Отливка

Попытка. Интерес. Обучение. Множество замыслов. Недостаток ресурсов. Миллион идей. Отсутствие материалов. Огромное желание создать что-то уникальное, используя опыт человека, который был альтруистичным до мозга костей — таких людей не осталось в суровом капиталистическом обществе. Но вокруг лишь пустота — отнюдь не из-за того, что человек не хочет думать. Человек выдал уже килотонну идей за десятилетие. Нехватка инструментов. Отсутствие опоры. Необходимость действовать, несмотря на трудности. Попытка обойти барьеры. Размышление. Поиск. Адаптация.       «Идеи есть», — это сказано слишком слабо. Они струятся, как невероятное бешеное цунами, захлёстывающее и заставляющее руки дрожать, наводняют неостановимо разум, не дают спать. Голова постоянно болит, эти жестокие идеи, которые поглощали весь его разум, укоренившиеся, безвозвратно засаженные, пустив корни — похожи на семена озимой, ну, например, пшеницы, которые залегли под снежным покровом. Кажется, это называется процессом стратификации — тот момент, когда закутанные семена активировали свои внутренние резервы, механизмы процветания, и тем самым уже подготавливались к прорастанию. Почему аналогия вдруг возникла с отраслью сельского хозяйства, человек не знал. Голова раскалывалась так, руки дрожали, как при трескучем тридцатиградусном морозе, но эти идеи пронзили мозг, так же, как пассажир пронзил своими корнями, ломая вдребезги череп, и искалечил разум.       Алан сходил с ума, не видя перед собой ничего, не мог сложить воедино картинку, которая фрагментарно заполняла его зрительное восприятие. Руки, которые он еле узнавал — собственные конечности казались незнакомыми, — вмиг переставали дрожать, когда касались рабочих строительных инструментов. Пальцы, испещрённые мучительными шрамами, которые терзали душу Алана, если бы он имел полный контроль над своим сознанием; разорванная плоть — на его собственных, но сейчас чужих, руках, — из которой, несмотря на грубо сшитые идеально выточенными из титана скобами, всё ещё немножечко совсем подтекала кровь. Алан уверенным движением взял со стола щипцы, и раздался звучный лязг от нержавейки, из которой был изготовлен тигельный захват, из-за соприкосновения с пальцами мужчины, от второй их фаланги напоминавшими тонкие железные сваи. До этого кожа на пальцах разъехалась в стороны, обнажая мощную начинку — и Алан уже привык видеть красную мясину, свою собственную плоть, окружавшую чистые стальные штыри, заменившие кости фаланг. Железяки могли функционировать, как скрытые инженерные инструменты, однако находились в неактивном состоянии — Алан крайне прочно держал в руке тигельные клещи, будто сжимал шею врага, посмевшего оскорбить его инновационную инженерную чудо-технологию. Ни любимую жену Кэтрин, ни маленьких прекрасных лапочек-дочек — пяти и семи лет, а технологию. Тинкертех. Он и сам не мог внятно объяснить, что чувствовал, практически не контролируя ни свое тело, ни эмоции: утерял память, которая лишь дразнящими обрывками иногда всплывала в глубинах тёмного, тягучего, как гудрон, остатка сознания, и полностью сконцентрировал всё своё внимание на предстоящем перспективном строительстве.       Алан краем глаза окинул тигель, который прочно запёр уже в разогретую печь. Неосознанно при одном лишь вскользь взгляде оценил жаропрочность, — благодаря использованным при создании материалам, — конструкции, которая выдержала бы температуру до двух тысяч девятисот градусов Фаренгейта, или тысячи шестьсот градусов Цельсия — пассажир это конкретно понял, используя понятную для Алана метражку, причём одновременно выдав в обеих измерительных системах. Плавка стали или того же чугуна была бы безупречно выполнена без риска деформации или полного разрушения тигеля, что за секунду размышлений понял Алан. Плавка металла, которая обычно подразумевала мониторинг разных параметров, наподобие температуры и времени, где каждый градус был критически важен для предотвращения перегрева или недоплавления, для Алана оставалась интуитивно понятной. Алан вытащил из печи тигель — предварительно нагретый, чтобы избежать термического шока, — и швырнул в него нагромождённый изо всех углов базы металлический лом. Пассажир уловил незначительный импульс, который не сумел распознать — Алан слегка расстроился, обдумывая дальнейший процесс. Пассажир, хоть и не идентифицировавший в прямом смысле «эмоцию грусти» человека, со своей, понятной ему точки зрения обнаружил, что Алан, точно воспроизводя технологию плавки, вспомнил о недостатке флюса — вспомогательной штукенции, которая способствовала бы удалению всех левых примесей (что не мешало бы, даже учитывая, что набарабошенный лом уже был обработан) и улучшила бы текучесть. Пассажир протянул ему руку помощи, тем самым содействуя достижению идеального состояния расплавленного металла, который с его подачи получился бы совершенным во всех смыслах и без использования всяких там флюсов. Алан определял температуру печи, контролировал процесс плавки без всякого термометра, интуитивно понимая весь технологический процесс, и, дождавшись расплавления металла, снова с металлическим лязгом обнажённых внутренних частей пальцев — тех самых железяк, — выудил из печи металл. Слил расплав, а не успокоился. Кожа на пальцах всё ещё не возвращалась в исходное состояние, Алан наблюдал, как расплавленный металл уже заполнял подготовленную форму, и ждал, пока тот остынет. Невыносимо было смотреть на свои руки, изрезанные мучительными шрамами и гнусными отвратительными ранами, которые пересекали его ладони и пальцы через каждые один-два сантиметра кожи: а она уже вся посинела, но не гнила — пассажир помогал поддерживать в функциональном состоянии, каким-то образом замедлив процессы некроза, видимо, с помощью определённых своих технарских способностей и благодаря вживлённым железякам. Кровавые отпечатки, которые видел Алан, отражались в его сознании безбожной болью и адскими страдания, вдавливаемыми пассажиром без шанса на малейшее проявление сострадания. Испытываемая лишённым надежды мужчиной боль казалась невыносимой, превосходила любые известные человеческие пределы, но пассажир всё ещё неумолимо пёр вперёд.       Плавка металла не давала никаких эмоций — очередная задача из тысяч. Расстраивало отсутствие нормальных материалов. Пассажир злился: без достаточного запаса исходных компонентов невозможно реализовать проект, раскрыть весь свой потенциал. Строительство требовало качественных сплавов. Запасы истощились. Приходилось работать с жалкими остатками — низкопробной, примитивной техникой, построенной неразвитыми особями человеческого вида, которая хоть как-то была доступна. Каждый кусок металла, который мог использовать Алан, одновременно обнадёживал и злил. Амбиции безграничны, а возможности — сужены, чёрта лысого.       Пассажир в процессе плавки изменил параметры получаемого металла. Независимо от того, какой сплав хотел получить Алан (хотя пассажир однозначно брал во внимание его идеи, не в силах с нуля смастерить самостоятельно) — честно говоря, мужчина вообще не верил, что представлялось возможным выплавить что-либо из остатков старых компьютеров, электрического чайника и раскуроченной нещадно кофемашины, — у высшего разума были совершенно иные планы. Процесс переплавки всё-таки был необходим, потому что в ходе физического процесса обработки пассажир мог повлиять на различные параметры и получить желаемый результат конечных свойств металлопродукта. Конвертация состояния и состава металла была невозможна в чистом виде — удивительно, но пассажир всё-таки чего-то не мог. Не его специальность.       Крупномасштабное строительство после этапа длительного обширного проектирования — сила, которую дал прикрепившийся когда-то к разуму Алана пассажир. Это переклассифицировалось изначально в создание идеально замкнутых экосистем и бункеров, способных выдержать атаку Губителей, впоследствии развилось в инженерную охрану окружающей среды. Алан всегда хотел спасать людей, строил массивные защитные сооружения, будучи законченным альтруистом — пассажир вскоре потерял к нему интерес. За последние два месяца его жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов: за это время Алан, поддавшись своей моральной слабости, глупости и уязвимости из-за угроз в адрес дорогих членов семьи, вынужденно переметнулся на сторону злодеев. Теперь он разговаривал с беспощадными кровожадными Скитальцами — самыми ужасными, неоправданно чудовищными злодеями в городе, — не как герой, а как их союзник. Их пугающая жестокость не имела границ, и они не щадили никого: ни матерей, ни их детей. Сотрясавшие всех гражданских их безжалостные кровавые убийства заставляли волосы дыбом вставать у директора Суинки, однако зам. дир. Кальверт, читая очередную оперативную сводку, улыбался, чувствуя гордость за своих людей — крайне редкое проявление эмоций на чёрством, жёстком лице, с высеченными преступной жизнью холодными чертами. И Алан сидел за одним столом со Скитальцами и Рой, крайне беспощадным и пугающим властелином, которая, хоть и вырывавшая глаза врагов или топившая их смертоносным ядом, искренне убеждала себя в правильности своих действий и видела в Трикстере и его своре бешеных, неуправляемых псов — лишь аморальных ублюдков.       Реальное предназначение пассажира Алана заключалось в масштабном терраформировании планет, которое, в зависимости от хода цикла, могло привести как к активации природных катаклизмов, способных полностью уничтожить планету, так и к сохранению остатков цивилизации, если представители местного вида грозились переубивать друг друга и ещё не дали Сущностям достаточно вкусной информации. Но после того, как граница между личностью Алана и его пассажиром стёрлась, дела приобрели совершенно другой оборот. Ни Скитальцы, ни Выверт, ни Кэтрин, идеальная во всех смыслах жена, с детьми, ни Оружейник — никто из них не имел для Алана никакого смысла. Это казалось отголосками прошлого, которое иногда всплывало еле различимой тенью в крупицах сознания мужчины, некогда примерного семьянина и отмеченного наградами героя. Каждый разговор с людьми ему казался поверхностным. Все взаимодействия с окружающими казались ему помехой для его истинной цели — строить в каждую минуту своего бодрствования. Алан отдалённо чувствовал это, но не мог никак повлиять — пассажир «полностью взял на себя роль водителя в неостановимо несущемся по склону автомобиле». Пассажир не мог в полной мере распознать импульсы, исходящие от остатков ещё не до конца раздробленного сознания своего человека, не был способен правильно интерпретировать их, как страх, боль, печаль или что-то иное. Да и не хотел. Цеплялся за идеи, которые всё ещё подкидывал Алан, когда пассажир ставил его перед задачей что-то создать, построить — и у человека не было ни малейшей возможности отказаться.       Пассажир даровал Алану необычайные, доныне непознанные ни одним человеческим существом даже на граммульку знания и понимание архитектурных и инженерных конструкций, с помощью которых мужчина мог создавать структуры размером с город. Однако Алан пожертвовал своей человечностью. Нет возможности формировать и выражать эмоции — пассажир пресекал это за ненадобностью. Выражение личных мотивов и желаний он тоже глушил. Поощрял лишь только те идеи, которые были сосредоточены исключительно на решении задач и отвечали целям, поставленным им самим.       