С чистого листа

Новости во дворце Топкапы распространялись быстрее ветра. К утру следующего дня шепот о том, что Тео, новоприбывший раб, стал Ибрагимом по милости самой султанши, достиг каждого уголка гарема. Слуги шептались у колодцев, стражницы хмурились, а в гареме сплетни гудели, как рой пчел. Ибрагим шел по коридору, чувствуя на себе взгляды. Его новое имя гудело в ушах, как эхо, и он еще не привык к его весу. Он не искал милости, но Хюррем так скоро дала ему больше, чем он мог представить. Новое имя было как медаль — гордая, но тяжелая. Он почти чувствовал, как оно тянет его вниз, а может, возносит вверх — кто разберет в этом дворце? В небольшой комнате у внутреннего двора его ждали друзья. Юный Азиз подскочил с подушки, едва Ибрагим переступил порог. — Ибрагим? — воскликнул он, глаза сияли. — Это правда? Султанша сама дала тебе имя? Ибрагим кивнул, опускаясь на скамью. Его тело ныло после темницы, но он расплылся в лукавой улыбке, скрывая усталость. — Да, Азиз. Так она решила. Бейхан, калфа с цепким взглядом, скрестила руки, глядя на него с теплом, но и с тенью тревоги. — Ты быстро идешь вверх, — сказала она тихо. — Мне нравится, но будь осторожен. Здесь не любят тех, кто выделяется. Ибрагим откинулся назад, скрестив ноги с нарочитой небрежностью, и хмыкнул. — Осторожность? — переспросил он, подняв бровь. — Это для тех, кто боится упасть. А я, видишь ли, только что выбрался из ямы — буквально. Может, судьба плетет свои нити, и я тут главный шут в ее представлении. Азиз захлопал в ладоши, его смех зазвенел, разряжая воздух. —«Ибрагим»! Это же как в сказке! Что дальше — трон? Или хотя бы собственный конь? Ибрагим усмехнулся, но его мысли текли дальше. Это было только начало, и нити судьбы, что связали его с Хюррем, уже тянули его в неизвестность. Ему было забавно — до дрожи, до холодного пота на ладонях. Он вышел из темницы, как она когда-то, и это сходство пугало его, но и подстегивало. Что дальше? Стремительное возвышение или новый удар? Он не знал, но отступать было не в его правилах. *** День встретил гарем мягким светом, льющимся сквозь резные окна. В просторной комнате, где шелковые занавеси лениво колыхались на сквозняке, Ибрагим стоял у мраморной колонны, скрестив руки. Его новое одеяние— темно-коричневый кафтан из сукна с тонкой вышивкой — подчеркивал прямую осанку, а в карих глазах мелькала искра дерзости. Он спорил с младшим евнухом, голос его был резким, но уверенным. — Если ты ждешь, что я стану носить подносы и кланяться каждому крикуну, — сказал он, чуть приподняв бровь. — то лучше сам потренируйся. У меня другие дела. Евнух замялся, его щеки порозовели, но ответить он не успел. В комнату вошел Сулейман. Его широкие плечи были расправлены, шелковый кафтан цвета малахита подчеркивал стройную сильную фигуру, а темные глаза сузились, когда он заметил Ибрагима. Удивление скользнуло по его лицу — тонкое, почти незаметное, но острое, как укол иглы. Он остановился, его губы дрогнули в ироничной полуулыбке. — Тео, — начал он, голос был холодным, но с ядовитой мягкостью. — Не в темнице, смотрю? Кто же тебя выпустил? Неужели моя Хюррем решила побаловать собачку? Слуги гарема — несколько наложников и аги — замерли, их взгляды метались между двумя мужчинами. Один из них, крепкий, с короткой бородой, быстро отвёл взгляд, а другой, более молодой, опустил глаза, стараясь скрыть интерес к тому, что видел. Ибрагим обернулся, их взгляды встретились, и воздух между ними зазвенел от напряжения. — А вы что думали, цепи — это навсегда? — парировал он, голос был острым, как лезвие.