С чистого листа

Прошло три дня с того вечера, который должен был стать триумфом Ибрагима, а стал чужим праздником, устроенным стараниями Сулеймана и его приспешников. Искандер до сих пор ходил по гарему с важным видом, будто ничего не произошло. Как человек, который чувствует себя в безопасности. Для самого Паргали вопрос был решенным и являлся лишь делом времени: предатель должен исчезнуть. Не сегодня, так завтра. Утренние размышления Ибрагима были прерваны появлением в дверях Сюмбюля. Он прошел к нише у окна, где сидел грек, жестом показав ему не вставать, предварительно повернувшись к стоявшему неподалеку другому наложнику. — Мустафа, ты сегодня помогаешь на кухне. Шекер-ага ждет тебя. Остальные — готовьтесь к приходу казначея. Будут выдавать новые наряды. Вопросы? Никто не возражал. Молодые люди неспешно зашевелились, расходясь по своим углам, но Ибрагим заметил, как Лука, проходя мимо, бросил на него быстрый, колючий взгляд. Ревность? Зависть? Только когда комната опустела, он подошел ближе к тахте Ибрагима, который наблюдал за ним с настороженным интересом. В его глазах читался вопрос: «Зачем главный евнух явился ко мне лично?». Сюмбюль протянул записку, которую до этого держал в рукаве. — Ибрагим. Тебе передали. Просили вручить лично в руки. Тот взял конверт. Пальцы дрогнули, но он быстро взяла себя под контроль. — Кто? — спросил он прямо, глядя Сюмбюлю в глаза. Вопрос был не о праздном любопытстве. Ибрагим проверял границы дозволенного. — Мой долг — доставить. Читать — не моё право, — ответил он с легким наклоном головы. Ибрагим усмехнулся уголком губ. Умно. Сюмбюль не назвал имени. Но сам факт, что он согласился передать письмо, уже говорил о многом. Главный евнух уже собрался уходить, но у двери задержался на мгновение, бросив короткий взгляд на Искандера, застывшего на лестнице. — Искандер. — Голос евнуха звучал непривычно сухо. — Дайе-хатун ждет отчет о состоянии белья для прачечной. Займись этим сей же час. Последний вспыхнул, поняв, что его заметили, молча спустился и вышел, бросив на Ибрагима полный неприязни взгляд. Сюмбюль вышел последним, бесшумно притворив за собой дверь. Доставка прошла легко, как и ожидалось. Селим Хан пока не узнает, Сулейман же получит искаженные сведения от Искандера. Оставалось надеяться, что отправительница точно знала, чего хочет и делает. ** Ибрагим остался один. Он смотрел на конверт, чувствуя пальцами фактуру бумаги. Простая, чуть шероховатая, какие используют для черновиков в канцелярии. Не гербовая, не дорогая. Кто-то явно не хотел привлекать внимания. Внутри оказался небольшой листок, исписанный аккуратным, летящим женским почерком. «Ибрагим, Если вы читаете это письмо, значит, Аллах милостив к моим смятениям и благоволит избранному пути. Я наблюдала за вами с того самого дня, как вы впервые вошли в покои Селим Хана. Я видела ваше смущение и тихую робость в образе — и прониклась ими больше, чем имела право. Я понимаю, что мой поступок может показаться дерзостью, нарушающей все правила гарема. Но дело, о котором я хочу говорить, не терпит отлагательств и не может ждать, когда случай сведет нас в коридорах Топкапы. Мне нужно поговорить с вами. Есть вещи, которые нельзя доверить стенам гарема — у них слишком много ушей и глаз. Завтра, в полдень, я выйду в город. Сюмбюль-ага проведет вас через служебный выход. Ждите меня у лавки ювелиров напротив крытой арки на большом базаре. Приходите. Я не смею просить о большем. Но если вы придете… я осмелюсь надеяться. Ваш друг, Н.» Ибрагим перечитал письмо дважды. Трижды. Его мозг, привыкший за годы службы визирем анализировать каждое слово. Он свернул письмо и спрятал его под подкладку кафтана, в то самое место, где когда-то, в прошлой жизни, носил тайные донесения султану. Жест вышел машинальным. Если это ловушка, — думал он, — то искусная. Нигяр — хранительница покоев, правая рука Хюррем. Должно быть она. Слишком много рисков для сомнительного результата. Точного ответа не было, но решение не требовало промедления. Он посмотрел в окно, выходящее во внутренний двор. Там, внизу, суетились слуги, стражницы в темных кафтанах неспешно патрулировали периметр, где-то вдалеке слышался смех — может быть, Азиз уже успел подружиться с кем-то на кухне. Жизнь гарема текла своим чередом, равнодушная к его терзаниям. Что ж, даже если и так, пусть Сулейман думает, что контролирует ситуацию. Это даже лучше. Ведь отвлечет внимание от настоящей игры. Но вот кто может помочь ему? Бейхан-калфа? Она была добра к нему, но ее преданность Селим Хану может стать проблемой. Азиз? За окном солнце поднималось все выше, обещая жаркий день. До завтрашнего полудня оставалось чуть больше суток. Времени достаточно, чтобы подготовиться. Или чтобы сойти с ума от неизвестности. Ибрагим выбрал первое. ** Нигяр сидела за низким столиком, но мысли её были далеко. Она отправила письмо. Сделала шаг, который мог стоить ей всего — положения, доверия Хюррем, даже жизни. Но что-то внутри, какое-то непонятное, почти забытое чувство, толкало ее вперед. Зачем я это делаю? — спрашивала она себя в сотый раз. — Зачем рискую? Дверь скрипнула. Вошел слуга с подносом, на котором