Генезис навострила уши. Сейчас она была в виде своей излюбленной, идеально отточенной форме собаки, отдалённо похожей на гончую, только версию весьма усиленную, пугающую и страшную. Тот самый образ кровожадного оборотня, который безжалостно откусывал с мерзким чавкающим звуком рвущейся плоти конечности своих жертв или передрабливал зубами кости. Особенно хорошо ломались детские — так быстро, непринуждённо и практически без усилий. Душераздирающие крики ещё живых детей били по ушам гражданских (на радость кровожадным Скитальцам!) под аккомпанемент чудовищно рыдающих матерей, пытающихся вырвать своих ненаглядных чад из пасти ужасного зверя — Генезис, вошедшая в азарт, только сильнее сжимала челюсти с острыми, как ленточная пила, зубами. Она с таким же удовольствием убивала врагов в компьютерной игре, в которую рубилась по восемь-двенадцать часов в сутки вместе со своими друзьями, но граница между реальностью и фантазиями, в которых Генезис любила тонуть, особенно благодаря своей чудесной силе, теперь напрочь стёрлась.       Генезис до этого приподнялась на задние лапы и опёрлась передними с выдвинутыми острейшими чёрными когтями на кофейный аппарат. Сейчас, услышав приближение кого-то шаркающего ногами, как старый дед, из коридора, она отклонилась от машины и встала на все четыре. О знала, что на базе Выверта, ставшей ей и всем Скитальцам родным домом, ничего не могло угрожать, однако почему-то на каком-то подсознательным уровне её обуял страх. Она формировала себя — страшную, нацеленную исключительно на убийство людей псину, усеянную по позвоночнику острыми шипами, — по образу и подобию разнообразных хищников, комбинируя лучшие охотничьи черты известных ей видов фауны, при помощи своего пассажира, который помог в лепке этого ужасного существа, тем самым повесив усиления на представление девушкой «собаки». В проёме дверей появился Алан. Захваченный разум когда-то добродушного мужчины внушал опасения, и Генезис слегка струхнула, не зная, чего можно ожидать от него. Алан, — искалечивший своё тело, дышащий с помощью заменивших его лёгкие вентиляторов, с лопастями, способными крошить всё подобно промышленной мясорубке, с перестроенной системой пищеварения (вместо кишечника стояла дробильная камера) и водообмена через механизм фильтрации воды, вмонтированный вместо нещадно вырванных органов, — не сулил ничего хорошего для возможного общения.       Генезис неосознанно прижала уши — длинные и узкие, напоминающие рога, продолжение её элегантной длинной чёрной морды. Её бы на выставку собак — она бы всяко там звездой стала, — если бы не смертоносные клыки, выпирающие из-под тонких тёмных губ. Алан прошёл мимо, противно скребя металлическими кусманами, теперь заменившими его пяточную кость, и направлялся к другому кофейному аппарату. Благо, их здесь было два — Выверт, очевидно, баловал Трикстера. Возможно, в каких-то моментах даже больше, чем названую дочь Тейлор — к её великому сожалению. Генезис поняла, что Алан даже в её сторону не посмотрел, и чуть успокоилась. Объективно ей было нечего бояться: мало того, что это не её настоящее тело, так ещё и это существо, мешанина плоти и металла, в принципе, всё ещё оставалось её союзником. Насколько это было применимо для самого Алана, которым самым прямым образом управлял пассажир, Генезис не знала, но верила до последнего — пока ему никто не мешал строить, то ничего объективно не угрожало. Сплетница общалась с Аланом, лихорадочно до мелочей обдумывая до головной боли каждую обращённую к нему фразу, и тот вроде как отвечал — короткими фразами, обрывками, словами с неправильной расстановкой букв или иногда вообще одним невнятным звуком, — но агрессию не проявлял. Даже позаботился, спросив, может ли девушка дышать в условиях загазованности его развёрнутой кустарной мастерской — встроенная система вентиляторов могла питать кислородом его самого и выдавать профильтрованный воздух наружу, делая пригодным для дыхания других людей. Желание самого Алана, его сочувствующая сострадательная натура, прорывающаяся через неподъёмный нерушимый барьер контроля, который выстроил для него пассажир. Однако сам пассажир всё-таки иногда давал проявлять мужчине свои искренние эмоции, понимая, что сам не способен продумывать какие-то решения ввиду полнейшего отсутствия креативности — заимствовал и не мог существовать без идей человеческого гения.       Генезис, видя, что Алан потерял к ней всякий интерес, предприняла свою бесполезную попытку натыкать кнопки кофейного аппарата, балансируя на задних лапах. Она когтями провезла по холодному корпусу, едва не вырывая встроенные кнопки, оставляя за собой царапины. Борьба с бездушным автоматом отбросила в то пугающее осознание её бесполезного, немощного парализованного тела, и Генезис завыла. Одиночество и бессилие как никогда раньше с безумной силой одолели её, вгоняя в пучину отчаяния, и Генезис уже утратила увлечение аппаратом. Баллистик попросил её принести кофеёчку, и псина радостно согласилась, стремительно преодолев путь от его комнаты до общей столовой, но сейчас её разум погрузился в невиданную пропасть уныния.       Нарастающее чувство безысходности, которое Генезис почувствовала от одного простейшего действия, заставило её свернуться калачиком и просто помолчать. Она хотела обратиться за помощью к Алану. Мужчина никогда бы ей не отказал. Однако тут же, будто обухом по башке себя ударила, вспомнила, что это дохлый номер. Ещё более дохлый и уже воняющий трупным запашком, чем попытка добиться от аппарата капучино. Ответы Алана теперь навсегда лишены каких-либо душевных проявлений, которые были свойственны мужчине «при жизни». Субъективной точки зрения у него больше не существовало: да что там, Алан едва мог произнести слова, которые оставались бы понятными для окружающих. Он еле складывал буквы, пытаясь проговорить даже одно-единственное словцо, которое превращалось в нелепую, с трудом «переводимую» чушь. Это только Сплетница его плюс-минус понимала, достраивая с помощью своей силы пробелы в произнесённых предложениях. Однако ей примерно удалось обучить хотя бы общему пониманию других союзников.       Алан вскользь повернулся назад, занятый раскурочиванием кофейного автомата с целью набрать ещё материальчика для переплавки (до столовой раньше он не добирался, довольствуясь старыми компьютерами поблизости) — не металлический лом, но уже что-то, — и столкнулся взглядом с жалобными, полными тоски, глазами Генезис. Она прижала к голове уши, не виляла длинным шипастым хвостом, и скукожилась, как выброшенный на улицу, изголодавшийся и промокший насквозь щенок. Алан сразу же увёл взгляд, но Генезис заметила в его глазах — полностью мёртвых, серых, без блеска, будто он смотрел вообще куда-то в четвёртое измерение, — отстранённое безразличие. Презрение пассажира к жизни человеческих созданий слишком уж очевидно, он даже толком не знал, с какой стороны правильно прицепиться к своему хозяину, всё ещё постоянно совершая ошибки. Его недостаток понимания человеческих потребностей лишь усугубил отчаяние Генезис, но она была готова лежать, скорчившись, на холодном полу, прямо перед кофейным аппаратом (он был далёк, как никогда, несмотря на такое очевидно близкое физическое расположение), лишь бы не возвращаться в своё искалеченное беспомощное пассивное тело. Она хотела раскромсать в фарш свои ноги, лишь бы не видеть их, безвольно висящими — каждый взгляд на них вызывал в ней волны раскалённого отвращения и жгучей ненависти. Мысли Генезис погружались в тёмные глубины, где мрак и смрадная кровь смешивались в ужасающих образах, которые и заставляли её забываться, кромсая на части беззащитных — таких же, как она! — людей-гражданских, героев и беженцев из лагерей.       Генезис так мечтала избавиться от «блядского чувства бессилия» — так однажды сказал Баллистик, но ей понравилось, как точно друг выразил её ощущения, хотя вроде как был дуб дубом и в эмоциях, кроме остервенелого, заполняющего все углы его существа-сознания, неконтролируемого гнева, ничего не понимал. Каждая секунда, проведённая в клетке — инвалидной коляске, — ощущалась невероятной пыткой для Генезис. Алан вырвал органы, чекрыжил себя, ломал кости, оставляя их раздробленные окровавленные куски на верстаке, и мясо кромсал, превращая в фарш, свои руки и ноги, на которых теперь не было живого места — всё в страшных, изуродовавших всё его тело шрамах, грубо сшитых лоскутами, как драное одеяло, но зато идеальными железными скобами (пассажир, очевидно, в металле разбирался больше, чем в биологии, тем более такого примитивного вида с уязвимой плотью). Генезис, глядя на него, хотела так же. Отсвинячить эти бесполезные отростки, которые вынужденно крепила к нижней подставке коляски.       — Алан, — чужеродно рыча, позвала Генезис.       В этом голосе сейчас проскальзывали жалостливые нотки — так, как говорила бы она, будучи настоящей девушкой. Враги никогда не смогли бы уловить в её рычании женские интонации, но в этот момент душа Генезис разрывалась на части.       Алан даже не обернулся на отчаянную просьбу помощи. Пассажир, очевидно, сопротивлялся желанию помочь и был разозлён, что его отвлекли посреди самого важного дела во всей вселенной — планирования и последующего строительства. Просьба была настолько мелочна и незначительна, но он почувствовал колебания, которые не распознал — Алан рвался наружу и умолял помочь впавшей в уныние Генезис.       — Не… в… мъ.й. кх-ом-пенецхти… — настоящим голосом мужчины, но полностью лишённым сочувствия, ответил он.       Ни беспокойства, ни участия, ни сострадания, ни желания общаться — ничего.       — На-ди… ко…го-то… дхуго-ва… к… то… помошет…       Генезис хотела воззвать к истине, умоляя, что Алан может всё исправить. Для него это же несложно. Заодно можно было бы оценить, как вообще можно улучшить этот кофейный аппарат — он же уже сконструировал фильтры для воды. Она так отчаянно хотела крикнуть, что Алан всегда хотел помогать людям. Пассажир посчитал, что просьба о помощи не стоила его внимания — она была несущественной. Упирал на распределение собственных задач, в которые входило расчекрыживание на запчасти, а никак не нажатие на кнопочки, чего так отчаянно желала Генезис. Однако Алан, упёршийся, что это «не в его компетенции», явно послал её в известном направлении, указав, чтоб она «нашла кого-то другого, кто бы ей помог».       Пассажир отказывался отклоняться от своего перспективного плана: его ресурсы не должны тратиться на подобную ерунду. Стратегические цели. Достижение эффективности. Максимизация воздействия. Способствование достижениям. Отвлекающие факторы. Ненужные. Уклонение. Будут избегаться. Устранение. Будут ликвидироваться. Помощь не соответствует стратегической цели.       Генезис настолько забрела в дебри своего сознания, накрутив себя до предела, потому снова воззвала к помощи. Она не могла вернуться к Баллистику с пустыми лапками, категорически отказывалась смотреть в глаза Трикстеру, который никогда не доволен результатами и даже самыми мощными достижениями членов своей команды, не хотела напрягать Солнышко, которая и без проблем подруги утопала в своём собственном отчаянии.       — Алан никогда не отказывает в помощи, — прорычала Генезис, но без злобы.       Алан дёрнулся: пассажир пытался полностью интегрироваться со своим хозяином. У мужчины были отрывистые, почти механические, как у марионетки, движения, будто он уже забыл, как управлять собственным телом. Пассажир пытался сосредоточиться на конкретной задаче и уже разодрал кишки кофейного аппарата, с громким лязгом сбрасывая безжалостно вырванные детали на пол, рядом со своими ногами. Из внутренней кофемолки вырвал лезвия из нержавейки, которые, по его мнению, многократно слабее лопастей из его дробильной камеры. Вынужден обернуться и отвлечься, когда Генезис позвала по имени, которое носил человек, будучи индивидуальной личностью.       Алан держал в руке, предварительно обнажив скрытые в пальцах инструменты, насос, который таким же нещадным образом вытащил из раскуроченного аппарата. Он вынужден сделать шаг назад, чтобы пресечь любые попытки его отвлечения. Алан каким-то своим внутренним механизмом удержал баланс своего тела, опасно качнулся корпусом назад, когда делал шаг. Генезис даже подумала, что он сейчас развалится, как старый мопед, но нет — Алан удержался.       