—Может удивлены, что ваш приказ кто-то посмел отменить? Кто выпустил, спрашиваете? Хюррем султан, конечно. Кто же еще? Кстати, госпожа подарила мне имя, и я теперь Ибрагим, а не Тео. Сулейман замер, его улыбка исчезла, сменившись холодной маской. Упоминание нового имени ударило в него, как пощечина, и его глаза потемнели от злости. Он шагнул ближе, его движения были плавными, почти ленивыми, но в каждом жесте сквозила угроза. — Ибрагим, значит, — протянул он, его голос сочился ядом, каждое слово было пропитано расчетливым гневом. — Был у нее, да? И что же ты ей напел, наглец, чтобы она дала тебе имя? Бейхан калфа и Азиз, в стороне наблюдавшие за Ибрагимом и господином, лишь тревожно переглянулись, затаив дыхание. Никто из них не посмел вмешаться в этот спор — они знали, какие последствия это могло иметь для всех них. Ибрагим чуть наклонил голову, его усмешка осталась, но он не бросался в атаку без причины. — Ничего особенного, — сказал он ровно, но с легким уколом. — Просто поговорили. Она, знаете ли, любит тех, кто держит голову выше колен. Вам бы этому поучиться, господин. Сулейман прищурился, его лицо оставалось спокойным, но в глазах загорелся ледяной огонь. Он шагнул еще ближе, теперь их разделяло лишь дыхание, и его голос стал тише, но от этого еще опаснее. — Ты думаешь, это имя делает тебя ровней мне? — прошипел он, холодный гнев струился в каждом слове. — Забавный пес. Но не волнуйся, собака свое получит. Ибрагим выдержал взгляд Сулеймана, его усмешка дрогнула, но он не отступил. — Получит, говорите? — ответил он тихо, но с ядовитым намеком. — Смотрите, как бы ваш поводок не порвался, пока вы лай гасите. Хюррем султан ведь не любит, когда ее подарки портят, а я — ее милость, не ваша игрушка. Глаза Сулеймана стали темнее, как море перед штормом. Он не ударил — не здесь, не при всех. Его грудь чуть заметно вздымалась, но он сдержал порыв, заменив его ледяным расчетом. Он отступил на шаг, его голос стал почти ласковым, но от этого еще страшнее. — Наслаждайся своим новым именем пока можешь, Ибрагим, — сказал он, ирония в каждом слове была как яд. — Хорошие воспоминания тебе пригодятся, когда потом будешь выть у моих ног. Я позабочусь об этом. Он развернулся и вышел, его шаги были размеренными, но тяжелыми, как удары молота. Слуги выдохнули, юноша с бородой уронил финик, но не посмел нагнуться, а второй нервно сглотнул. Бейхан посмотрела на Ибрагима с тревогой, а Азиз открыл рот, но не нашел слов. Ибрагим остался стоять, его сердце билось ровно, но внутри он чувствовал холодок. Он не искал войны, но Сулейман ее начал— и теперь отступать было поздно. Он знал, что этот ледяной гнев найдет выход, и готовился к бурным последствиям. *** Покои Сулеймана были пропитаны гневом, густым, как дым от тлеющих углей. Он стоял у стола, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а вены проступили под кожей. Новость о том, что Тео теперь Ибрагим — и что это имя дала сама Хюррем, а сам скрипач освобожден без его ведома, — обрушилась на него, как удар кнута. Его утренний спор с этим наглецом все еще звенел в ушах: язвительные слова Ибрагима, его дерзкий взгляд, насмешка над поводком. Хюррем выбрала его, этого выскочку, и это жгло Сулеймана сильнее, чем он мог вынести. — Она играет со мной, — прорычал он, голос дрожал от ярости, раскаленной и горькой. — Этот выскочка… он смеет мне перечить, а теперь еще и Ибрагимом стал? Хочет встать между нами? Я раздавлю его! Он обернулся к Искандеру, что стоял у двери — высокий, жилистый, с глазами, горящими злым предвкушением. Сулейман шагнул к нему, его движения были резкими, как у хищника, готового броситься на добычу. — Ты слышал его утром, Искандер, — продолжил он, его голос стал ниже, но в нем кипела буря. — Этот Ибрагим… он плюет мне в лицо! «Поводок», «игрушка» — он думает, что