дымился чай. — Хатун, — сказала она, ставя поднос на столик. — Хюррем султан спрашивала о вас. Сказала, что завтра утром вы должны быть у нее для обсуждения деталей закупок. Хранительница покоев кивнула, не поднимая глаз. — Передай госпоже, что я сейчас буду. Служанка поклонилась и вышла. Нигяр же осталась одна, глядя на поднимающийся от чашки пар. Завтра все решится. Он либо придет, либо нет. Так или иначе он перестанет ее мучить. ** Базар гудел, как растревоженный улей. Тысячи голосов сливались в единый гул, в котором можно было различить отдельные выкрики: «Покупайте у меня!», «Свежие фрукты!», «Шёлк из Бурсы, лучший шёлк!». Запахи специй, жареного мяса, сладостей и пота смешивались в тот особенный коктейль, который Ибрагим помнил с детства — запах жизни, настоящей, неприкрытой, грубой. Он шел, низко опустив голову, стараясь держаться в тени навесов. Одежда, которую раздобыл для него Сюмбюль, была грубой, но она давала главное — невидимость. Рядом с ним держался Сюмбюль. Главный евнух сопровождал его лично — жест, который Ибрагим не конца оценил. Впрочем, сейчас это было неважно. Главное — он на свободе. Пусть на час, пусть под присмотром, но на свободе. Ибрагим вдохнул полной грудью, чувствуя, как морской ветер, долетающий с Босфора, треплет волосы. Годы во дворце, годы власти, интриг, заговоров — все это отучило его дышать. А сейчас, здесь, среди простых людей, он вдруг вспомнил, каково это — быть просто человеком. — Вон та лавка, — тихо сказал Сюмбюль, кивая в сторону ювелирных рядов. — Я буду ждать у входа в хаммам. У вас не больше получаса. Ибрагим кивнул и шагнул в толпу. Лавка ювелиров сверкала на солнце золотом и серебром. Серьги, браслеты, ожерелья — все это мерцало, переливалось, притягивая взгляды. Напротив, в тени крытой арки, было прохладно и тихо — редкий островок спокойствия в этом море суеты. Она стояла там. В простом платье, без обычных украшений, с платком, низко надвинутым на лоб. Почти неузнаваемая. Почти. Но он узнал бы ее из тысячи — по тому, как она держала спину, по легкому наклону головы, по тому, как ее пальцы теребили край платка. Нигяр увидела его и вздрогнула. На мгновение ей показалось, что она сейчас развернется и убежит. Но вместо этого, собравшись, она сделала шаг вперед. — Ибрагим-ага, — сказала она тихо, когда он подошел. Голос ее дрогнул. — Вы пришли. Я не смела надеяться. — Вы пригласили меня, — ответил он так же тихо. — Я не мог не придти. Повисла пауза. Нигяр словно собиралась с духом, и Ибрагим не торопил ее. Он ждал. В этой женщине чувствовалась сила, но будто, спрятанная глубоко внутрь. Она не привыкла говорить о себе. — Я... я хотела сказать вам... — начала она и запнулась. Потом, словно стряхнув свою нерешительность и робость, к удивлению Ибрагима достала из рукава маленький сверток. — Это вам. Не сочтите за дерзость. Ибрагим развернул ткань. Внутри оказалась небольшая брошь — серебряная, с яшмой, искусной работы. Простая, но изящная. Он поднял глаза на Нигяр. — Это мне? Зачем? Она отвела взгляд, щеки ее порозовели. — Я не знаю, — призналась она неожиданно. — Но когда я увидела ее, я подумала о вас. Она показалась мне достойной вас. Ибрагим смотрел на брошь, и в груди его шевельнулось что-то давно забытое. Ему дарили подарки. Тысячи подарков. Золото, драгоценности, рабов, земли. Но это... это было другое. Это было не за должность, не за услугу, не из страха. Просто так. — Нигяр-хатун, — начал он, но она перебила его. — Не надо, — сказала она быстро. — Не говорите ничего. Я знаю, что это нарушает все правила. Я знаю, что не только собой рискую. Но я... я не могла иначе. Она подняла на него глаза, и в них была такая мольба, такая открытость, что Ибрагим на мгновение забыл, где он и кто он. — Я хочу помочь вам, — сказала она. — Не потому, что вы слабы или нуждались в моей защите. А потому что... потому что вы мне нужны. — она запнулась, подбирая слова, и вдруг выпалила на одном дыхании: — И рядом с вами я чувствую себя живой. Впервые за много лет. Ибрагим молчал. Слова застряли в горле. Он, сам привыкший давать признания в симпатии, убеждать, когда надо лгать, вдруг потерял дар речи перед этой женщиной. — Нигяр... — тихо сказал он, впервые опуская официальное «хатун». Она вздрогнула, услышав свое имя без приставки. — Простите, —наконец сказала она тихо. — Знаю, как это неожиданно для вас, и я не должна была заставлять вас так рисковать. Я... — Не извиняйтесь, — перебил он. — Не стоит. Я прекрасно осознаю свое положение и риски. Он взял ее руку, чувствуя, холод ее тонких пальцев в своей ладони. Кожа была прохладной, несмотря на жаркий день. — Я... — начал он, но вдруг замер. В толпе мелькнуло что-то знакомое. Рыжие волосы, гордая осанка, взгляд, который невозможно спутать ни с чьим другим. Хюррем. Ибрагим почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Сердце, которое, казалось, он давно контролировал, забилось где-то в горле. Она стояла в тени соседней арки и смотрела прямо на него. На одно бесконечное мгновение их взгляды встретились. Это длилось не больше удара сердца, и вот она исчезает в толпе, растворившись в пестрой людской реке, как будто ее и не было. Она знает.