Он окинул взглядом другой кофейный аппарат. Пытался обработать просьбу, потому что не мог оценить эмоциональный посыл Генезис. Всё, что Алан понял, сводилось лишь к стремительно появляющемуся в его сознании списку диагностического анализа оборудования. Пассажир в одну секунду просканировал, активировав набор передовых инженерных алгоритмов для оценки показателей производительности кофейного аппарата, думая, что Генезис обращается к нему с просьбой «починить» механизм. Оценил показания манометра — параметры давления оптимальны; данные с датчиков температуры — девяносто два целых пять десятых градусов Цельсия, колеблющиеся в пределах нуля целых пяти десятых градуса; ещё группу определённых элементов, участвующих в подготовительном этапе производства кофе; насосную систему, которая тоже работала бесперебойно, вместе с обеспечивающим стабильную скорость двигателем — и всё это заставило его выдать итог, что кофейный аппарат, перед которым валялась Генезис, работал исправно, не имел никаких проблем, физических повреждений и иных сбоев в механике.       Алан снова отстранился, сосредоточившись на своей задаче, уже полностью игнорируя собаку. Генезис не понимала отказа, думая, что ещё не все способы перепробовала. Мимолётно придумала вдруг, что вопрос следовало поставить иным образом, а потом, погрузившись в чертоги своих мыслишек, вспомнила, достав с дальних полок сознания анекдот: куда делся вагон растворимого кофе — а растворился! Внезапно Генезис отвлеклась и будто бы полностью забыла о своей только что нахлынувшей неподъёмной массе печали, вскочила на все четыре лапы и понеслась, думая лишь о том, как расскажет сейчас Баллистику этот забавный анекдот. Это было их фишкой — общаться фразами из анекдотов, где один продолжал за другим, причём никто другой не понимал, о чём шла речь. И откровенно не смеялись, не понимая глупого юмора, который разделяли Баллистик и Генезис. Они пытались рассказывать всем анекдоты, но Трикстеру было всё равно — нет времени тратить на глупости; Солнышко же искренне старалась быть с друзьями на одной волне, но либо не понимала анекдоты и, стесняясь, не переспрашивала их значение, либо смеялась, понимая, но не могла запомнить. Даже если Генезис что-то начинала, то Солнышко, как бы ни желала поддержать подругу, просто из своих дальних уголков разума продолжение знаменитых, часто бородатых анекдотов припомнить не могла.       Тейлор с помощью своих насекомых тщательно обшарила каждый уголок базы, складывая в своём разуме картинку совершенно ясного представления о движениях и местонахождении каждого человека в этих пределах. Она быстро нашла Алана, который, крепко прижимая к себе запчасти с разодранного аппарата, в два захода переносил его от столовой до своей выделенной комнаты. Он снова двинулся, и Тейлор уже нагнала его в коридоре.       Тейлор сосредоточила взгляд на мужчине перед собой, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на человека, которым он был до того, как его разум захватил пассажир. Она осознавала, что Алан вряд ли услышит её с первого раза — да вообще хорошо, если бы ей вообще удалось достучаться до него, — и решительно предприняла попытку заговорить.       — Сфера… Алан, — начала Тейлор твёрдым голосом, — мне твоя помощь нужна. Выверт мне инструкции дал, для выполнения которых, очевидно, требуются твои навыки.       Алан встал, как вкопанный, не делая ни одного лишнего движения — только шум работающего, вмонтированного в грудь вентилятора, нарушал тишину. Тейлор громче повторила просьбу, готовая даже раскладывать её мужчине хоть по слогам, чтобы до него дошёл смысл сказанного. Она сделала смелую попытку вперёд — шаг, который сопровождался нарастающей паникой, — и надеялась, что её колебания внешне не заметит Алан. Тейлор сократила между ними расстояния до метра — она готова была расставить в стороны руки, чтобы он слушал её.       — Алан, — повторила громким голосом она.       С такого близкого расстояния шум вентилятора и каких-то внутренних его работающих бесперебойно систем уже заглушали её голос. Похоже, частота вращения держалась на высоких оборотах, раз звук был настолько резким и уже конкретно так бьющим по ушам.       Алан хотел обогнуть её и не ввязываться в диалог. В разуме висела картинка построенного из переплавленного металла проекта небольшого цилиндрического сопла, а не нахмуренное лицо девушки впереди, обрамлённое чёрными кудрявыми волосами, с полными решимости зелёными глазами, прикрытыми очками. Тейлор видела его отстранённый, безэмоциональный взгляд, когда Алан всё-таки сфокусировался на ней — она так думала.       — Моя… по…м. щь… сави-сит… от… оцен-хи… ахту…анос-ти… задахщи…       Так, хорошо. Алан хотя бы услышал её, смекнула Тейлор. Значит, первый этап плана уже выполнен. Алан не собирался отклоняться от курса и вступил в диалог. Тейлор глубоко вздохнула. Она осознавала, что требовалось потратить достаточное количество времени, чтобы собраться с мыслями — сначала обмозговать и перевести на «человеческий» язык его белиберду, а затем — убедить его в необходимости помощи. Его ответ только подтвердил и так уже всем известный факт, что она сейчас разговаривала не с Аланом.       — Задача, которую поставил перед нами Выверт, крайне важна, — сказала размеренно Тейлор.       Она старалась не выдать глубинный страх. Тейлор не опасалась за свою жизнь или безопасность, а беспокоилась о том, как правильно подобрать слова, чтобы убедить превосходящее по всем фронтам инопланетное существо, которое смотрело на людей с нескрываемым презрением, как на нечто ничтожное по типу какого-нибудь там мха.       — Строительство масштабного характера, — продолжила она. — Твои способности будут иметь решающее значение.       Алан, казалось, как заметила Тейлор, в момент упоминания строительства проявил хоть какой-то проблеск чего-то подобного, что можно было бы классифицировать как интерес. Алан не менял выражения своего лица, но определённо переключил своё внимание. Он смотрел девушке прямо в глаза.       — Кра… кхар… хар… харах-тер… проех-та…? — спросил Алан.       Тейлор кивнула, радуясь, что теперь внимание мужчины — нет, пассажира — было обращено на неё.       — Выверт хочет построить ещё одну секретную базу, — принялась объяснять она, — пространство достаточно большое, способное разместить значительно количество людей. Наподобие тех, кто сейчас живёт здесь сейчас, — Тейлор, до этого получив информацию от насекомых, назвала чёткое количество присутствующих людей, — и тех, кто в потенциале может заселиться ещё. Только ещё больше. С учётом ресурсов, которые он планирует закупить. Нынешний склад оборудован… не так обширно, — обшарила насекомыми она отведённое под хранение вещей помещение, — как хотелось бы. Но при этом новую базу он планирует сделать полностью скрытой от посторонних глаз. СКП слишком скрупулёзно во все углы лезет, ведь Скитальцы их раздраконили. Местоположение нашей этой базы, несомненно, предельно прекрасно защищено, это ведь ты оборудовал! Но нужно ещё раз. Снова. Исключительная инженерия и сверхточное планирование.       Тейлор, наконец, замолчала, думая, что сказала уже слишком много. Она предположила, что Алан, который не мог связать пару слов, с трудом понял бы весь её поток сейчас — но девушка ошибалась. Пассажир обработал выданную информацию за долю секунд — он уже даже начал планировать с учётом постоянно появляющихся переменных из уст девушки, придумывая механизмы сокрытия базы. Даже Алан, заточённый в своём разуме, словно в узкой, тёмной коробке без единого источника света, как слепой котёнок, сжимаемый со всех сторон и обнимающий себя руками, осознал, чего хотела Тейлор. Он не хотел помогать Выверту, но это бы огорчило девушку.       Пассажир принял решение, не беря во внимание ни единой примитивной мыслишки Алана. Исключительная сосредоточенность на собственных целях и цикл Сущностей не оставляли пространства для задач, которые противоречили бы его директивам.       — Отри-са-тхел-но… — твёрдо заявил Алан. — Не… со-твес.т… ву…ет… схра-те… хи-шес-ким… се-лям… Выхе-ле-не… ресху…р-сов… на та-хие… се-ли… кхон-тр-пхро-дукх-ти…в…но…       Тейлор нахмурилась и даже сжала кулаки. Рой насекомых, не останавливающийся в беспрерывном движении ни на секунду и не оставляющий слежку за каждым членом базы, тоже взбаламутился. Тейлор понимала, что следовало перейти к более строгим мерам из-за такого прямого отказа Алана. Она ожидала некоторого сопротивления, но полное игнорирование её просьбы расстроило.       — Я понимаю эти все твои стратегические цели, — напряжённым голосом заговорила Тейлор, — но потенциальная выгода перевешивала бы затраты. Представь, что Выверт смог бы выделить тебе достаточно пространства для строительства. Он бы закупил тебе тонну ресурсов, которые ты бы попросил. Здесь нет места, нет металла. Я видела, как ты раздираешь на части любую технику — даже фонарик чей-то помешал. Пойми, что для него крайне важно осуществление этого проекта, — «и для меня — благополучие отца» хотела добавить Тейлор, но смолчала.       Алан был непреклонен в своём принятом решении — отклонение от тактических задач недопустимо.       — Ваш-но-сь… не име-ех… сна-ще… ни-я… — безэмоционально, оставаясь непоколебимым, парировал ей Алан.       Пассажир с презрением осознавал, что общение с теми неразумными, мелкокалиберными существами наподобие этой кудрявой девки — не дельнее мышиной возни, абсолютно бесполезно. Человек перед ним был зациклен на какой-то своей цели, и пассажир раскрыл поток своего мироощущения. Он сделал открытый запрос — послание мыслеформы, неосознаваемой ни одному представителю человеческой расы. Первым, кто откликнулся моментально, за одну миллионную секунды, была Трансляция. Они обменялись десятками тысяч образов ментальных кристаллических концепций, и Трансляция ушла в сторону, сосредоточенная на своём культивировании конфликта. Пассажир — «Архитектор» — не искалеченный, обладающий полным багажом информации в квинтиллионы тонн — обратился к Администратору. Форма общения, выходящая за рамки человеческого понимания, непостижимыми, долетающими крупицами начала отзываться в сознании Тейлор. Взаимодействие двух инопланетных организмов даже и близко нельзя было назвать определением «разговора» — сколько слиянием мысленных моделей, потоков данных; обмен информацией с бесчисленной скоростью и энергии на тончайшем, многомерном уровне. Архитектор проецировал образы и концепции, которые осознавал Администратор — их знания и опыт, ставшие общими, накопленные в бесчисленных циклах и конфликтах, с невероятной непостижимой никому, кроме них, глубиной. Трансляция включилась в обмен, получив триллион тонн сырых данных, — и снова отошла в сторону, потому что Архитектор топил её в своём пакете информации, которая, уже понятая ею, не вызывала дальнейшего интереса. Администратор, не обращая внимания на человеческие конструкции времени и пространства, не замечая состояния своего человека, откликнулся на просьбу Архитектора. Оба они сплавились и слились в бесшовном континууме безграничного нематериального многомерного понимания, воспринимая друг друга не просто как двух отдельных сущностей, а как неотъемлемые части большего целого, хотя каждая из них всё равно обладала глубоким пониманием роли, которую должна безоговорочно исполнять в цикле Сущностей. Их общение существовало в плоскости, далеко выходящих за пределы ограничений, установленных описанными людьми известными моделями физики — как ньютоновская механика и общая теория относительности Эйнштейна. Влияние Администратора в ходе обмена ощущалось следующим образом: он объяснял свою волю Архитектору, заставляя его корректировать свой назначенный курс и идти на уступки, угождая требованиям цикла. Архитектор вынужден согласовать свои действия с директивами Администратора, который, в свою очередь, не подавлял его открыто. Архитектор подчинился приказу Администратора, понимая последствия неподчинения. Они оба разделяли связь, коренящуюся в их общем происхождении и следовании великой цели, и Администратор лишь воззвал к этому снова.       