С чистого листа

Сквозь узкие щели ставен пробивались тонкие лучи света, падая на низкие кровати, застеленные грубыми одеялами. Ибрагим лежал на своей постели, тело все еще слабо ныло, а каждый вздох отзывался тупой болью, напоминая недавние события, подстроенные шакалом предателем Искандером. Обморок у ног Хюррем — унизительнее некуда. Не так он представлял начало своего пути во дворце. Ибрагим досадливо выдохнул, в надежде прогнать это чувство. — Очнулся, герой? — неожиданно послышался чужой насмешливый голос, — А я уж думал, ты до полудня будешь валяться. После такого-то представления. — протянул Лука, не жалея яда для своего нежеланного соседа. Ибрагим резко повернул голову, игнорируя дискомфорт и общую слабость, и тут же поморщился — неудачное движение отозвалось острой, режущей болью в ушибленном боку, заставив его даже сдавленно охнуть. Недовольный таким положением, он бросил на Луку колючий взгляд исподлобья. Стыд за вчерашний провал смешался с глухим раздражением на незадачливого свидетеля его немых переживаний, так что пришлось даже стиснуть зубы, чтобы не огрызнуться сразу на так некстати подвернувшегося фаворита…? — Представление, говоришь? — начал он, голос был хриплым после долгого молчания, но в нем уже прорезалась знакомая язвительная нотка. — А я думал, ты сам мечтаешь о чем-то подобном — пасть к ногам султанши, лишь бы она заметила твое существование. Он сделал паузу, всё ещё прожигая взглядом Луку, и медленно, осторожно, стараясь не потревожить ноющие мышцы, попытался приподняться на локте, чтобы сменить позу. Однако стоило ему чуть повернуться, как прострелившая бок боль снова скрутила тело, заставив его шумно выдохнуть и бессильно откинуться обратно на тощее тюфячное ложе. — Чтоб тебя... — прошипел Ибрагим, обращаясь то ли к своему телу, то ли к насмешнику, то ли к самой судьбе, и, справившись с неприятным ощущением, закончил, не теряя, впрочем, презрительного тона: — Но даже для такого жалкого трюка тебе, увы, не хватает ни смелости, ни многих других достойных качеств. Слишком уж ты сер, легко теряешься в толпе таких же. Скучно, знаешь ли. Лука хмыкнул, и щеки его слегка вспыхнули, но он упрямо держал насмешливую гримасу, не отводя глаз. — Какой ядовитый язычок, Ибрагим, — протянул он, выделяя имя с издевкой. — Только он тебе не помог, когда тебя волокли сюда. Все видели, как бедный Сюмбюль с Нигяр-хатун корячились, пока тащили тебя. Что хранительница покоев бормотала над тобой? Или ты был слишком занят, в очередной раз теряя сознание, чтобы уловить хоть слово? Ибрагим чуть улыбнулся, уголок рта дрогнул в холодной, расчетливой усмешке. Интересно. Он действительно не помнил всего: обрывки воспоминаний о холодном мраморе под щекой, голос Хюррем, смутные фигуры рядом с ним – все путалось в голове, как в тумане. Лука был предсказуем — не умел держать язык за зубами, но это может пойти на пользу, если правильно надавить. Он откинулся назад, опираясь на стену, чтобы скрыть, как простреливает боль, и заговорил медленнее, растягивая слова, будто смакуя каждое. — Нигяр-хатун? — переспросил Ибрагим, изобразив на лице легкую задумчивость, словно пытался ухватить ускользающее воспоминание. — Ах да. Но, знаешь, в таком положении плохо запоминаешь лица прислуги. — Он небрежно повел плечом, и движение снова отдалось болью к его досаде. — Другое дело — покои. Я толком не разглядел, куда меня определили... Судя по тому, что я очнулся здесь, а не в лазарете для невольников, это, полагаю, казармы дворцовой стражи? Или... — он сделал паузу, испытующе глядя на Луку, — покои для тех, кто подальше от кухонь и поближе к нужникам? Вопрос был брошен как бы невзначай, но взгляд Ибрагима стал цепким, внимательным. Он действительно понятия не имел, где находится. Очнувшись, он видел только эту комнату — с высоким потолком, грубой мебелью и парой кроватей. Это могло быть где угодно, но только не в тех местах, где селили приближенных к валиде или султанше. Он никогда не бывал в данных покоях. Лука моргнул, а затем его лицо расплылось в такой искренней, почти детской улыбке, что стало ясно — сейчас последует удар. Он не просто хмыкнул — он тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью, словно боялся, что его веселье услышат за дверями. — О, Ибрагим... — протянул он с неприкрытым наслаждением, — ты даже не знаешь, где очнулся? — Лука обвел рукой комнату. — Это не казармы и уж точно не