдержал смех от такой серьезности, как только Брагина не разрывало от такого гонора? Он еще раз посмотрел на Шибанова, замечая, с какой ненавистью тот смотрел на него. И что ему только наплел Юрка? Наверняка про холодное отношение на работе, про долгие одинокие ночи из-за вечных задержек на работе. Бред. Даже если сейчас у них с Мишей были какие-то отношения, неужели Брагин теперь готов был это терпеть? Это было как-то даже несправедливо и до странного щемления в душе обидно.       — Нет, Юр, если честно, нет. С тобой мы давно все решили, да и с твоим, — Сергей замолчал в попытках подобрать точное определение их отношениям, чтобы оно звучало достаточно точно, но и не предвзято. Теперь у Брагина было имя, был вес, намеренно конфликтовать с ним глупо. — приятелем мы вроде тоже вопросы все уладили. Как, кстати, мое место, справляешься?       — Не жалуюсь, — вдруг с явным спокойствием отозвался Миша, хотя Шевцов ожидал, что ментеныш вообще будет молчать. Забавно.       — По двойному убийству. Следствию необходимо уточнить некоторую информацию для полной картины.       — Да, вспомнил, — Брагин скрипнул зубами, ломаясь записать в протокол, что допрашиваемый отказывался от дачи показаний. Шевцов откинулся на спинку кресла, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки и даже облокотился на стул слева от себя. Казалось, что еще немного, и он спросил, не нашлось бы у кого-то здесь зажигалки, чтобы закурить. — Но я в расследовании лично не участвовал, думаю, тебе это известно. Могу назвать имена следственной группы, они скажут больше.       — Нет, нужна информация именно от вас. Их мы тоже допросим, не переживайте, — Юра заметно напрягся, сжимая в пальцах ручку — будничный жест, но знающий человек сразу поймет, что за этим крылось раздражение и волнение, страх. — Где сейчас находится Максим Якутин?       — Макс?

***

      Максим Якутин. Именно с его переводом все и испортилось. Темноглазый брюнет ростом чуть ниже Юры, появившийся спустя пару месяцев после того, как у них с Шевцовым только все стабилизировалось, и Сергей был по Юриным ощущениям максимально близок к тому, чтобы наконец-то прямым текстом сказать о своей любви. Максим Якутин — последний урод, свалившись как снег на голову, точнее приехавший из провинциального Архангельска в культурную столицу, попадая сразу к ним в отдел. Когда-то в управе Брагин слышал, что к полковнику Шевцову посылают либо весьма одаренных, либо полных придурков, чтобы напугать и вытравить из профессии. Долгое время Юра полагал, что был весьма одаренным, спустя пару месяцев он понял, что его относили к касте полных придурков. Но полковник Шевцов ведь так не считал, как минимум так думал Юра. Полковник Шевцов, Сергей Николаевич… Серёжа, он же… его любил, Юра видел это в каждом действии, каждом едва ли нежном слове в его адрес, он до слез хотел, чтобы желаемое стало действительностью. Вот только с появлением Якутина все пошло прахом, вера в собственную уникальность и особенность в глазах Сергея рассыпалась сквозь пальцы, потому что к Максиму он относился точно так же. Так же оставался после смены на стрельбище, так же отзывался о его успехах — даже больше — и — Юра точно знал! — так же целовал его за закрытыми дверьми кабинета.       Брагина душило от ревности и осознания, что собственные иллюзии трещали по швам.       Это нечестно-нечестно-нечестно!       Юра не знал почему, но четко это чувствовал — несправедливо, это же все его: грубый спокойный голос на ухо во время учебной стрельбы, теплые и временами нежные секундные касания рук, разговоры после обеда, обсуждение дел в разработке, хриплый смех над какими-то рабочими глупостями. Дозволение обращаться просто по имени. На равных. При всех. Почему-почему-почему! Брагин час ходил кругами по кабинету и не знал, как теперь смотреть Сергею в глаза. Но ведь Шевцов не забрал у него дубликат ключей от своего кабинета, не забрал ключи от квартиры, не сказал больше не появляться, прошлую ночь они провели вместе, значит между ними все было так же. Сергей так же сжимал его бедра, так же притворно нежно целовал челюсть, держал за волосы. Все же было как раньше, все же было хорошо.       — Серёг, — дверь открылась без стука, и Юра с трудом удержался от того, чтобы резко обернуться, встать с кресла, и просто выпрямился, вольно устраивая локти на столе. В кабинет зашел Макс.       — Его нет, — со всем раздражением ответил Юра, выдерживая этот темный взгляд на себе. Он Якутина ненавидел, он этого не скрывал. Будь его воля — Юра бы помыкал им, заставлял делать самую скучную и нудную работу, заставлял бы рыться на мусорных полигонах в поисках старой газеты или допрашивать десяток пьяных бездомных. — Иди. — Брагин хотел сказать «иди отсюда», но не успел, Якутин перебил его странно-доброжелательным вопросом.       — А ты не знаешь, когда будет? Он просил зайти утром, но я не знаю, — Максим вел себя так, словно они друзья. Вот только даже коллегами Брагин их считал скрепя сердце.       — Знаю. — Отрезал он, вставая с кресла и подходя к двери, очерчивая территорию, заставляя уйти, оставить в покое то, что принадлежит ему. — Он еще спит, поздно вчера закончил. Я передам ему, что ты заходил. — Был бы здесь Сергей, он бы шикнул на него за то, что в своей речи он чуть ли не прямым текстом сказал, что они достаточно близки, что они провели ночь вместе. Но Сергея здесь не было, и Юра был в шаге от того, чтобы запретить Якутину на пушечный выстрел приближаться к ним. — Иди.       — Ладно, что ты так завелся-то, Юрка? — Макс рассмеялся, уходя к себе на другой конец коридора.       Юра захлопнул дверь, закрывая ее изнутри. Урод. Полный урод. Якутин, не Сережа. Кто дал ему право обращаться к Шевцову по имени на работе? Даже Юра не мог так делать, а этот… Серёга. Брагин сжал ручку, чтобы побороться с собственым желанием кинуться вслед и силой получить ответы на все пугающие вопросы. Что между ними с Шевцовым? Что Шевцов ему говорил? Шевцов спит с ним? Кто просил этого Якутина вообще появляться в их жизни. Среди сотни отделов города его угораздило попасть именно сюда. Это вилось клубком мелких змей в животе, разрывая и не давая вдохнуть. Брагин снова сел в кресло, немного откидываясь назад и отворачиваясь в сторону окна.       — Ты чего здесь? — Через час раздался голос Шевцова сразу после того, как щелкнул замок двери. В вопросе не было раздражения, но и какой-то нежности тоже, просто спокойствие. Юра встрепенулся, повернулся в сторону мужчины, пытаясь понять, что у него на уме. Даже не злился, значит все хорошо, наверное. — Со вчерашним отчетом закончил что ли?       — А, да, — Юра сонно глазами заморгал, вызывая у Шевцова легкую насмешку. С утра ждал? Дурной. Но такой по-хорошему смешной с растрепанными волосами и мятым воротом рубашки. Сергей забал у молодого из рук протянутый файл, мельком прочитал, скорей для виду. Дело-то плевое, дал его Юре чтобы до реальных угроз не допускать пока, пусть в бумагах роется, ему это всяко по статусу ближе. Хотелось послать его на реальное задержание, но рано, убьется. Шевцов бы себе этого не простил.       — Ну молодец. Молодец, хвалю, — у Брагина от этого легкого касания спины в поощрительном жесте все внутри замерло на секунду и раскрутилось с удвоенной силой. Казалось еще немного, и он начал бы биться током от того, как правильно это ощущалось. А через секунду создание пробило пулей — Якутина он так же касается? Юра отдернулся, собираясь уйти, — ты чего?       Брагин молчал, а Шевцов не спрашивал больше ничего. У Юры были красивые холодные глаза, он часто прятял в них обиду о которой, даже если Сергей и спрашивал, Юра не говорил. Он не собирался допытывать, потому что и без того забот под конец месяца было полно, еще и Якутин смешал все карты, вынуждая как-то вклинивать его в уже слаженный коллектив. Но стоило отдать должное — работал нормально. Наверное, Брагин просто ревновал, но Сергей совсем не понимал с чего тот это взял, а прекращать делать обычные рабочие вещи из-за ревности практиканта он не собирался.       — Ничего, — Юра так резко встал, ответил с надрывом. Ревнует. Точно ревнует. Шевцов на это только расслабленно улыбнулся на секунду, просто оценивая, насколько это было серьезно. Брагин часто дулся на ерунду и сам же говорил, что он не хотел это обсудить, значит понимал. А после четырех часов сна за два дня это оказалось последним вопросом, который Сергей хотел обсуждать. Может он согласился бы всерьез отнестись к Юриным страхам, но в другое время, хотя бы после чашки двойного эспрессо и еще пары часов сна, которые сейчас казались роскошью, — заходил этот… Якутин.       — Уже? — Что значило это «уже»? Юра наблюдал за тем с какой легкостью Шевцов смотрел на наручные часы, немного нахмурился, подзавел механизм. Ему что все равно? Совсем-совсем? Брагин поджал губы, пытаясь успокоиться. Ничего плохого же не случилось, это их работа… Но все равно от этого чувства хотелось кричать, плакать и бросать вещи, чтобы хоть как-то выплеснуть эмоции. — А… блять, часы отстают. Ясно, спасибо. Юр, — Шевцов скованно зевнул, проводя ладонью по лицу, — позовешь его, когда назад в кабинет уйдешь?       — Ладно, — то, как Брагин обиженно свел брови почти что умиляло. Шевцов притворно удивился, а после и вовсе отвернулся, возвращаясь к работе. — Это все? — Что «все»? Сергей бы хотел, чтобы это было все, но предстояло еще много дел, о которых Юре знать пока не стоило. Молодой выглядел так обиженно… он бы не понял, расстроился бы еще больше.       — Нет, — сердце Юры пропустили удар, еще один, на третий снова забилось. Неужели правда все себе придумал? Он с трудом сдержал обнадеживающую улыбку, — можешь Максу потом объяснить, как служебки заполнять, а то у меня тут совсем запара. Ты бы очень помог.       — Ладно, — Брагин все еще выглядел обиженно, но Сергей сделал все, на что сейчас был способен в своем состоянии. Как бы грубо по отношению к Юре это не выглядело, но пока ему важней было закрыть период без висяков, а не разбираться с беспричинной и глупой ревностью молодого. Если Брагин сам себе все надумал и не хотел признаваться что конкретно, пусть сам и варится в этом, у Шевцова дел по горло. — Пока.       — Пока, — в усталом недоумении отозвался Сергей, от чего Юра еще больше запутался в собственных чувствах. Эмоции Шевцова и их причины для него всегда были тайной, но сейчас сложно было даже предположить, что у него на уме. Юра закрыл дверь, предвкушая, как будет душить в себе ненависть, объясняя Якутину элементарные вещи. Потому что Сережа его попросил, потому что он ему, кажется, доверял.

***

      — Не знаю, — просто ответил Шевцов, не сразу понимая, зачем Юра вообще спрашивал. Посвящать его во все тонкости их общения не хотелось теперь уже из принципа. Если следак вызвал его на допрос только чтобы узнать, спал ли он тогда с Якутиным, значит действительно Юра все еще обиженный ребенок. — Кто я ему, чтобы он мне отчитывался? Да и при чем он тут вообще, Юр?       Брагин с какой-то даже строгостью посмотрел на него, просто записывая в протокол короткое «нет», поздно задумавшись, а зачем он вообще спрашивал. Потому что мог? Наверное. Миша раньше говорил, что им с Шевцовым надо просто обсудить все, чтобы Юра смог спокойно жить без постоянных «почему?» и «за что?». Но Шибанов ошибался, Юра не хотел с ним говорить, он хотел только допросить, прижать, показать, что теперь он главный, что по его правилам они будут играть всю оставшуюся жизнь. Юра хотел его уничтожить, но не убить — разрушить все замки из песка, оставить на душе такой след, чтобы даже перед смертью, последнее, о чем подумал бы Шевцов, был бы он, Юра. Шибанов говорил, что такая жажла мести когда-то его погубит, но пока Юра только чувствовал, как она давала силы существовать. Миша просто не знал, что было между ними, и теперь, сидя рядом с Шевцовым, Юра чувствовал, что и не хотел бы, чтобы он узнал это прямо сейчас.       — Хорошо, — Миша рядом внушал уверенность, давал надежду на собственное спокойствие, в конце концов все же давно закончилось, Сергей давно про него забыл, он его ненавидел, от чего теперь его собственные переживания ощущались еще острее. Его так корежило от панически сильной ненависти к фактически чужому человеку, — а что с украшениями погибшей Смирновой? С какой целью они были подброшены на место обыска?       Сергей удивился, но виду не подал. У него и не было цели мешать Юре карты, скорей интереса ради посмотреть, что тот будет делать. Брагин, как ему рассказали, забавно закатывал в раздражении глаза и вел себя так, словно тут самый умный. Да, это было в его стиле. Не было бы здесь Шибанова, он бы сказал Юре, что думает, может быть даже пошутил бы что-то, но вот так компромитировать Брагина перед нынешним… сожителем? Кто они вообще друг другу? Сколько бы Сергей не смотрел, понять так и не смог. Еще пятнадцать лет назад он утвердился в своих рассуждениях, что Юра Шибанову хотя бы прельщал, возможно, сейчас он был даже влюблен. Это было даже забавно. В девяти из десяти случаев, если Сергей брал молодого с собой на оперативные действия, Шибанов оказывался рядом хотя бы на пять минут, и ментенка было даже жалко. Юра всех его вздыханий будто бы не замечал, так концентрируясь на том, чтобы заполучить его — Шевцова — внимание. Любовный треугольник у них едва бы вышел, оглядываясь назад с высоты своего жизненного опыта, Сергей мог бы сказать, что тогда следовало указать Мише, что Брагин его ухищрений не стоил, даже не из ревности, а потому что Брагин — тот Брагин, которого он лично знал пятнадцать лет назад — не лучший объект для воздыханий.       — Насколько клишировано будет сказать, что я не знаю, о чем ты говоришь? — Три. Два. Один. Бах. Брагин, которого он знал, должен быть потерять последнее самообладание. Юрка уже десять раз успел бы психануть и наляпать кучу ошибок своим волнением. Неужели правда так изменился? — Да, я был на обыске, но просто потому что все остальные либо были заняты в других операциях либо сидели у тебя в допросной. Буду откровенен, я понял, по какому делу обыск только спустя полчаса после начала.       Следующий вопрос Юра задать не успел, и, может, ему с этим очень повезло, потому что выглядел он достаточно раздраженным, чтобы сделать весьма логичный вывод о том, что он уже был на грани. Шевцов так и не понял, с какой целью Карташевич попросил следака выйти, но долго думать об этом не пришлось. Миша, кажется, порывался пойти с ним, но после настойчивого «останься» успокоился. И в том, как Юра мягко коснулся его руки, Сергей смог углядеть все ответы на свои вопросы. Спят. Точно спят.       — Ну и как он? — Шутки ради спросил Сергей, относясь ко всему происходящему как к какому-то диковинному представлению. Первый акт подошел к концу, настало самое время спросить мнение зрителей. Шевцов с трудос сдержал смех, замечая, как озлобленно на него посмотрел Миша, будто ему предложили Юру зарезать, а не просто почти что дружески поинтересовались, как у него дела. Как же Юра ему вдлабливал доктрины о том, что он — монстр и последняя сволочь… это даже могло быть обидно. Но потом. Сейчас это смешно.       Шибанова от вопроса воротило. Почему-то это прозвучало так, словно у них к Сергеем было что-то общее, а Миша больше всего на свете хотел бы это общее никогда не иметь. Раньше он думал, что Шевцов просто очень идейный опер, требующий твердой руки и холодного рассудка, потом, когда Юра вернулся в управу уже в роли помощника следователя, узнал, что Шевцов был таким вообще всегда, от чего сложилось впечатление, что Сергей просто жестокий человек, с которым отпало желание пересекаться даже по работе.       — Кто и что? — Шибанов в бога не верил, но готов был молиться, чтобы Сергей говорил не про Юру, чтобы он оставил Юру в покое, чтобы больше ни одного скверного слова про Юру от него Миша не услышал. Но, заметив напускное спокойствие, Сергей, точно хищник какой-то, готов был вцепиться в него, чтобы получить ответы на все вопросы.       — Юрка, — довольно просто ответил Шевцов. Миша замер. Миша не хотел слышать, что будет дальше, — знаешь, мы же раньше были довольно близки. — Сергей встал, подходя к кулеру, будто совсем не понимая, что допрос еще шел, что хозяином положения теперь был Брагин. Миша стиснул зубы, пытаясь не сорваться на пустую ругань, — ну как вы сейчас. Он так изменился, представляешь?       Так же сладко он стонет, покорно принимая в себя всю длину, так же очаровательно он трепыхается от особо грубых касаний, так же сжимает горло и самозабвенно сосет, как и пятнадцать лет назад? Шевцов готов поклясться, что ни одна съемная девка не приносила ему столько удовольствия, сколько своими неумелыми ласками приносил молодой. Понимал ли вообще Шибанов, какой отзывчивый и любящий мальчик попал в его кровать? Сергей может и поступил не очень красиво по отношению к нему, но уж точно не хотел, чтобы Юрка совсем сломался. Юрке нужно было море любви и океан нежности, капля контроля и тонна заботы, едва ли не опеки. Сергей готов был предложить только львиную долю своей страсти и вагон неозвученного беспокойства, которое Юра считал недоверием. Понимал ли Шибанов, какого трепетного отношения к себе требовал Юрка?       Сергей коротко рассмеялся с того, как Мишино лицо не выражало совершенно никаких эмоций. Значит понял. Миша… Миша очень бы хотел не понять. Миша напряг кисть, готовясь ударить.