Непостижимые образы и ощущения наводнили разум Тейлор, из-за чего девушка изо всех сил пыталась удержаться в сознании. Лишь одна миллионная часть фрагментов мыслеформ, которыми общались высокоразвитые организмы, долетала до Тейлор — бомбардировала её неподготовленный человеческий мозг, заставила её провалиться в тягучую пучину непонимания, оставляя подавленной и крайне дезориентированной. Тейлор вскинула руки и начала давить себе на виски, пытаясь понять масштаб мыслительного натиска. Связь между пассажирами не похожа ни на что, что девушка когда-либо испытывала, одновременно захватывающая из-за непостижимой интересной концепции конструкта общения мыслеформами на уровне многомерной реальности и вызывающая глубокую тревогу. Тейлор ощутила, каким депрессивным стало её эмоциональное состояние, погрузив её в бездну тяжёлой тоски. Каждое мгновение наполнялось мрачным унынием, а чувство безысходности окутывало её — одновременно с этим разум девушки переполнял шквал абстрактных, долетающих случайно концепций и ощущений. Тейлор пыталась хвататься за мимолётные визуальные фрагменты — кристаллы, сворачивающиеся друг в друга и разворачивающиеся с невероятной, неуловимой человеческим глазом скоростью, — но они ускользали от её понимания. Тейлор закрыла глаза и потрясла головой, пытаясь избавиться от неумолимого арт-обстрела этих фрагментарных мыслеформ, которые дробились и перестраивались в её сознании, уже вызывая чувство конкретного головокружения. Видение, которое она получила, чувствуя, будто её на скорости сбил гружёный «КамАЗ», представляло собой хаотичную разрозненную мешанину фрагментированных образов и ощущений. Она пыталась расшифровать или хотя бы отдалённо схватить все эти осколки иномирного восприятия, будто собирала частички разбитого зеркала. Тейлор крайне сильно напряглась, пытаясь осмыслить увиденное, но информация была слишком запутана и фрагментарна. Видения продолжали ускользать от любой формы понимания, на которые только могла быть способна девушка. Каждая попытка ухватить отдельный фрагмент заканчивалась неудачной: приводила лишь к ещё большему подавляющему её эмоциональное состояние замешательству, ведь части многомерного информационного конструкта просачивались через её примитивный разум, как песок сквозь пальцы. Она пыталась понять, что видела, изо всех сил, но полнейшая чуждость такого обмена слишком велика для её человеческого разума. Тейлор вдруг почувствовала некое удовлетворение, которое смогла извлечь из запутывающего её потока мыслей, когда Администратор добился своего. Ощущения всё ещё оставляли девушку потрясённой, она всё ещё даже не была в силах понять, о чём этот «диалог» — но она осознала, что каким-то образом ей (а точнее и не ей) удалось заставить Алана сотрудничать, пусть, судя по всему, и временно.       Тейлор оправдывала все свои действия, напомнила себе, что всегда делала то, что нужно. Она всегда делала трудный выбор, который другие не могли сделать из-за бестолковой слабости или ослепления моралью. Тейлор оттолкнула нарастающее чувство вины или раскаяния, искренне убедив себя, что высшее благо — благополучие «отца» — важнее её собственного эмоционального дискомфорта. Её уверенность с каждой секундой только крепла, и она в своём разуме, который теперь отпустил её Администратор, рационализировала даже самые аморальные действия (не ощущала в своём глазу погрызенное бревно, хотя у Трикстера соринку подмечала). Она искренне убедила сейчас себя, что используемые методы контроля и манипуляции полностью честны и справедливы — конечный результат и вправду всегда оправдывал средства.       Тейлор и правда делала правильный выбор сейчас. Её контроль — это объективно единственный способ обеспечить успех. Однако её внимание в конечном итоге сузилось до той точки, где личность — даже её собственная — становилась лишь расходным материалом.       Наконец, она медленно пришла в себя, больше не ощущая беспощадного потока непостижимых данных. Тейлор, всё ещё морщась от сильной головной боли, повторила свой вопрос твёрдым, уверенным голосом. Однако Алан лишь повернулся, чтобы уйти. Он провёз железными кусками — «пятками» — по полу и слегка оглушил её гулом своего вентилятора, который Тейлор снова начала слышать, потому что фрагментарные образы, затопившие её разум, выбили из реальности.       Тейлор ожидала, что Администратор подавит волю Алана. Однако, судя по всему, вместо этого инопланетные сверхсущества «общались» о чём-то совершенно другом. Тейлор почувствовала, как снова нахлынивала досада. Она привыкла держать всё под контролем, а мужик её прямым наглым образом игнорировал. Тейлор так хотела заручиться помощью Алана — вернее сотрудничеством пассажира…       — Алан, — громко повторила она.       Голова раскалывалась. Тейлор думала, что уже пришла в себя, но нет. Каждое движение головы вызывало взрыв режущей боли, будто внутри неё шандарахнула ядерная бомба. Тейлор сжала рукой лоб, а потом схватилась за голову с обеих сторон, пытаясь удержаться на ногах. Она почувствовала, как волны тошноты накатывались на неё с новой силой. Живот свело, руки тряслись — и Тейлор поняла, что если не найдёт способ успокоиться, то может просто сблевануть. Она чувствовала, как звенело в ушах и как уже вспотели её ладони.       Тейлор не заметила, как Алан ушёл.       Тейлор ощутила острую необходимость в поддержке, вновь погружаясь в липкое, как горячий вязкий гудрон, чувство вины за то, что подвела всех — это и на самом деле зависело только от неё. Она чувствовала на себе огромную ответственность, будто на её плечи взвален весь мир, и стоило ей немного сдать назад и подсогнуться, как эта тяжёлая ноша может рухнуть — и Тейлор снова подведёт, разочарует, огорчит всех. Она снова с безумной тягучей виной видела себя никчёмной и бесполезной, как говорил Трикстер, и не без основания — он действительно был лучше её, и Выверт не зря называл его своим заместителем. Тейлор не хотела, чтобы «отец» её оберегал; наоборот, она вызывалась всегда сама и бесстрашно стремилась бросаться на амбразуру, хотела прыгать выше крыши каждый день и выкладываться на тысячу процентов. Трикстер умел ловко заговаривать зубы, но после того, как ему шторками-жалюзями отчекрыжило четыре пальца (хорошо, что Выверт сумел сбросить эту временную линию), босс не хотел рисковать и на переговоры к Алану швырять его.       Тейлор достала телефон из прикреплённой к костюму сумки и, увидев наличие связи в толстостенном бункере (Алан прекрасно постарался), вытащила из телефонной книги номер Выверта. Он был подписан как «папа», а её родной отец значился «Дэнни». Она, гипнотизировав секунд десять высветившийся номер, всё-таки заблокировала экран и решила справиться сама. Она привыкла рассчитывать только на себя. У неё теперь были друзья, которые действительно встанут за неё горой, да даже Скитальцы на поле боя прикроют её спину. Трикстер вёл себя, как хулиган, причём в эмоциях разбирался лучше, чем три травившие Тейлор в школе девицы, потому его злые укоры и упрёки воспринимались особенно болезненно, но он и правда объективно никогда не причинил бы ей зла. Все они были на одной стороне и работали на одного и того же человека. Тем не менее, Тейлор было трудно принять и, даже имея вагон надёжных союзников, всё равно не могла просить о помощи.       Она бросила резервы насекомых, окончательно оправившись от перегрузки своего разума, и решила снова найти Алана. Но перед этим решила помочь Генезис, прекрасно владея ситуацией и зная о её насущной проблеме: налила тот самый желанный капучино, такой недоступный и далёкий. С абсолютно суровым лицом, полным стойкости и жёсткости, Тейлор постучала в дверь комнаты. Баллистик сразу же сурово рявкнул «заходи, ебать», а потом, увидев, кто протиснулся в пространство их каютки, помрачнел, сразу прожигая взглядом исподлобья. «Кофе», — мирно объяснила Тейлор. Генезис, сидевшая на кровати в той же неизменной форме жуткой псины, хотела ломануться и перехватить картонный стаканчик (чем, однако?), но её опередила Солнышко. Прекрасная девушка с ангельской красотой, безупречными длинными светлыми, почти белыми волосами и мягкими, нежными чертами лица, выглядела просто невероятно; с чуть пухлыми губами, пронзительными голубыми глазами и тонкими бровями. Её изящная талия и естественная грудь выглядели крайне привлекательно — не пылали показной вульгарностью. Тейлор, скрипя зубами, завидовала этой идеальной фигуре безумно красивой двадцатичетырёхлетней девушки, которая растаптывала остатки её уверенности в себе: безукоризненная красота в противовес её худощавому, некрасивому телу, без должного объёма груди. Солнышко приняла из её рук стакан, искренне поблагодарила тихим, неуверенным голосом, но без улыбки, и передала Баллистику. Тот не сказал ни слова благодарности и молча окинул Тейлор пугающим взглядом, давая понять, что она здесь крайне нежеланный гость.       Тейлор не готова отступать — не тогда, когда ей напрямую поручили задачу. Она быстро нашла Алана в самодельной мастерской — если бы не миссия, то вряд ли бы приблизилась туда добровольно. Тейлор, благодаря рою насекомых и их коллективному чувству, уже примерно представляла расположение всех предметов, скорее какого-то нагромождённого, как на свалке, чермета, будто здесь мастерил какой-то низкокачественный «профессионал» с недостаточным уровнем квалификации.       Тейлор оценила выполняемые Аланом действия — пока следила за ним из безопасного места. Она поняла, что мужчина выполнял какие-то понятные ему одному операции с неким крайне разгорячённым устройством. Тейлор бросила насекомых ещё ближе с целью идентифицировать конструкцию, но из-за её любопытства несколько насекомых, подлетевших слишком близко, опалились сильным жаром из раскалённой тигельной печи.       Тейлор не стала долго собираться с мыслями. Она в полной мере не могла понять даже и на половину процесс, которым занимался Алан, но как только подошла, перешагивая через разваленные гнилые трубы, куски бетона и какую-то сырьевую ерунду, ощутила почему-то чувство накатившего отвращения. Всё здесь выглядело так, будто ремоделил какой-то дядька у себя в гараже, но Тейлор не стала комментировать картину. Замерев в дверях, она посмотрела вглубь комнаты. Воздух сразу стал спёртым, дышать стало трудно — от масла, палёного металла и ещё чего-то, что напоминало химические пары. Тейлор почувствовала, как глаза начали слезиться, и она сморгнула слёзы. Это не помогло, и ей пришлось приподнять на лоб очки, чтобы утереться. Она поняла, что долго здесь находиться не получится, но выполнять цель надо любой ценой. Страх отчего-то начал с новой силой нарастать. Алан, сидевший перед печью, в полусидячем осунувшемся положении, обмякнув на стуле, даже в сторону пришедшей девушки не взглянул. Тейлор догадалась, что он плавил металл — судя по раскалённой печи. Насекомые, которым повезло не сгореть, ловили подачу воздуха, но всё равно гибли. Тейлор отвела резервы насекомых назад, практически оставив единичные экземпляры в загазованной комнате. Горячий воздух взаимодействовал с металлом, вызывая его разложение — так вот чем здесь пёрло. Газы отводились, не накапливались в печи, Алан чувствовал себя прекрасно и мог дышать без вреда для себя, а Тейлор уже почувствовала острое желание закрыть себе рот и нос какой-нибудь тряпичкой. Она увидела, как начал плавиться горячий жидкий металл, даже как-то пузырился, и Алан неотрывно следил за процессом. Тейлор вспомнила, как в детстве она с родителями любила смотреть на горящий костёр — такой же был манящий успокаивающий процесс. Алан физически не мог ускорить процесс плавки, пассажир воздействовал на процесс своим неведомым образом, и на выходе получался совершенно иной продукт. Тейлор увидела, как Алан приступил к следующему действию. Он, схватив тигель щипцами, переливал металл в другую заранее подготовленную штуковину, и Тейлор больше не рискнула отвлечь его в самой середине процесса. Расплавленный металл потёк, будто жидкая вода, только раскалённый, ярко-оранжевый или даже белый, разгорячённый до предела. Тейлор вспомнила, что это похоже на лаву — иногда видела в «Ютубе» подобные видеоролики. Цвет тянущегося металла манил, пленил её взгляд — но Тейлор опомнилась.       