может так говорить со мной? Сегодня ночью — никаких поблажек. Собери людей, проучи его. Пусть знает, где его место. Искандер кивнул, его губы растянулись в кривой, злобной усмешке. Он уже видел эту сцену в гареме — как Ибрагим стоял, скрестив руки, и бросал слова, острые, как кинжалы. Ему не терпелось стереть эту дерзость с его лица. — Будет сделано, господин, — ответил он, голос был хриплым от сдерживаемого удовольствия. — Ночью, где никто не услышит. Мы его прижмем — пара хороших ударов, чтоб дух вышибло. Он пожалеет, что посмел открыть свой поганый рот. Сулейман прищурился, его глаза сузились до тонких щелок, но в них полыхал ледяной огонь. Он вспомнил, как Ибрагим смотрел на него — без страха, с этой проклятой усмешкой, и как упомянул Хюррем, словно она была его щитом. Это было невыносимо. — Не переборщи, — процедил он сквозь зубы, каждое слово падало, как камень. — Хюррем не должна ничего заподозрить — ни следа, ни криков, ни улик, что это от меня. Но он должен почувствовать боль. Он должен понять, что здесь я — господин, а он — грязь под моими сапогами. Сделай так, чтобы он больше не смел поднимать на меня глаза. Искандер склонил голову, его усмешка стала шире, но в ней мелькнула тень расчета. Он вышел, оставив Сулеймана одного. Тот подошел к окну, глядя на сад, где тени сгущались, как его мысли. Гнев пылал в нем, как факел, но под ним тлела обида. Хюррем выбрала Ибрагима, дала ему имя — а ему, Сулейману, даже не обмолвилась на досуге и словом, когда к ней приходил в покои. Он сжал подоконник, дерево скрипнуло под его пальцами. Этот выскочка заплатит за свою наглость — и за то, что посмел задеть его гордость перед всеми. *** В это же время сам гарем жил своей жизнью, бурлящей и напряженной. Общая спальня наложников, где Ибрагим теперь жил, была тесной комнатой с низкими кроватями, застеленными грубыми одеялами, и единственным окном, что пропускало скудный свет. Воздух здесь был густым от запахов благовоний и сладкого шербета, что разносили слуги. Наложники, молодые и не очень, заполняли пространство своими голосами: кто-то спорил о месте у окна, кто-то хвастался новым платком, подаренным калфой. Утром Ибрагим вернулся сюда после спора с Сулейманом, и его появление вызвало шепотки. Он бросил свой старый халат на кровать, чувствуя взгляды — любопытные и настороженные. Азиз сидел на соседней койке, подтянув колени к груди. Его карие глаза, обычно живые и озорные, были задумчивыми. Он непривычно молчал, теребя край своего потрепанного халата. Ибрагим заметил это, и что-то в груди сжалось при виде такого непохожего на самого себя друга. Ведь Азиз был рядом, как тень, с того дня, как острый на язык новенький пришел в гарем. Паргали нарушил тишину первым, голос его был низким, с легкой хрипотцой после долгого дня. — Что с тобой, Азиз? Сидишь, как на иглах. Не похоже на тебя. Азиз поднял взгляд, и в его глазах мелькнула тень — не восторг, не беспокойство, а что-то глубже, почти болезненное. Он сглотнул, прежде чем заговорить, и голос его был тихим, но твердым, без привычной звонкости. — Я слышал, что ты сделал утром, Ибрагим. Как ты говорил с господином. Все только об этом и шепчутся — одни зовут тебя смельчаком, другие ждут, когда он тебя раздавит. Но я… я не об этом думаю. Ибрагим прищурился, откинувшись на кровать. Он ждал привычного "Ты не боишься?" или "Будь осторожен", но Азиз смотрел мимо него, в какую-то точку на стене, и это сбило его с толку. — А о чем? — спросил он, голос стал мягче, почти настороженно. — Выкладывай, не тяни. Азиз сжал губы, его пальцы замерли на ткани халата. Он глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и заговорил, глядя теперь прямо в глаза Ибрагиму. — Ты напоминаешь мне брата, — сказал он тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Его звали Якуб. Он был такой же — не гнулся, не молчал, когда надо было. Однажды он тоже бросил вызов… одному из сильных и влиятельных в Измире. Они сломали ему шею. Мне было двенадцать, когда его забрали. И я… я просто смотрел, как он уходит, и ничего не сделал. Ибрагим замер, его дыхание стало тише. Это было не похоже на Азиза — не его обычные вопросы, не его мальчишеская поддержка. Это была исповедь, и она ударила в него неожиданно, как холодный ветер. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он, голос был ровным, но в нем мелькнула тень любопытства. — Что Якуб имеет общего со мной? Азиз горько усмехнулся, опустив взгляд на свои руки. — Потому что ты идешь тем же путем, Ибрагим. Ты бросаешь вызов Сулейману, как он бросал тем, кто сильнее. И я… я не хочу опять просто смотреть, как кто-то, кто мне важен, исчезает. Но я не знаю, как тебя остановить. Или стоит ли. Ибрагим смотрел на него, чувствуя, как слова Азиза оседают в нем. Это был не просто младший друг, не просто тень — это был человек, который видел в нем отражение своего прошлого. Он не привык к таким разговорам, не привык открываться, но что-то в голосе Азиза заставило его ответить иначе. — Я не твой брат, Азиз, — сказал он тихо, но твердо, наклоняясь ближе. — И я не собираюсь исчезать. Сулейман может ломать что угодно, но не меня. Я переживал вещи и похуже, чем он может только придумать. А ты… ты не должен просто смотреть. Если хочешь что-то сделать — делай. Но не пытайся меня остановить. Это не твоя ноша. Азиз поднял взгляд, и в его глазах мелькнула смесь облегчения и решимости. Он кивнул, медленно, но уверенно. — Тогда я буду рядом, — сказал он, голос стал чуть тверже. —Как тот, кто поможет, если что. Ты не один здесь, Ибрагим. Помни это. Ибрагим чуть улыбнулся — не насмешливо, а впервые тепло, благодарно. Из угла спальни донесся резкий смешок. — Посмотрим, как Ибрагим запоет, когда господин затянет поводок потуже. Имя от нашей султанши— это еще не броня.— протянул Лука мелодичным, но ядовитым голосом. Ибрагим встретил его взгляд, но промолчал. Лука был из тех, кто любил уколоть, но не лез в драку — слишком умен для этого. Азиз, наоборот, подскочил, защищая друга. — Завидуешь, Лука? — бросил он звонко. — Ибрагиму госпожа дала имя, а ты все сидишь со своим шербетом и киснешь! Лука фыркнул, отмахнувшись, но его щеки слегка порозовели, а Ибрагим почувствовал, как внутри него теплеет от слов Азиза. Этот мальчишка был единственным, кто не смотрел на него с подозрением. Его мысли прервал голос Мерджана-аги. Главный евнух гарема вошел в спальню, его сухое лицо было бесстрастным, но глаза сузились, когда он нашел Ибрагима взглядом. — Ибрагим, — сказал он холодно, голос резал воздух, как клинок. — Тебя зовут в покои Селима Хана. Принеси ему напиток. Шербет, охлажденный, в серебряном кувшине. Сейчас. Ибрагим поднялся с кровати, его сердце дрогнуло, как натянутая струна перед разрывом. Селим Хан редко звал его лично, и после утреннего спора с Сулейманом это казалось слишком подозрительным. Он кивнул Мерджану, скрывая нарастающее напряжение за спокойным лицом. Азиз проводил его взглядом, его худые пальцы сжали край одеяла, и он шепнул, почти умоляюще: — Будь осторожен, Ибрагим. Правда. *** Он вышел из спальни, чувствуя, как взгляды наложников жгут спину. Гарем бурлил вокруг — стражницы, высокие и молчаливые, стояли у дверей, их лица были высечены из камня, а руки лежали на рукоятях кинжалов. Из-за занавесей доносились обрывки голосов — шепот сплетен, звонкий смех, стук деревянных сандалий по мрамору. Ибрагим свернул к кухням, где воздух был пропитан