Опасное помешательство

Когда незнакомцы начали одаривать его случайными подарками и осыпать словами сострадания, Пур Ванилла, также известный как Беззаветный Отшельник, почувствовал скорее беспокойство, чем любопытство. Он не хотел связываться с их мирскими прихотями. Не хотел, чтобы его подначивали фальшивые похвалы и улыбки, от которых мутнело и в голове, и в теле. Он хотел быть один, и если даже этого простого желания вселенная не могла ему дать, то, пожалуй, ему лучше было бы просто умереть. Вечер, когда он встретил своего первого фанатика, был приятным. Он сидел в таверне, где обычно занимался гаданиями, убирая карты после долгих сеансов с путешественниками. Но уйти он не успел — к нему подошла молодая девушка с волнистыми белыми волосами, в поразительно синем платье и с приторно-сладкой улыбкой. Она взяла его правую руку — ту, в которой он держал карты, — притянула к себе и попросила погадать. Он был измотан, ужасно измотан, но её гетерохромные глаза пробудили в нём что-то, и он уступил. Она поведала ему весьма занимательную историю: прошлой ночью свирепые волки растерзали её мужа, и теперь она хотела знать, когда найдёт замену. Странный запрос, возможно, но далеко не самый странный — некоторые просили его гадать на темы куда более жестокие, с кровью, расчленёнкой и убийствами, о которых он предпочитал не вспоминать. Учтя её историю, он перетасовал карты и предложил вытянуть три. Девушка не торопилась, её минута раздумий превратилась в две. Пур Ванилла начал нетерпеливо сжимать и разжимать левую руку, что он часто делал под складками плаща. Прошло пять минут — а может, больше, он и сам уже плохо отслеживал время, — прежде чем она сделала свой выбор и раскрыла крайне неудачную комбинацию. Он уже готов был молча извиниться, но замер, увидев веселье на её лице. А затем, без предупреждения, она притянула его в объятия, засыпая уши чрезмерными словами благодарности. Это был первый раз, когда его кто-то обнял после плохого гадания. Впрочем, как и после любого гадания. Но он не стал долго об этом думать. В последующие дни эти личности стали появляться чаще, становясь всё смелее. Однажды утром, ещё до того, как солнце высунуло голову из-за горизонта, он отправился на западную поляну посмотреть на синих птиц. В прошлом ему нравилось наблюдать за птицами, и, преодолев худшие приступы меланхолии, он стал делать это чаще, чтобы забыться и укрыться от утреннего зноя — передышка от гнетущей тревоги. Однако, когда он прибыл, то заметил старуху у края лилового пруда. Это был первый раз, когда он увидел здесь кого-то. Он прошёл мимо неё, словно призрак, надеясь, что она не обратит на него внимания. К несчастью, она заметила его. Он быстро пал жертвой шквала её вопросов о его распорядке дня, хобби и прочих нелепых деталях его жизни, о которых ему сейчас не хотелось задумываться. Она сделала так, что синие птицы внезапно превратились в отличную мишень для его раздражения. Но не все были такими надоедливыми; один из них оказался довольно добрым. Был унылый день, когда он обнаружил, что у него закончились желейные ягоды. Эти ягоды были одной из тех редких вкусностей, которые он принимал как должное, живя в Криспи, и когда выяснилось, что в Бист-Исте они встречаются крайне редко, он был потрясён. К счастью, после того как он метался по городу в их поисках, словно одержимый, он нашёл молодую пару на окраине леса, продававшую их на своём убогом рыночке каждую неделю. Однако, будучи деликатесом, ягоды пользовались огромным спросом и раскупались всё быстрее и быстрее. Он стал медленнее, другие печеньки — быстрее, и иногда проходили недели, прежде чем ему удавалось достать хоть немного. На этот раз он твёрдо решил, что придёт туда до полуденного наплыва. Когда он проверил часы на шпиле, они показывали двенадцать тридцать. Он сказал себе, что успеет к часу. Он не успел. Прибыл на десять минут позже, и к тому времени пара уже разошлась. Это было не страшно. Он мог есть местную пищу и дожить до следующего дня. Однако его тело предательски ссутулилось, выдавая ложное равнодушие, когда он плёлся домой с пустой сумкой. По дороге какой-то жизнерадостный тип столкнулся с ним плечом. На лице Чистого Ванильного появилось раздражённое выражение. Он обернулся, в движении сквозила угроза, но другая печенька уже давно