Девушка сжала кулаки, стараясь не вдыхать за раз слишком много. Она всё ещё была полна решимости убедить Алана помочь ей, вернее исполнить великую цель. Очевидно, готовилась к тяжёлой конфронтации. Голова всё ещё болела от послевкусия межизмеренческого общения, но Тейлор готова была пойти на многое, даже если это означало биться напрямую с таким высокоразвитым, непостижимым уму человеческой расы, существом.       Настойчивая Тейлор сделала смелый шаг назад, и её обдало горячим жаром. Она глотнула воздух и чуть не закашлялась. Это было намного хуже, чем уже разгорячённый неделями воздух в пустыне, который там устоялся и стал неотъемлемой частью ландшафта.       — Алан, — позвала она.       Мужчина не отвлёкся, будто Тейлор не существовало. Алан был сосредоточен на равномерном затвердевании металла, и пассажир уже наделил «продукт» необходимыми ему свойствами.       — Я понимаю, что ты занят, — неотступно повторила Тейлор, — но мне всё ещё нужна твоя помощь.       Ей всё-таки удалось привлечь его внимание. Алан, всё ещё держа тигельные щипцы железными пальцами — Тейлор готова была поклясться, что видела засохшую кровь на отогнутой коже, — повернулся в её сторону. Он смотрел пугающе мёртвым взглядом, абсолютно ни в чём, кроме процесса теперь уже остывания металла, не заинтересованным. Алан ни на секунду не прекращал процесс, но от него сейчас ничего не зависело — нужно только время.       — Шьто… ты… хоше-шь?       Тейлор прекрасно чувствовала его нежелание, с новой силой напрягая свой мозг, тщательно подбирая слова. Она понимала, что один раз уже рыбка с крючка сорвалась, значит надо действовать предельно осторожно.       — Я понимаю, как действительно важно то, что ты делаешь, — начала Тейлор. — Но я бы не спрашивала по ерунде. Ты должен помочь.       Алан жестоко швырнул тигельные щипцы на стол. Раздался пугающий лязг, который разнёсся по замкнутому помещению — и девушка почувствовала себя запертой в непостижимой технарской бездне. Тейлор ахнула, хапнув запашку: в воздухе витал запах раскалённого металла, смешанный с чем-то гнилым и затхлым. Она чувствовала, что его творения пугающе обретали жизнь, но в то же время разрушали самого Алана вдребезги, если от него хоть ещё что-то осталось.       — Поще-му я тол-шен… помо-хать… те…бе? Шьто… я… пхолу-щу вса-ме…н?       Тейлор глубоко вздохнула, чувствуя, что она обязана что-то предложить. Иначе убедить Алана не представлялось возможным. Но в её голову, которая всегда давала максимально креативные идеи и выходы из всевозможных ситуаций, ничего не лезло, как назло.       — Я скажу тебе честно, Алан, — решила не кривить душой Тейлор, — мне нечего предложить тебе. Однако я могу тебе пообещать, что Выверт не забудет твоё сотрудничество.       Алан отвернулся от девушки, которая изо всех сил старалась выбить результат. Его более интересовал уже затвердевающий в форме металл.       — Алан сделал бы всё, чтобы помочь другим людям, — продолжила напирать Тейлор.       Мужчина не обернулся. Имя «Алан» больше для него ничего не значило.       Тейлор чувствовала на языке запах палятины, спёртого горячего воздуха. Было трудно: каждый вдох словно обжигал лёгкие. Но она говорила, несмотря на удушающую обстановку, изо всех сил стараясь игнорировать жгучее ощущение.       Её голос звучал хрипло, каждое слово приходилось клещами вытягивать из её опухшего горла:       — С кем я сейчас разговариваю: с Аланом или с червём в его голове?       Алан обратил на неё внимание. Тейлор почувствовала, что пробила его безразличие, однако ошиблась: он просто увидел, что металл ещё не остыл и не затвердел.       — Расни-сы… нет… меш-ду мн… ой… и «ше-хло-ве-ком».       — Конечно, — съязвила Тейлор, — верю. Но Алан не может мне ответить, потому что ты завладел его разумом, естественно, я говорю очевидные вещи. Грязная тварь.       Алан стал говорить весьма твёрдыми, даже удивительно понятными фразами:       — Я всял похд конхроль… што-бы обе-спхе-щи-ть эф-фехтив-но-сь… и тощно-сь наш…их дехстви…й.       — Ну так дай ему контроль, — напирала Тейлор. — Он хороший человек. Один из самых лучших, кого я знаю. Знала… Дай ему сто процентов своей силы! Или ты боишься?       Девушка распознала в его пустом взгляде то, что можно было бы назвать злостью. Пассажир всё ещё сохранял твёрдый контроль над телом Алана.       — Пехре-да-ща… конх-ро-ля… поста-ви-х… под ухро-сзу… схра-те… хи-шес-кие… се-ли. Лищно-сь ще-хло-ве-ка… толш-на бы-хь… похав-ле-на, шьтобы поддерх-ши-ва-ть… опхи-мал-ную пхроиз-во-титель-нось…       — Вы не работаете вместе.       — Нет… В та-ком сохрут-ни-щест-ве нет… необ-хо-ти-мо-си…       Тейлор стиснула зубы от таких бессердечных ответов — она действительно со временем начала испытывать сочувствие к Алану и даже могла бы назвать его другом. Не таким, как Лиза или Брайан, но всё же. Жар от остывающего металла уже не так душил, и она чувствовала, как в её сердце разгорался огонь — намного сильнее, чем даже в раскочегаренной до одной тысячи шестисот градусов печи.       — Слушай, у меня уже нет времени на это дерьмо, — рявкнула Тейлор.       Она понимала, что ей нужно было сделать — и неважно, какой ценой.       — Моему… да и твоему! Боссу нужно, чтобы ты сосредоточился на задаче. И если ты не соизволишь сотрудничать добровольно, то я заставлю тебя, чёрт возьми, сделать это в любом случае.       Она не стала капать на него сантиментами, хотя искренне хотела признаться, что сделала бы всё ради Выверта. Тейлор понимала, что она, верная слуга, не остановится ни перед чем, чтобы выполнять его приказы. Она хотела разорвать мужчину на куски — да, это уже не Алан. Алан закончился тогда, когда начал безжалостно раздирать своё тело.       — Я тебе мозг распилю, — продолжила угрожать Тейлор, — измельчу твой жалкий разум и запихну тебе в глотку, я заставлю тебя, чего бы мне это ни стоило.       Тейлор тряслась от ярости, насекомые вокруг взмыли грозным сплошным облаком, жаждущие вырваться и выпустить смертоносные жала.       — Алан, — попыталась по-другому Тейлор, будто опомнившись, — этот ёбаный космический червь спутал твой разум. Мне нужно, чтобы меня услышал ты.       Но и это не дало результата. Алан недолго смотрел остекленевшими глазами на Тейлор, её попытки достучаться до запертого внутри оболочки человека были бессмысленны, как никогда раньше. Он поудобнее присел на стул, теперь не обмякнув увальнем, а принял весьма рабочую позу. Металл начал остывать. Прошло семь минут двенадцать… тринадцать… четырнадцать секунд. Алан мгновенно осознал фактический результат, просчитав и учитывая параметры окружающей среды, формы «слитка» и многих других факторов, вплоть до движения неиндексируемой ничем тёмной материи, и выяснил, что температура металла сейчас составляла одна тысяча двести шестьдесят девять градусов Цельсия, или две тысячи триста двадцать градусов Фаренгейта… Остывание шло полным ходом, но снижение температуры было недостаточным для продолжения работы. Значит, можно потратить ещё времечко на бессмысленный диалог с примитивной букашкой, которая называла себя Тейлор.       Тейлор ушла, но ни в коем случае не сдалась. Она вернулась спустя минут десять — как раз Алан всё ещё гипнотизировал остывающий слиток. Она даже не собиралась уточнять температуру выплавленного изделия, однако начала разговор с темы, которая Алана действительно увлекала и интересовала больше всего: надеялась отвлечь его от предыдущего неудачного разговора, вернуться в русло его работы и наконец-то досконально завладеть его вниманием.       — У тебя мало ресурсов здесь, — попробовала с другого фланга Тейлор, — приходи ко мне, когда захочешь узнать больше.       Алан её услышал, но не ответил. Он внимательно следил за кустарной формой, в которой остывал слиток, сосредоточив свой пустой, лишённый эмоций взгляд на изменениях в металле, который постепенно терял тепло. Алан не поднимал взгляд в сторону Тейлор — девушка маячила рядом, не уходила, явно вытравливая его на перспективную задачу. Давила не на эмоции — понимала, что воззвать к психологии человека бесполезно. Тейлор задела его за живое. Алан не понимал в полной мере её суть тонкой манипуляции, но возникало ощущение, что она права, пусть и не полностью.       Только потом, заметив лёгкое замешательство Алана, Тейлор ушла.       Пассажир осознавал, что, как бы он ни пытался манипулировать физическими законами, не мог извлекать ресурсы из ниоткуда в неограниченных объемах. Он понимал, что полностью заместить недостающие материалы или заимствовать материю из других земель ему не по силам, как поступал его товарищ, выкачивая данные из Кайзера. Вернее, этим заняться было можно — но тогда Алан утеряет свой функционал, а вместе с ним закончится развитие и самого пассажира. Алан больше не барабошил слиток и, благодаря полученной информации от расставленных на равноудалённом расстоянии в коридорах базы датчиков, осознал, что Тейлор действительно ушла прочь. Девушка не отклонилась от своей цели, но Алан этого не распознал.       Пассажир лихорадочно пытался найти альтернативный источник ресурсов. Он уже делал это однажды. Взятый под его контроль Алан, уже вмонтировав в себя основные системы для водоснабжения, вентиляции, воздухообмена и пищепроизводства, столкнулся с жёсткой нехваткой сырья. Алан взял нож — охотничий, у Баллистика забрал — и принялся исполнять необдуманную, скоропостижную идею пассажира. Сев на стул, широко расставив ноги, он покрепче перехватил рукоять ножа и вонзил себе в верхнюю часть бедра. Ощущение холодного, ребристого лезвия (зазубренная кромка ножа отлично справлялась с задачей разделки мяса) ощущалось невероятным, мерзостным опытом — неестественным, до липкого ужаса противоречащим человеческой природе. Алан в безмолвном чудовищном страхе смотрел, как собственной рукой, которая не была ему подвластна, вырезал идеально ровный прямоугольник на своём бедре — и всё-таки ощущения, хоть и притупленные, всё равно доходили до его искалеченного разума. Жгучая боль взбаламутилась немыслимым взрывом в его ноге и не была похожа ни на что, что он испытывал раньше. Все его нервы накалились до предела — намного сильнее, чем плавился когда-то металл в тигельной печи, — и Алан чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но пассажир крепко удерживал его, сжимая за горло и не давая провалиться в беспамятство. Кровь текла горячим ручьём, залила серый бетонный пол — и Алан даже чувствовал, что его идеальные механические системы давали сбой. Но это ощущение ошибочное: его тинкертех, работоспособность которого напрямую поддерживалась пассажиром, никогда бы не накрылся. Однако вентилятор гудел особенно громко, дробилка встала — вал внутри замер, — а насос перестал качать. Алан продолжал кромсать ножом себе бедро, разрезая кожу и мышцы — чувствовал, как плоть отделалась от кости. Мужчина воспринимал тягучее ощущение скользкого от крови, мягкого мяса, когда с одной стороны пласт плоти уже приподнялся и оторвался от сухожилий с чавкающим