запахами меда, мяты и жареного миндаля. Слуга с усталым лицом молча протянул ему серебряный кувшин, холодный от ледяной воды внутри. Он взял его, ощутив, как металл обжигает ладони своим морозом, и направился к покоям Селима Хана, что находились в дальнем крыле за тяжелыми дверями. Коридор был длинным и узким, стены покрыты потемневшими от времени гобеленами с вышитыми сценами охоты — львы гнались за оленями, их оскалы казались живыми в тусклом свете масляных ламп. Тени дрожали на полу, отбрасываемые редкими светильниками, и воздух здесь был гуще, пропитанный сыростью и запахом старого дерева. Ибрагим шел быстро, но его мысли кружились, как вихрь. «Селим Хан? Или это подвох?» — спрашивал он себя, чувствуя, как тревога сжимает грудь. Утро с Сулейманом оставило след — гнев в его глазах, обещание расплаты. Здесь ничего не происходило просто так, и он знал это лучше других. Он миновал поворот, где коридор сужался, ведущий к боковым комнатам — прачечным и бельевым, где хранились груды шелков и льна. Внезапно из тени узкой арки, завешенной тяжелой занавесью, послышался шорох. Ибрагим замер, его пальцы крепче сжали кувшин, но было поздно. Две стражницы шагнули вперед — рослые, крепкие, с грубыми лицами, их черные кафтаны сливались с полумраком. За ними выступил Искандер, его высокая фигура казалась еще больше в тесном проходе. Глаза горели злобой, кулаки были сжаты, а губы искривились в хищной усмешке. Ловушка захлопнулась. Ибрагим отступил на полшага, но стена бельевой комнаты уже была за его спиной — холодный камень впился в лопатки через кафтан. Пол был завален корзинами с тканями, воздух здесь был влажным, пропитанным запахом мыла и сырого льна. Узкое окно под потолком пропускало тонкий луч света, падающий на груды белых простыней, сложенных неровными стопками. Лампа в углу мигала, отбрасывая длинные тени, что плясали по стенам, как призраки. — Ибрагим, — прошипел Искандер, голос сочился ядом, отражаясь от низкого потолка. — Щербет для Селима Хана, да? А он тебя не звал. Это я звал. Думаешь, имя от султанши делает тебя кем-то? Ты все еще мусор, чего бы тебе не напевали другие в уши. Ибрагим стиснул кувшин, холод серебра пробирал до костей. Утро вспыхнуло в памяти — его слова Сулейману, ледяной гнев в ответ. Это была месть, и Искандер был ее исполнителем. Его сердце билось ровно, но внутри все напряглось — бежать некуда. Он выпрямился, встретив взгляд Искандера. — Я не рассчитывал на новое имя, Искандер, — сказал он ровно, голос твердый, с язвительной ноткой, что эхом отразилась в тесной комнате. — Но оно мое. А если уж мусор так бесит тебя, подмети пол — вдруг полегчает? Искандер шагнул ближе, его тень упала на Ибрагима, закрывая свет лампы. Он вспомнил утренний спор — как Ибрагим стоял у колонны, скрестив руки, и бросал Сулейману слова, что жгли, как раскаленные угли. Это было личное, и он наслаждался моментом. Его губы искривились в злобной усмешке. — Смешно тебе, да? — прорычал он, голос стал низким, угрожающе гулким в тесном пространстве. — Господин велел напомнить тебе твое место. И я это сделаю с удовольствием. Ибрагим чуть наклонил голову, его карие глаза вспыхнули, но он не отступил. — Попробуй, — сказал он тихо, с ядом, голос отразился от стен. — Будешь потом объяснить калфам и агам госпожи, почему ее решения не ценятся. Она таких псов, как ты, не жалует. Искандер фыркнул, его усмешка стала шире, но в ней полыхала злоба. — Посмотрим, как долго ты продержишься с этой спесью. Султанша тебя не спасет здесь, поганец, — бросил он и кивнул стражницам. — Держите его! Ибрагим среагировал мгновенно. Когда первая стражница шагнула вперед, ее рука потянулась к кувшину, он рванулся в сторону, выворачивая