исчезла. Теперь он был не просто угрюм, но ещё и раздражён. Пройдя ещё несколько шагов, он внезапно ощутил, что его сумка стала тяжелее. Когда он заглянул внутрь, то увидел три крупные, спелые желейные ягоды, прижавшихся друг к другу. Это почти напугало его. Он никогда не думал, что добрые поступки могут довести его до такого раздражения. И всё же эти воспоминания захватили его, и он прокручивал их снова и снова, словно сыщик, выискивающий улики. Каждая встреченная им печенька имела пару безошибочно узнаваемых глаз — чёрных, синих и белых — глаз, способных разорвать душу невинного ребёнка. У каждой печеньки, несмотря на различия во внешности, были манеры избалованного мальчишки. Мальчишки, которого он знал слишком хорошо. И ему потребовалась целая неделя, чтобы осознать возможного виновника. Шэддоу Милк не стал бы говорить правду, если бы его спросили напрямую. Всё это казалось мелочным, жалким, пустой тратой времени, но он хотел знать, что тот скрывает. Что он скрывает о нём. Был крохотный шанс, что он ошибается, и тогда всё окажется напрасным. Но если он был прав, то мог получить ответы. Почему тот следил за ним? Почему помогал? Почему делал всё это под чужой личиной? И, возможно, именно эти мысли, преследовавшие его каждую ночь, в конечном итоге заставили его отправиться на поиски Зверя. Он составил план: завтра он отправится к Шпилю Всезнания и найдёт Шэддоу Милка. На следующее утро он взял с собой лишь плащ и посох и ушёл, как только солнце пробилось сквозь оранжевые облака. Некоторые горожане смотрели на него с недоумением и ужасом, когда он направлялся к Шпилю. Их реакция была оправданной: Шпиль был лабиринтом, доводившим обычных печенек до безумия. К счастью, Пур Ванилла не страдал от этого эффекта — одно из редких преимуществ его тёмного перерождения. И всё же сейчас он абсурдно использовал эту способность, чтобы искать того, кого должен был ненавидеть. Того, кто, по всем законам, должен был ненавидеть его. Вход в Шпиль был ещё более завораживающим, чем в его последнюю встречу с этим местом. Воспоминания о расставании с Белой Лилией пробудили волну горького сожаления, но он не позволил слезам пролиться. Листва стала гуще, увитая розами, маргаритками и маками, которые выбивались из трещин колонн и наполняли воздух медово-сиропным ароматом. Он задумался, кто ухаживал за этим садом жизни. Шёл, пока не почувствовал, как ногой задел металлический предмет. Опустил взгляд — на мостовой лежало ведро для полива. Он проследил за каплями воды и увидел фигуру, безмятежно стоявшую в тени дерева. Но прежде чем он успел приблизиться, она исчезла в Шпиле. Он последовал за ней. Когда Пур Ванилла стабилизировал дыхание в головокружительном пространстве Шпиля, фигура уже пропала. Он бродил без цели, поднимался и спускался по лестницам, пролетал мимо дивных статуй, сражался с призрачными монстрами, пока не оказался в странном коридоре с двумя рядами запертых дверей. С каждым шагом тёмный коридор словно пожирал его. С каждым шагом ему всё больше хотелось повернуть назад. Казалось, он будет идти вечно, пока не заметил одну дверь. Она была приоткрыта, а из-за неё пробивался слабый голубоватый свет. Был ли виновник внутри? Одним резвым движением он проскользнул в комнату. Тусклый свет едва освещал пространство, но ему хватало, чтобы разглядеть ровные ряды книжных полок и тщательно расставленные столы — в таком порядке, что по сравнению с этим остальная часть Шпиля казалась хаосом. В самом дальнем углу, спиной к входу, сидел Шэддоу Милк, лихорадочно записывая что-то в дневник. Пур Ванилла уже собирался объявить о своём присутствии, но случайно наступил на скомканный лист бумаги. Горя любопытством, он нагнулся, развернул его — и тут же застыл, парализованный шоком. Строка за строкой перед ним раскрывалась чужая запись о нём самом. Слова вонзались прямо в суть его существа: его прошлое, интересы, симпатии и антипатии… и его окончательное падение. Многое из того, что касалось его нынешней жизни, нельзя было узнать иначе, кроме как следя за ним, преследуя его. Но ведь он уже давно не видел Шэдоу Милка. Настоящего Шэдоу Милка. Оставался только один вывод. — Что ты здесь делаешь? — прогремел гневный голос, вырывая Пур Ваниллу из оцепенения. Лицо Шэддоу Милка было искажено яростью. — Я мог бы спросить тебя о том