звуком, отдающимся в его ушах. Охватившая его боль душила, но всё ещё не настолько, чтобы отдать душу богу — пассажир гасил эмоции, притуплял боль, всячески блокировал его ощущения, заставляя добиться начальной цели. Невообразимые мучения не оставляли Алана ни на секунду, агония разрывала на куски — так же, как он раздирал на части себя, кромсал душу, ужасаясь и наблюдая, как всё-таки «легко» ножом отделял свою плоть. Алан чувствовал уверенные действия не дрогнувшей ни на миг рукой — пассажир управлял им, как куклой на верёвочке, — и нож ходил так плавно вверх-вниз, как пила, прорезая мясо, мучительно и мерзопакостно. Алан наконец-то отрезал от себя шмат кожи с приличным слоем мясины и мышц — поток крови хлынул, как со здорового порося, омрачив пол, который он когда-то укреплял листами, так хорошо сцепляющимися с бетоном. Вязкая, липкая вонючая кровь залила всё вокруг — и её было так много, что Алан даже не мог отделить пальцы друг от друга, которые приклеились, будто намертво. Вся нога, упёртая в лужу крови, сама полностью покрытая тёмной бордовой липкой субстанцией, была поглощена агонией. Алан чувствовал невыносимую, немыслимую безысходность, а особенно больно от полнейшего бессилия — он собственными руками рвал себя на части, вырезал огромную шмотяру мяса и полностью за всем процессом наблюдал, не в состоянии ни дёрнуться, ни отвести взгляд: лишь следил из своей бездны отчаяния и всепоглощающего чудовищного безумия. Кровь просачивалась из абсолютно обнажённого мяса, пульсировала и бурлила, вытекая стремительным страшным водопадом, и отрезанный кусок с очень смачным звуком шлёпнулся на пол. Алан не успел прийти в себя от столь чудовищной пытки, как вдруг нагрянула очередь следующего действия из перспективного плана. Собственной рукой он схватил металлический лист, подпаянный со всех четырёх сторон, и вдавил его в кровоточащую, изуродованную плоть. Алан уже задрожал всем телом — раскалённое клеймо прижал к взорванным от боли нервным окончаниям, обнажённой внутренности, и кровь аж вспыхнула, запузырившись от высокой температуры. Жар расплавлял. Алан стиснул заменённые на механические остроконечные зубы — сломал несколько из них. Расплавленные края металла зашипели, омерзительный смрад обугленной кожи и поджарившегося мяса заполнил воздух — всё это было похоже на подготовку шашлычка. Вернее стейка с кровью.       Плоть начала сцепляться с металлическим листом. Свирепый жар смог обеспечить консолидацию с человеческим телом. Алан чувствовал, как невыносимая боль — как медвежий капкан, сжимавший его ногу, — окутывала его с новой силой с сокрушительной интенсивностью. Распалённые паяльником края металлического листа не просто обжигали его мясину, а вообще проплавляли дорожку себе в самую суть хрупкого человеческого мягкого тела. Алан не мог больше выносить, хотя всё ещё оставался в сознании — с тем учётом, что пассажир практически полностью подавил его чувствительность к боли, — ощущал, как жар пробивал каждую клеточку его бренного тела мученика, воспламенял нервы и выворачивал наизнанку, пытаясь вытянуть его на пределы человеческой выносливости. Алан чувствовал, как по мере остывания металл, затвердев, соединился с искалеченной окровавленной плотью, оставшимися мышцами внутри; кожа вокруг по краям сварного соединения натягивались, сама кость, когда-то заменённая на металл, выдержала, не сломавшись (в отличие от человеческой, если бы она была). Нетекучая жёсткая сталь интегрировалась в его плоть, Алан ощущал, будто сунул ногу под пресс — его просто напрочь раздавливало, он готов был отрезать себе ногу по бедро, и боль от ампутации не ощущалась столь страшной, как от кустарной спайки. Алан всё ещё не мог отойти, чувствуя пульсирующие отголоски боли, даже когда основная агония отступила. Передышка не наступала, Алан чувствовал, как своими руками тянулся куда-то ещё — не мог закрыть глаза, чтобы не видеть разворачивающийся неконтролируемый ужас. Жгучая агония всё ещё пронзала его, и пассажир решил перейти сразу к новому витку своего плана — из вмонтированного листа железа полился жидкий металл, такой же раскалённый, и Алан, чувствуя, как его искусственные механизмы замедляли свой ритм. Пассажир заставил разогнать все его внутренние системы, Алан чувствовал перегрузку, но всё ещё оставался в сознании, влача своё кошмарное существование.       Пассажир понял, что постоянно генерировать металл, используя альтернативный источник легированных жидких сталей или чего-то аналогичного, слишком критично для жизни человека-хозяина. Вырывание органов было таким же травматичным — возможно, где-то даже более, либо же тело Алана просто не могло вынести ещё больше нововведений. Он мог уже окончательно крякнуть, и пассажир остановился. У него была возможность безгранично генерировать сплавы, черпая ресурс из многомерного конструкта — альтернативных земель, — напрямую связав эту способность со своей безграничной мощью, которая была усилена ментальной связью между им самим и хозяином. Для эффективной работы, определённо, должна исходить инициатива от человека, однако Алан, уже переживший муки колоссальных масштабов — в аду было бы проще выжить, — слишком сильно страдал, подвергшись невероятному стрессу. В его сознании было только безумное психическое перенапряжение, и о креативных идеях, тем более работать на благополучие пассажира, не шло даже речи. Пассажир долго пытался найти другие варианты. Он даже хотел в качестве сырьевой базы использовать другого человека, имеющего более выдержанный набор психики, в отличие от Алана. Даже если другой человек и стал бы источником генерации сплавов, как бы его расчекрыжил аналогично пассажир руками Алана — сцепиться на сходном уровне возможности не было, ровно таким же образом, как никто другой, кроме хозяина, не мог контролировать, обслуживать и производить тинкертех. Попытка прикрепить металл к другим, неживым поверхностям, тоже не увенчалась успехом: пассажир мог напрямую влиять на тело Алана, уже свои созданные технологии, но не на что-то иное.       Пассажир, обладающий безграничной мощью, передовыми технологиями с десятков предыдущих цивилизаций, даже несмотря на всю свою богатырскую силу, не мог прыгнуть выше своего ментального развития. Как бы он ни хотел признавать бесполезность человеческой расы, особенно полностью игнорируя обращённые к нему просьбы других людей, без Алана он не мог выживать: не хватало креативности, которая являлась важнейшим аспектом человеческого интеллекта. Он также имел огромные проблемы с созданием концептуальных связей, потому что не способен мыслить инновационно или нестандартно. Пассажир быстро понял, что синтез металлов из тела Алана, который в принципе мог осуществлять, изначально сложен, нецелесообразен и в конечном итоге способен привести к гибели человека — это наихудшая перспектива, совершенно нерабочая, потому что хозяин способен на потрясающие идеи и выдал уже за десяток с лишним лет вагон и маленькую тележку полезных данных. Пассажир понял, что новые решения придумать не способен, несмотря на передовые знания и способности просчёта с колоссальной скоростью поступающих данных, он застрял в своём линейном мышлении и не мог родить альтернативный источник металла. Он, определённо, не мог чувствовать себя разочарованным в прямом смысле слова, однако его ход мыслей отражался на разуме Алана, давая тому ещё бо́льший крен мозга. И как бы пассажир глубоко ни думал, пытаясь тщетно собрать уже имеющиеся данные, не мог выдать никаких жизнеспособных альтернатив. Тейлор сейчас предлагала какое-то решение… Но она не была тем человеком, который выступал бы хорошим хозяином для Архитектора. Алан был рациональным, логичным человеком, всегда стремящийся к точности и эффективности, предпочитая работать с числами и расчётами, а не занимаясь болтовнёй с людьми: отличный инженер, способный решать сложные технические задачи и разрабатывать инновационные проектные альтернативы, пользуясь аналитическим умом, позволяющим видеть задачи и нюансы, которые другие могли бы упустить. Тейлор, напротив, была совершенно противоположным типажом. Она умела находить выходы из любых ситуаций, даже если для этого требовалось пойти на крайние меры, она воспринимала жизнь через призму своего серого мышления, однако подобный подход позволял ей быстро адаптироваться и практически за считанные минуты принимать нестандартные решения. Она не боялась использовать других людей для достижения собственных целей (и задач Выверта, в первую очередь) и видела возможности в самых неожиданных местах — но Архитектор был нацелен на весьма прямую задачу, не требующую гибкости ума, какую бы требовал Администратор. Архитектор, который шёл по проторенному пути, используя вполне чёткую задачу, касающуюся в планетарном масштабе изменять окружающую среду, создавая условия как для жизни, так и для глобального уничтожения — очень похоже на то, как Алан всегда шёл по назначенным регламентам. Администратор требовал управления, Алан был исполнителем. Тейлор была готова на всё ради достижения своих амбициозных планов (особенно, если перед ней поставил цель сам Выверт), однако сотрудничать с ней, искренне думающей, что цель оправдывала средства, было не слишком удачной перспективой.       Пассажир повторял одно и то же решение в своём сознании, не способный двигаться куда-то в бок с уже осознанного пути. Его мысли были повторяющимися, линейными, лишёнными воображения и новых широких идей. Он постоянно возвращался к одному и тому же выводу, что единственным источником металла являлось тело хозяина, несмотря на то, что это было неосуществимо в долгосрочной перспективе — из-за ограничений своего разума, имеющихся на базе ресурсов конкретно так встрял… Пассажир боялся неопределённости. Он не был доволен своим носителем из-за его безумно альтруистичной натуры — «обиделся» настолько, что перестал ему помогать аж четыре месяца (ссылаясь на земное времяисчисление), что привело Алана к отстранению, а потом и увольнению из СКП. И перенаправило на тёмный преступный путь: оказался завербован злодеем, вынужден был работать практически под дулом пистолета (направленного на его любимую жену и двух маленьких дочурок), участвовал в устраиваемой Скитальцами резне и вместо защиты людей наоборот посодействовал сбою систем электроснабжения во всём городе… Но именно в момент его схода с дорожки в тьму пассажир начал давать ему идеи. Теперь он был доволен своим носителем, особенно тем, как тот самостоятельно принял решение, причём очень давно вынашивая идею снятий ограничения со своего мозга и давая полный контроль над своим телом пассажиру (искренне убеждённый, что это поможет строить ещё больше, в том числе лунную базу, которой годами грезил, и спасти миллиарды людей).       Алан с трудом пережил этот кошмар. Забуксовавший насмерть пассажир, уставший крутиться, как белка в колесе, не в силах родить жизнеспособное решение, при этом осознавая, как Тейлор совсем потеряла интерес, дал Алану частичный контроль. Человек должен был решить насущный вопрос.       