запястье, и с силой ударил кувшином по ее предплечью. Металл звякнул, шербет плеснул на пол, темное пятно растеклось по льну, но вторая стражница была быстрее. Она схватила его за плечо, ее пальцы впились в мышцы, как клещи, и резко дернула назад. Ибрагим вывернулся, пытаясь ударить локтем, но первая стражница оправилась и вцепилась в его правую руку, заламывая ее за спину. Он рванулся вперед, пнув ногой корзину с тканями — та опрокинулась, простыни рассыпались по полу, но силы были неравны. Вторая стражница схватила его за левую руку, заломив ее вверх, и прижала к стене с такой силой, что камень впился в спину, выбивая воздух из легких. Искандер шагнул к нему, его движения были быстрыми, хищными. Он схватил Ибрагима за лицо, грубые пальцы впились в щеки, сжимая так, что кожа побелела под ними. Их взгляды встретились — карие глаза Ибрагима горели яростью, глаза Искандера полыхали триумфом. — Еще дергаешься, да? — прошипел Искандер, его голос был низким, шипящим, дыхание обжигало кожу. — Повеления господина для меня - закон. И я вышибу все, что Хюррем в тебя вложила. — Вышиби, — выдавил он сквозь сжатые челюсти, голос дрожал от напряжения, но яд в нем не угас. — Только не удивляйся, когда она спросит, почему ее слуга в синяках. Ты ведь не объяснишь, пёс. Искандер сжал его лицо сильнее, ногти впились в кожу, оставляя красные следы. Его глаза сузились, гнев смешался с наслаждением. — Ты слишком много болтаешь, — прорычал он, оттягивая руку назад. — Посмотрим, как ты заговоришь теперь. Искандер размахнулся, и кулак врезался в живот Ибрагима с глухим звуком, вышибая воздух. Он согнулся, хватая ртом воздух, но тут же второй удар — в ребра — швырнул его на колени, прямо на груду смятых простыней. Боль раскаленной волной разлилась по телу, от живота до груди, и грек стиснул зубы, чтобы не закричать. Его пальцы вцепились в ткань, дыхание стало хриплым, прерывистым. Это была месть Сулеймана — жестокая, расчетливая, и Искандер упивался каждым мгновением. Ибрагим чувствовал вкус крови во рту — он прикусил губу, но не издал ни звука. Они хотели сломать его, унизить, как утром обещал Сулейман. Но он не сломается. Не теперь. — Это тебе за твой острый язык, Ибрагим, — прошипел Искандер, наклоняясь к нему, его голос шипел над ухом, как змея. — И за то, что посмел задеть господина. Еще раз поднимешь глаза — сломаю не только ребра, но и шею. Понял? Он выпрямился, махнул стражницам, и они ушли, их шаги растворились в коридоре. Ибрагим остался на полу бельевой, среди смятых тканей и пролитого шербета. Он медленно поднялся, опираясь на стену, каждый вдох отдавался болью в ребрах. Его руки дрожали, кровь стучала в висках, но в глазах горел огонь — не страх, а ярость. Утро с Сулейманом разожгло эту бурю, и он не ожидал, что она накроет его так скоро. Хюррем дала ему имя, но оно стало мишенью. Он стиснул кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с решимостью. Они хотят его сломать? Пусть попробуют еще раз. Он выстоит — ради себя и той, что увидела в нем тут больше, чем раба. *** Утро в гареме наступило незаметно. Общая спальня наложников была непривычно тихой — низкие кровати стояли пустыми или занятыми сонными фигурами, грубые одеяла сбились в комья, а воздух был пропитан остатками благовоний и волнениями ночных событий. Ибрагим не вернулся сюда ночью — его койка осталась нетронутой, халат лежал там, где он бросил его утром, и это не укрылось от глаз тех, кто знал его лучше других. Азиз сидел на своей кровати, подтянув колени к груди, его черные кудри растрепались, а карие глаза нервно бегали по комнате. Он не спал почти всю ночь, ожидая шагов Ибрагима, но их не было. Утренний спор с Сулейманом, слухи о