нужник, хотя для некоторых... — он многозначительно покосился на соседнюю кровать — это одно и то же. Он подался вперед, опираясь локтями о колени, и с явным удовольствием процедил: — Ты в покоях фаворитов. Личных покоях для фаворитов нашей повелительницы, Хасеки Хюррем-султан. — Лука выделил слово "нашей" так, словно это было оскорблением. — Здесь спят те, кого султанша удостаивает своим вниманием. По ночам. Ибрагим смутился. Это длилось лишь мгновение — тень, скользнувшая по лицу, едва заметное напряжение в челюсти, прежде чем он взял себя в руки. Но Лука, привыкший выискивать слабости в других, этот миг уловил. Его улыбка стала шире. — О-о, — протянул он, растягивая гласные, как тягучий мед. — Ты покраснел, Ибрагим? Неужели великий гордец, который вчера мерил взглядом самого Сулеймана, смутился от простых слов? — Лука приложил ладонь к груди в притворном изумлении. — Какая честь для меня стать свидетелем этого зрелища! Было видно, что наложник наслаждался замешательством собеседника, но радость была недолгой. Ибрагим почувствовал, как жар приливает к шее, но заставил себя расслабить лицо. Он не доставит этому павлину удовольствия видеть его растерянность. — Ты путаешь смущение с удивлением, Лука, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лука открыл рот для ответа, явно готовя очередную язвительную реплику, но в этот момент дверь комнаты распахнулась, и в проеме возник Сюмбюль. Он был именно таким, каким Ибрагим привык его видеть — круглолицый, с мягкими чертами, которые так легко искажались гримасами страха, удивления или подобострастия в зависимости от положения, в котором оказался. Сейчас его темные дотошливые глаза бегали по раскинувшемуся на подушках греку. — О Аллах, Аллах! — воскликнул он, всплеснув руками и устремляясь к кровати, где лежал бывший визирь. Его голос, высокий и немного суетливый, разнесся по комнате, заставив Луку поморщиться. — Наконец очнулся! Нигяр хатун сказала, что ты уже должен был прийти в себя, а вестей всё нет и нет! Я уж решил, что ты снова в обморок хлопнулся, или хуже того — кровью исходишь, или... — Будет-будет, Сюмбюль-ага, — перебил его Ибрагим, приподнимаясь и тут же морщась. — Жив я, как видишь. Не шуми только. Сюмбюль замер на полуслове, его рот так и остался приоткрытым. Он уставился на Ибрагима с таким видом, будто тот заговорил на древнегреческом, которого главный евнух, конечно же, не понимал. Лука, наблюдавший за этой сценой с кровати у окна, тихо фыркнул в кулак, но под тяжелым взглядом Сюмбюля поспешно отвернулся к стене, делая вид, что изучает трещину на потолке. — Я ценю твою заботу, — Ибрагим позволил себе легкую улыбку, смягчая резкость своих слов. — Правда. Но если ты будешь кричать так громко, сюда сбежится весь гарем, и тогда мне точно не дадут отлежаться. Сюмбюль насупился, но спорить не стал. Вместо этого он слегка одернул кафтан, поправляя несуществующие складки на груди — жест, выдававший легкое раздражение оттого, что его перебили. А потом поднял на Ибрагима укоризненный взгляд и наставительно поднял палец. — Только очнулся, — произнес он с расстановкой, качая головой, — а уже за старое, а? Перебиваешь старших, командуешь тут, — он обвел рукой комнату, словно Ибрагим действительно успел выставить свою власть на этих скромных квадратах. — Вай, вай, вай. Не успел глаза открыть, а уже язык чешется. Так и до беды недалеко, знаешь ли. Ибрагим открыл рот, чтобы возразить, но Сюмбюль уже повернулся к двери, не став даже слушать больного. — А ну-ка! — крикнул он в коридор, и его голос, обычно мягкий и вкрадчивый, сейчас звучал с такой начальственной ноткой. — Сейчас распоряжусь, чтобы принесли поесть! Бульон, и чтоб горячий был, а не остывший, как в прошлый раз подавали! Живо! Из коридора послышался торопливый топот убегающих служанок, и Сюмбюль удовлетворенно кивнул сам себе, одергивая кафтан. Повернувшись обратно к Ибрагиму, он снова напустил на себя строгий вид — возможность покомандовать явно пришлась ему по вкусу. Бросив недовольный взгляд на невольного источника волнений, Сюмбюль поджал губы и направился к выходу. — Лука, — бросил он уже от двери, не оборачиваясь, — спустись вниз. Тебя господин зовет. И не заставляй его ждать, а то знаешь ведь, какой он бывает, когда нервничает. Дверь за ним закрылась, оставив после себя звонкую тишину. — Бульон, говоришь? — переспросил Ибрагим в пустоту. — Что ж, забота. Могло быть и хуже.