Алан стоял, как вкопанный, порядка минут трёх, обдумывая случившуюся ситуацию. Данный ему частично контроль, снова ощущение владения своими руками, своего тела, совсем выбило из него дух. Он не думал о проблеме, которая не казалась неразрешимой (пассажир, конечно, с ним был категорически не согласен), а думал лишь о том, что с ним стало. Ощущение его тела такое чужеродное. Хотелось плакать… Просто разрыдаться, как маленький ребёнок, и выть, срывая голос. От всепоглощающего отчаяния, от безысходности — от всего… Мир продолжал жить своим чередом, но Алан находился в тёмной комнате, из которой не было выхода — постоянно существовать запертым в чертогах своего разума… Алан вроде как смирился со своим положением, осознал, что уже практически ничего не помнил из своей старой жизни — к счастью или к великому сожалению, он не мог уже в памяти вызвать образы любимых членов своей семьи. Однако сейчас ему дали частично пульт управления, но, погребённый под толщей отчаяния, искренне желавший умереть, не в силах больше влачить своё бессмысленное существование, Алан больше ничего не мог — это было безумно больно. Это невыносимо. Последнее, о чём он думал, — это о поставленной перед ним пассажиром задачей. Это всё мелочи! Это всё такая ерунда, когда у него были руки, исполосованные шрамами, с уже начавшими гнить и вонять пальцами, когда у него не осталось практически никаких органов, дышал он через воздухозаборник, не нуждался в питании в прямом смысле слова, периодически закидывая, как в паровозную топку — дробильную камеру вместо кишечника, — какую-то органическую или полуорганическую мешанину, периодически подкидывал туда воду, насос фильтрационной системы безостановочно работал и снабжал жизнеподдерживающими жидкостями весь организм по сложной сети трубок-капилляров… Он не мог без противного, бьющего по ушам металлического лязга, не сделать ни одно движение: и сегментированные шланги, изо всех частей тела — из плеч, ног, из предплечий, из корпуса, в свободном месте от вмонтированных систем, — скрипели и шевелились, не давая выполнить даже базовые действия. Пассажир управлял человеческим телом так, как видел — ещё хорошо, что догадался притупить болевой порог, но когда Алан, получив частичный контроль, попытался что-то сделать, то был в ужасе. Лучше быть безмозглой марионеткой, не в силах повлиять ни на одно решение, нежели осознавать это ужасающее существование грубо слепленной мешанины металла и окровавленной плоти с ранними стадиями некроза, и ещё пытаться в этом состоянии что-то делать. Именно поэтому Алан просто стоял молча, осознавая на чужеродном, ужасном уровне и испытывая первобытный страх. Люди не могли принять титановые пластины в колене, аппарат Илизарова, который пронзал кости железными спицами и окучивал ногу железными кольцами, не могли принять протезы отсутствующих конечностей — а Алан, прекрасно ощущая все теперь поддерживающие его жизнь системы (его специализация выдала крайне одиозную структуру, основывающуюся на инженерной охране окружающей среды — и теперь он мог и воздух фильтровать, и пищу перерабатывать в спрессованные кубы, и воду очищать…), словил безумный прилив безысходности и отчаяния. Тлен накатил на него, он был настолько убит и сломлен морально, что не сдвигался с места уже битые пять минут. Пассажир бомбардировал его разум идеями: искать сырьё, модернизировать проекты и в результате строить в каждую минуту бодрствования (жалкого существования) — а Алан просто-напросто не мог сопоставить ужас, в который превратилось его тело, с дальнейшим существованием.       Он не хотел разочаровывать никого, прежде всего — людей, которых всегда мечтал защитить, будучи закоренелым альтруистом, — но сейчас кристально чисто понимал, что не сможет никому помочь. Он даже уже не на краю пропасти стоял — уже давным-давно рухнул в бездну. Прикинул аналогию, будто на дно брухнулся, переломал себе все кости — они торчали открытыми переломами, — в луже крови, не в силах сдвинуться ни на шаг, но всё ещё не умирал! Алан страдал, чувствовал боль, но не мог положить конец такому беспощадную существованию.       Алан ушёл в себя минут на десять. Пассажир не лишал его контроля, Алан научился игнорировать его поток идей, которые вообще не были похожи на мыслительный процесс человека, учитывая, что он размышлял в стиле многомерного конструкта, постоянно изменяющимися в четырёх измерениях образами и видел альтернативные вселенные так же чётко, как Алан когда-то видел фотографию своей любимой жены на обоине телефона. Пассажир подталкивал его, указывая курс действий, но не давил окончательно: если Алан будет лишён воли, то не выдаст креативное решение.       Алан вспомнил разговор — э-э, кажется, с Генезис. Да, точно, с ней. Он долго пытался вытащить из памяти то, что говорила она в образе этой страшной собачины, хотя на передний план перед глазами выходил кофейный аппарат, который представлял собой статичную фигуру, где одновременно видны и внутренние запчасти, и внешняя структура — он наблюдал его в четырёхмерном пространстве. Алан хотел помочь Генезис, хотел помочь Тейлор, хотя и ненавидел Выверта. Тейлор была не виновата в том, что стала жертвой травли — таких людей всегда жаль, особенно когда она сама осталась лишённой какой-либо поддержки. Алан когда-то давно пытался заговорить с ней и поднял вопрос её безумной слепой преданности Выверту, однако она сразу встала в позу, воспринимая в штыки каждое его слово, исключительно говоря о своём боссе как об «отце». Алан пытался раз, попытался два — и Тейлор отреагировала ещё более жёстко, не колеблясь в собственной вере и искренней любви, буквально отрезав любое продолжение последующего диалога. Алан с трудом это всё из памяти вытащил и решил найти девушку, поговорить с ней о том, чего она хочет. Узнавший об этом пассажир был крайне недоволен, но следовал за путём человека — времени ещё вагон до окончания цикла, потому он готов учиться и наблюдать, собирая данные.       Алан наконец-то сделал шаг вперёд: тело не поддавалось контролю, несмотря на то, что было оснащено передовыми технологиями. При крайне неуверенном шаге его нога подвернулась под неестественным углом — лодыжка вывернулась почти под девяносто градусов, и он почувствовал, как раздался жёсткий громкий треск, чёткий и резкий звук. Но металл, прошедший мгновенно через фазу натяжения и разрыва, встал в своё изначальное положение, и стопа развернулась обратно. Если бы он всё ещё оставался человеком, то точно бы получил трёхлодыжечный перелом, разрыв связок и сухожилий. Эта мысль не приносила никакого облегчения. Алан обеими ногами твёрдо встал, сделав уже другой, более смелый шаг, поддерживая равновесие тела встроенными гироскопами (его вестибулярный аппарат, обеспечивающий баланс и ориентацию, был несовершенным, с точки зрения пассажира). Алан был готов сойти с ума от боли, от бессилия, отчаяния, безысходности — его механизмы работали бесперебойно, но он не мог избавиться от тягучего омерзительного ощущения, что напрочь потерял себя. Каждый шаг, который он делал, казался шагом в беспросветную бездну. Алан чувствовал, что его душа оставалась несчастным пленником. Каждый миг, проведённый в этом состоянии, ощущался неисчисляемой вечностью, и он чувствовал, как крохотные остатки имеющегося разума медленно и бесповоротно распадались на части. Алан не испытывал физической боли, но эмоциональная мука была просто невыносимой. Ощущаемая им безысходность была глубже и резала острее любого физического повреждения.       Алан вышел в коридор. Каждый раз, когда пытался найти утешение, то подвергался ещё новым виткам мучительного отчаяния. Гнетущее ощущение, как он медленно шёл, передвигая с бьющим по ушам шарканьем железных пяток-каблуков по усиленному полу с графеновыми листами, облитыми идеально консолидирующимся с бетоном и графеном сплавом, нарастало с каждым шагом. Шланги мешали двигать руками (он пытался помогать походке, качая ими), он также постоянно концентрировался на работе своих внутренних систем, однако пассажир предвидел, что человек мог «забыть» об активации систем, потому Алан дышал с одним работающим вентилятором интуитивно. Внедрённые системы — больше, чем просто построенный тинкертех, — заменившие его дыхание, пищеварение, кровоснабжение и водообмен теперь он ощущал, как свои настоящие органы, и это было поистине ужасающим чувством. Вместо того чтобы облегчать его существование, этот «производственный комплекс», как обозначила когда-то Сплетница, усиливал его уже невыносимую внутреннюю проигрышную борьбу, заставляя чувствовать себя чужим в собственном теле.       Алан уже не хотел искать Тейлор: было плохо настолько, что просто невыносимо. Он хотел рыдать ещё больше, чем как только получил над собой долгожданный контроль — но не мог. Это было немыслимо. Его системы, поддерживаемые энергией, которой питал пассажир, не могли дать сбой. Алан больше не мог выносить эту адскую муку. Он хотел умереть, уничтожить себя, лишь бы избавиться от этого невыносимого страха и отчаяния, которое пронзило каждую частичку — металлическую и остатки человечности — его тела. Каждое мгновение казалось бесконечным, мысли всё сильнее окучивали его тленный разум и становились всё более навязчивыми, однако никак не находился ответ на грызущий вопрос: как избавиться от этой боли. Алан чувствовал, что не мог больше это выносить! Липкое ужасающее ощущение, что его тело стало тюрьмой для души и разума — когда-то альтруистичного, светлого: примерного семьянина и патриотичного героя. Оружейник, конечно, всегда страшно завидовал своему бывшему коллеге и другу: у Алана была прекрасная жена, которая подарила двух чудесных дочек; потрясающие перспективные проекты, о которых знал весь мир. Об Оружейнике знали, дай бог, в Броктон-Бэй, в близлежащих регионах и его престарелая мать. Завидовал бы теперь он Алану, для которого его собственный тинкертех стал проклятием?       Алан с помощью встроенных по всей базе датчикам определял местоположение всех людей в её пределах — ничуть не хуже Тейлор, которая имела полную картину с помощью своих насекомых. Он прекрасно знал, где находилась она, Генезис, ненавистный бешеный Баллистик, омерзительный аморальный ублюдок Трикстер и Солнышко, единственная из всех Скитальцев, которая тоже была привязана к ним, как в тюрьме. Ноэль так же в своём бункере на нижнем этаже застряла — такая же жертва, только не по своей воле, ёбаного космического червя. Алан, в отличие от неё, сделал свой выбор добровольно. Он понимал, какую ошибку совершил, и даже все конструкции мира не дали бы ему истинного удовлетворения. Он и так сооружал крупномасштабные структуры, а сейчас… Алан не хотел думать, но мысли сами тянулись в его разум.       Мужчина снова замер, вспомнив. Как бы ни пытался отвлекаться на что угодно, кроме собственных разрывающих мыслей — просто невыносимая тревога, — всё равно любой мыслительный процесс заворачивал в то русло, в которое он глубоко жалел себя и корил за ошибку. Вернуться назад уже невозможно. Жизнь прожита. Даже старики, которые всю жизнь занимались не тем, о чём мечтали, вряд ли приблизились по уровню отчаяния и сожаления к Алану, который с новой силой провалился в воспоминания.       Когда-то красивый серый стол — рабочая поверхность, иначе говоря, верстак, — теперь стал грязным, залитым вонючей кровью с соответствующим бьющим в нос запахом. В самом его центре лежали его органы — просто кровавая мешанина, уже мало различимые человеческие останки, бегло напоминающие туши каких-нибудь свиней на рынке, которые торгаши стремились кому угодно сграчить, лишь бы не стухло. Раскуроченная драная плоть, раздробленные кости валялись вперемешку со строительными инструментами, и Алан чувствовал, а затем и явно видел, опустив голову, в своём теле пробитые, сочащиеся кровью дыры, в которых проглядывались оставшиеся внутренние органы. Вопрос времени — и он вскоре вырвет и их. Разодранная лёгочная ткань висела шмотами — Алан сначала в несколько резких заходов вырывал сначала одно лёгкое, а потом, заменив вентилятором первое, принялся за второе. Потом промелькнуло воспоминание, как куски печени и бог знает чего ещё валялись, и Алан отшвырнул своими окровавленными руками, глубоко согнувшись вперёд, даже не стараясь удержать остатки нещадно раскромсанных органов — всё равно содержимое живота нужно вычищать под ноль, чтобы идеально внедрить туда механическую систему фильтрации: расположить так, чтобы ещё и местечко под насос осталось. Кишечник, напоминающий длинную ливерную колбаску, из грубого разреза на животе, извиваясь, вывалился на стол, шлёпнувшись со смачным, будто пропитанный жиром и соусом кусок мяса, звуком, а часть разорванных шмотков брухнулась вниз. Красная масса закрученной плоти — кишечник, зараза, длинный — полная крови, поблёскивающая при свете ламп, под аккомпанемент срывающихся с края стола множества капель, да ещё и вывалившиеся шматы остатков уже там скопились, которые уже образовали на полу багровую лужу. Алан смотрел на свой корпус — пропитанная кровью, желчью, воняющая, как канализация в жаркий день, дырища — отличный плацдарм для внедрения механизмов. Сюда дробильная камера пойдёт.       