его дерзости гудели в гареме, и теперь пустая койка казалась зловещим знаком. Рядом Хасан, худой юноша с длинными черными волосами, теребил край своего одеяла, его бледное лицо было напряжено. — Он не пришел, — прошептал Азиз, голос дрожал от беспокойства. — После того, как Мерджан позвал его к Селиму… Где он? Ты слышал что-нибудь, Хасан? Хасан покачал головой, его пальцы замерли на ткани. — Нет, — ответил он тихо, почти шепотом. — Но после того, что он сказал Сулейману… Я боюсь за него, Азиз. Он смелый, но такие, как он, долго не держатся. Из угла спальни донесся резкий смешок. Керим, коренастый наложник с короткой бородой, сидел, скрестив руки, его тяжелый взгляд был полон злорадства. — Может, Сулейман уже свернул ему шею, — бросил он грубо, ухмыляясь. Азиз резко повернулся к нему, его лицо вспыхнуло. — Заткнись, Керим! — огрызнулся он, голос стал выше от гнева. — Ты просто завидуешь, что он не как ты и его хотя бы замечают! Керим фыркнул, но промолчал, а Хасан опустил глаза, сжимая одеяло сильнее. Отсутствие новенького сеяло страх. Тем временем Ибрагим шел по коридору, его шаги были медленными, хромающими — каждый вдох отдавался тупой болью, а живот ныло от удара Искандера в бельевой. Его новый кафтан был помят, испачкан липкими пятнами шербета, что пролился на пол, и местами порван там, где стражники рвали ткань, прижимая его к стене. Он держал спину прямой, скрывая слабость за холодной решимостью, но внутри него бушевала буря. Ночь оставила след — не только на теле, но и в душе. Он не вернулся в спальню — после бельевой он просидел до рассвета в темном углу у кухонь, прижимая руку к ране, чтобы унять боль и собраться с мыслями. Из-за угла появился Мерджан-ага, его высокая, худая фигура в темно-зеленом кафтане казалась вырезанной из белой кости. Лицо его оставалось бесстрастным, но темные глаза сузились, заметив хромоту Ибрагима и его потрепанный вид. Он остановился, скрестив руки, и его взгляд прошелся по Ибрагиму — цепкий и проницательный. — Что с тобой, Ибрагим? — спросил он, голос был холодным и ровным, но в нем мелькала тень любопытства. Ибрагим остановился, опершись рукой о стену, чтобы скрыть дрожь в ногах — боль в ребрах вспыхнула сильнее от движения. Его губы дрогнули в кривой усмешке, но глаза оставались серьезными, почти мрачными. — Ночь была долгой, ага, — ответил он, голос хриплый, но твердый, с легкой язвительной ноткой. — Кто-то решил, что я слишком высоко поднял голову. Но я еще стою. Мерджан кивнул, его тонкие губы сжались в линию, но в глазах мелькнуло что-то — тревога? — Держись крепче, Ибрагим. Здесь падать больно. Ибрагим не спешил принимать помощь. Он не доверял Мерджану — именно тот отправил его к Селиму, зная, что это может быть ловушкой. Предатель? Или просто пешка? Ибрагим стиснул зубы, гнев вспыхнул в нем, смешиваясь с болью. Он не забудет этого. Но тут коридор наполнился торопливыми шагами и хорошо знакомым голосом. Сюмбюль-ага, беспокойный и суетливый, вынырнул из бокового коридора. Он остановился, и его глаза расширились, увидев Ибрагима — помятого, еле стоящего на ногах, чья бледность лица выдавала бессонную ночь. — Ибрагим! — выдохнул Сюмбюль, голос дрожал от смеси тревоги и облегчения. Его руки взлетели к груди в почти комичном, если бы не обстоятельства, жесте. — О Аллах, что с тобой? Где ты был? Ибрагим выпрямился, отводя руку от стены, хотя боль прострелила ребра, заставив его внутренне сморщиться. Его светло-карие глаза встретили взгляд Сюмбюля, и он криво усмехнулся, но улыбка вышла горькой, с ядовитым оттенком. Он чувствовал, как каждый вдох отдается в теле, но слабость была не для чужих глаз — ни для Мерджана, ни для этого суетливого аги, чья близость к