же. — Он крепче сжал лист. — Ты вёл обо мне записи. Зачем? — "Зачем?" — из его горла вырвался короткий смешок. — И с какой стати мне отвечать? У тебя нет права задавать вопросы после того, как ты вломился в мою комнату. — Дева, матрона и парень, — твёрдо продолжил он, пропуская мимо ушей упрямство Шэдоу Милка, звучащее как жалкий шёпот. — Это был ты, не так ли? Шэддоу Милк промолчал. Как странно. Он ожидал, что тот оттолкнёт его прочь или ответит язвительной репликой. Но он не сделал ничего. Пур Ванилла воспринял это как знак продолжать. Он сделал шаг вперёд. — Всё в порядке. — Он снова скомкал бумагу, схватил запястье Шэддоу Милка и вложил лист ему в ладони. — Мне всё равно. — Что? — Я ошибался насчёт тебя, — без обиняков заявил он. — Ты чудовище, но не такое чудовище, как я думал. После моего падения ты мог убить меня. Мог замучить. В каком-то смысле ты всё ещё это делаешь. — Шэддоу Милк поморщился. — Но не по-настоящему. Я бы даже сказал, что эта твоя одержимость, — он кивнул на скомканный лист, — почти трогательна. — Трогательна…? — эхом повторил Шэддоу Милк. — Ты считаешь меня слабым? Пур Ванилла моргнул. — Конечно нет. Я ещё ни разу не победил тебя в бою. — Не физически, идиот! — Шэддоу Милк зарычал. Прежде чем Пур Ванилла успел среагировать, его швырнули на пол. Он упал на спину, посох отлетел в сторону, плащ раскинулся под ним, напоминая пару сломанных крыльев. Шэддоу Милк оседлал его, безумная улыбка искривила его лицо. — Ты болен. Отвратителен, — начал он медленно, ядовито. — Тебе плевать, что печенька, разрушившая твою жизнь, записала каждую деталь о тебе в свой дневник. Тебе всё равно, насколько чертовски привлекательна твоя безразличность, насколько никто, кроме меня, не заслуживает твоего внимания. Ты ведёшь себя так, будто стоишь выше всех, хотя на самом деле пал так, так низко с пьедестала своего геройства. Ты действительно болен. Пур Ванилла не ожидал, что признание Шэддоу Милка прорвётся из него, словно вода, пробившая плотину, мощным потоком неотфильтрованных чувств. На мгновение он мог только смотреть на него в изумлении, его собственная маска хладнокровия дала трещину. Но что тревожило больше всего — его не обжигали ни одно из разъярённых слов Шэддоу Милка. Ему действительно было всё равно. Как и сказал сам Шэддоу Милк. Он осторожно проверил глубину его гнева. — Ты и сам выглядишь больным, — пробормотал он, голос лишь чуть громче шёпота. Что-то кольнуло. — Болен обожанием. Шэддоу Милк не ответил сразу, и на миг Пур Ванилла подумал, что перешёл некую невидимую черту. Затем, так же медленно, как его слова доходили до него, зверь ухмыльнулся, и две руки, подобно волчьим челюстям, обхватили его лицо. Пур Ванилла вздрогнул, но не пошевелился. Не сопротивлялся. — Что ж, — хихикнул Шэддоу Милк, — давай что-нибудь с этим сделаем, а? Он почувствовал, как в нём разгорается жар, и его ответственное, здравомыслящее сознание пришло в смятение, сталкиваясь с жаждущим, скандальным сердцем. Шэддоу Милк завёл руку за его шею, притянул ближе и прижался к его губам. Начал медленно, неуверенно, но вскоре осмелел; Шэддоу Милк с безапелляционной уверенностью разомкнул его рот, заставляя его извиваться, и выбора не оставалось — он подчинился. Он никогда не испытывал подобного желания, подобной греховной страсти. Они разрывались друг от друга лишь для быстрых, поверхностных вдохов, будто воздух был ядом, а их губы — противоядием. Он осмелел, ответил на пылкость Шэддоу Милка, и вскоре они то толкались, то тянули друг друга в хаотичной борьбе за власть, за справедливость, за месть. Но Пур Ванилла не мог сравниться с его движениями — с тем, как он дёргал его за волосы, как его язык исследовал каждый уголок рта. Он уступил, позволив Шэддоу Милку раскачивать его, словно прилив качает лодку в океане. Тело горело нестерпимым жаром, и наконец, он не выдержал. Отпрянул, задыхаясь и отчаянно хватая воздух. Когда дрожь в его теле утихла, осознание ударило его, как нож: он позволил Шэддоу Милку поцеловать его. Его пальцы пробежались по губам, а во рту всё ещё тяжело ощущались призрачные следы чужого языка. И тогда из глубин его груди, пробираясь сквозь двадцать железных прутьев и стен, что он воздвиг вокруг себя, выползло чувство, с которым он, казалось, никогда не должен был столкнуться вновь. Возбуждение.