Хюррем делала его опасным. Мысли Ибрагима закружились, быстрые и острые, как лезвия. Сюмбюль был паникером, но не глупцом — он видел больше, чем говорил. — В порядке, Сюмбюль, — солгал он, голос был низким, хриплым. — Ночь была… шумной. Что тебе нужно, ага? Сюмбюль замер, его смуглое лицо побледнело, а пальцы сильнее сжали платок. Мысли закружились в его голове, быстрые и острые, как иглы. Он был не прост — близкий и личный слуга Хюррем, ее глаза и уши во дворце, и годы рядом с султаншей научили его многое подмечать. И Ибрагим выглядел так, будто его топтали сапогами. Его сердце сжалось — не от жалости, а от страха перед султаншей. Он не любил Ибрагима — слишком дерзкий, слишком быстро поднялся, — но Хюррем видела в нем что-то, и это делало его ценным. Она дала этому парню имя, а теперь он стоит, едва живой. Если она узнает … О Аллах, головы полетят, и его в том числе, если он не разберется! — Хюррем султан тебя зовет, — сказал он быстро, голос стал резче от спешки.— Ждет в своих покоях. Надо идти, но…— Он замялся, его взгляд скользнул по Ибрагиму, оценивая каждый след ночи. — Мерджан ага, ты тоже ступай, и скажи в гареме, что я нашел Ибрагима. Пусть знают. Мерджан стоял неподвижно, его цепкий взгляд задержался на Ибрагиме чуть дольше, чем нужно. Тонкие губы сжались еще сильнее, а в темных глазах мелькнула тень раздражения, но ага не стал спорить — его сухое лицо осталось бесстрастным, лишь легкий наклон головы выдавал неохоту. Он развернулся, темно-зеленый кафтан прошелестел по мрамору, и его длинная тень скользнула вдоль стены, как змея, покидающая укрытие. — Хюррем султан ждет, — повторил он, голос стал тише, но дрожь в нем осталась. — Да, у себя… но нельзя так. Не сейчас. Надо тебя привести в порядок — новый кафтан, умыться, хоть что-то. Ибрагим прищурился, его взгляд стал жестче, почти ледяным. Хюррем зовет? Отлично. Если он явится таким — избитым, но не сломленным, — она заметит, и ее гнев обратится на Сулеймана. — Привести в порядок? — переспросил он, голос низкий, с горькой насмешкой. — Думаешь, новый кафтан спрячет это? — Он слегка кивнул на свое тело, где под тканью скрывались синяки. — Султанша не слепая, Сюмбюль. И, знаешь, мне любопытно, чья голова полетит первой— твоя или того, кого прикрываешь? Сюмбюль побледнел еще сильнее, его пальцы сжали платок так, что побелели костяшки. Мысли закружились в панике. Этот парень был упрям, как осел, и горд, как лев — Хюррем именно за это его и выбрала, но сейчас это могло всех погубить. — Ты не понимаешь, Ибрагим, — прошипел он, шагнув ближе, его голос стал резче, но остался шепотом. — Это не про гордость! Если она увидит тебя таким, она разнесет все — и Сулеймана, и Мерджана, и меня заодно! Я не прячу тебя, я спасаю нас всех! Идем в хаммам, умой лицо, смени кафтан. Я скажу ей, что ты задержался — что-то придумаю. А потом… потом решим. Ибрагим замер, его светло-карие глаза сузились. — Хорошо, Сюмбюль, — сказал он, голос стал мягче, но с ядовитым оттенком. — Умоюсь, натяну твой новый кафтан. Пусть Хюррем увидит, как ты стараешься прикрыть чужие следы. Но не думай, что я забуду, кто отправил меня в эту мясорубку. Иди, веди — посмотрим, как ты выкрутишься перед султаншей, когда она спросит, почему её Ибрагим хромает. Сюмбюль сглотнул, его щеки дрогнули, но он отступил, чувствуя лед в словах Ибрагима. Этот парень был не просто наложником — он был волком, раненым, но хитрым, и Сюмбюль понял, что недооценил его. — Идем, быстро, — выдохнул он, мысли его закружились: «О Аллах, Хюррем убьет меня, если узнает. Но если я приведу его чистым, она, может, не заметит… Надо шепнуть Нигяр, пусть следит за Сулейманом. Если это его рук дело, я не хочу быть крайним!»