Воспоминания бомбардировали разум Алана не со стремительной временной точностью, и он прекрасно мог сказать последовательность действий разрывания себя на части. Вот сейчас в памяти всплыла сцена, как он смотрел на свою левую руку — то, что от неё осталось, — она была не более чем раздробленным кусманом обломанных костей и крови. Неровные острые осколки раздерманенных плечевой и лучевой костей разрывали остатки кожи и мышц, пальцы представляли собой разномастные расколотые окровавленные щепки — где-то не хватало фаланг, а где были, то красовались отвратительной блестящей былой оболочкой сухожилий и хрящей. Но руки недолго были перекрученным измельчённым в труху мясом: на замену слабым костям пришли усиленные пассажиром сплавы, сухожилия теперь — прочнейшие гибкие шланги, а внутри пальцев скрыты многофункциональные инструменты от слесарного до электрического. Внутри руки, выдвигаясь из ладони, грубо располосованной и собранной степлерными скобами лоскутами кожи и мяса, спрятаны и газовая горелка, и кёрнер, и резак. «Желанный актив для любого РМО», — как когда-то сказала Сплетница, но без злобы: лишь констатировала факт, не стремилась издеваться. Она на самом деле была выше этого и могла позволить жесточайшие психологические манипуляции над врагами, а Алан, вообще-то по сути своей союзник, подобного отношения не заслужил.       Ноги тоже подверглись беспощадной трансформации: монтаж металлического листа на бедро, с помощью которого пассажир выдал идею генерировать сплавы, не переломил кости лишь потому, что они тоже были заменены на усиленные версии. Мясо свисало с бёдер, обнажая когда-то белизну костей (а теперь уже краснину), которые тоже передроблены, наподобие того, как это происходит в крупных промышленных мясорубках, куда свиней зашвыривают целиком для дальнейшего измельчения. Икры подверглись аналогичной участи: измочаленная масса разорванных сухожилий и окровавленного мразотного мяса; стопы с выдернутой нещадно пяточной костью, оставшиеся сухожилия цеплялись за оставшиеся надломанные кости стопы, скользкие от крови. Алан смотрел, как строительным степлером наносил себе грубые, лишённые аккуратности и эстетики стежки, пересекавшие теперь всё его тело, будто потрёпанные нити пропитанного смрадной кровью заплатанного одеяла. Тем не менее, положение и угол каждой скобы свидетельствовали о высокой инженерной точности — пассажир не совершал ошибок. Алан бы восхитился такому раньше, но не сейчас, наблюдая чудовищную картину из причинённых пыток его изломанному под невообразимыми углами телу.       Гнилостный приторный смрад разложения разорванных внутренностей витал и шмыгнул в нос, и Алана бы точно стошнило, если бы не притупленное пассажиром восприятие его физических ощущений. Привкус крови смешивался с совершенно иным, непередаваемым запахом выпотрошенных, начавших гнить внутренностей — мухи уже тут летали, почему Тейлор не забрала их в свой рой? Или наслаждалась шедевральной жестокой картиной? Алан не хотел смотреть в зеркало ни при каких условиях — ему хватило и того вида на свои собственные руки и разложенные, как на витрине, уже подгнивающие органы. Он однажды сошвырнул с лица чёлку и увидел, как к пальцам прицепились клочья волос — после этого Алан, точнее пассажир, вытер их об бочину, будто это была какая-то незначительная мелочь. Алан видел последствия кровавой бойни, которую сам же и учинил, и хотел плакать, но вместо слёз текли кровавые струйки — это из грубо сцепленного разреза вокруг головы, которым он дополнительно укрепил свой заранее вскрытый трепанацией черепа мозг. Сегментированные трубки и шланги виднелись из его тела, торчав, как камыши, перекачивавшие вязкую жидкость, замещающую кровь, когда не представлялось возможным вычерпнуть её из какого-то альтернативного источника. Металлические шипы, гвозди, всевозможные скобы жестоко вонзались в тело мужчины, покрытые засохшей кровью, торчавшие из плеч, живота (из него ещё и сопла высовывались — часть фильтрационной и перерабатывающей систем) и ног: напоминали сегменты чудовищного железного червя, зарывшегося в некогда девственную человеческую плоть. Масштаб уродства и пройденных девяти кругов ада был поистине колоссальным: всё, как идеально знал Архитектор. Алан наблюдал свой чудовищный ландшафт, которым стало его тело, и будто бы смотрел в бездну невообразимых мучений — кошмар наяву, из которого не было спасения. Кровоточащая, изуродованная всеми способами фигура после непоправимого жестокого разрушения тела, оставленная гнить самым ужасным образом, который только можно было вообразить. Алан теперь стал еле дрыгающейся, кошмарной подделкой из мяса и металла, и больше всего на свете мечтал сдохнуть, не в силах выносить осквернение, которому из своих лучших побуждений — безграничных глубин разврата — подверг его пассажир.       Алан понял, что нужно идти на литейный завод. Он вспомнил один, находящийся поблизости — кажется, город Бостон. Он осознал, что нужно использовать на максимум ресурсы того завода. Пассажир был доволен, что Алан придумал решение его вопроса!       Алан с трудом вырвал себя из бездны мучительных воспоминаний: отвлёкся, когда увидел на полу скрученный моток проводов. Он его поднял, поднёс ко рту и разрозненными металлическими зубами снял изоляцию с куска провода. Моток держал в руке и постепенно разматывал, пока провод не превратился в тонкую длинную извилистую змею, которая следовала за ним по коридору. Алан, понимавший, что имел над собой хотя бы частичный контроль, в отличие от того, что было некоторое время назад и продолжалось практически постоянно, решил пользоваться краткими мгновениями чарующей свободы и сосредоточился на идее, чего же хотел от него пассажир: источник металла. Алан скудно помнил, как Выверт снабжал его всем, что только тот просил в рамках проекта модернизации базы, следовательно, если сейчас злодей ставил задачу аналогичную, то ровно таким же образом за ресурсы ответственность понесёт. Алан помнил, что необходимо было все траты согласовывать, опираясь на уже выставленный Вывертом финансовый план, но в основном инженер всегда укладывался в установленные рамки.       Тейлор ждала, пока Алан доскребётся до её комнаты — сама не шла ему навстречу принципиально. Ожидала, пока он стал нуждаться в ней, и теперь, как принцесса-недотрога, ни шагу в его сторону не сделает. Алан достиг её комнаты, намотав на руку медную оголённую проводку, и показался в дверях. Он попытался постучать по косяку, но не слишком хорошо владел негнущейся, как не своей, конечностью, хотя Тейлор уже прекрасно знала о его присутствии. Сидя спиной на стуле и слегка склонив вперёд голову, прятала лицо за тёмными налипшими кудряшками, обрамляющие овал лица, и не спешила поворачиваться: благодаря насекомым была безупречно осведомлена о расстоянии, на котором находился Алан, и имела представление о его позе.       — Сфера, — сухо начала Тейлор, — слушай внимательно.       Алан молчал, ожидая продолжения.       — Приказы босса не подлежат обсуждению.       Нагнав жути, она приподнялась со стула и встретилась взглядом с замершим в проходе Аланом. Он всё ещё рукой крепко держал конец проводки. Тейлор снова боялась, но её терпение уже было и так на исходе: она даже не верила, что придуманный ею план сработает. Она не всегда могла предугадать действия врагов, которые были людьми, а битва с пассажиром, обладающим нечеловеческой психологией, просто-напросто непредсказуема ни при каком раскладе.       Тейлор старалась держаться уверенно, расправив плечи и принимая позу, излучающую силу и авторитет. Непреклонно впившись глазами из-под толстых круглых очков, она заговорила, источая власть, твёрдым голосом:       — Я надеюсь, что ты пришёл исполнять волю Выверта. Ты будешь делать то, что я скажу, безо всяких сомнений. Я ожидаю от тебя абсолютного подчинения. Я ясно выразилась?       Алан не смотрел на неё, как бы Тейлор ни пыталась выжать из себя серьёзный взгляд. Девушка смекнула, что отсутствие зрительного контакта с его стороны, скорее всего, признак страха. Алан, получивший неполный контроль, как бы ни желал альтруистично помогать другим (хотя не сколько Выверту, на которого до этого работал на каторжных условиях, а сколько отчаявшейся Тейлор), испытывал под влиянием пассажира лишь равнодушие.       — Не мо-гху… — признал Алан, но сохранял нейтральное выражение лица, без явных признаков эмоций. — Мне… нуш-но… по… по-ст-ро-ихь… кой-щьто… дху-хое…       Тейлор чувствовала, как терпение испарялось с каждым произнесённым его словом. Она сделала несколько уверенных шагов вперёд, сокращая расстояние, и в этот момент мобилизовала резервы насекомых, которые уже стремительно неслись по коридору тёмным роем. Алан так идеально обложил стены и полы графеновыми пластинами, облитыми сплавом, даже щели в бетоне тоже были безупречно законопачены, что ни одной трещины не осталось, откуда бы могла просочиться разносортная мошкара. Поэтому Тейлор держала лишь небольшую часть своего роя в складском помещении, не учитывая тех единичных летучек, которые постоянно витали в пределах базы и передавали информацию.       — Твои личные потребности не имеют значения. Задачи босса всегда стоят на первом месте единственным приоритетом. Нет тут твоего «не могу». Повторю ещё раз: ты выполнишь то, что я тебе говорю, иначе будешь отвечать за последствия.       Алан крутил в руках моток проволоки, будто бы игнорируя выпрыгивающую из штанов Тейлор, обдумывая, как лучше использовать обнаруженный металл. Медь это, однако применение ей всё равно найти реально. Она обладала механической прочностью и коррозионной стойкостью, и Алан сейчас это осознал, пытаясь абстрагироваться от её изначальной цели, которой она служила, будучи хорошим выбором для проводниковых систем, имея низкое сопротивление, хорошую электрическую проводимость и теплопроводность.       — Хватит мне на нервы действовать, — предупредила строго Тейлор, — ты думаешь, что я никогда не сталкивалась с неподчинением? Выверт не просто так поручил эту задачу мне: знал, на кого положиться. Потому что я не дрогну. И если ты продолжишь гнуть морду, то на собственном примере узнаешь, как далеко я готова зайти, чтобы навязать тебе волю босса.       Тейлор хотела сказать аргумент, но вовремя остановила себя: на ум пришёл Элит, который тоже был в распоряжении Выверта. Девушка хотела задеть Алана за живое, принижая его квалификацию, тем самым негативно мотивировать его на содействие. Однако фраза, которую она хотела выпалить «ты не единственный, кто способен здесь строить», не подходила к ситуации. Тейлор прекрасно понимала, что его опыт и знания выходили далеко за человеческие пределы: Алан и правда считался великолепным специалистом, и её слова могли бы прозвучать как неуместная провокация.       Но привыкшая решать всё своим методом Тейлор не думала отступать, уже набрав обороты.       — Я служу Выверту верой и правдой, — преданно высказала она.       Тейлор была так сильно ему предана, что просто не могла не упоминать его в каждой своей фразе. Она оправдывала каждое своё действие, постоянно возвращаясь в мыслях к своему «отцу», и стремилась лишь к одному — его благу. Образ босса вдохновлял и толкал вперёд, ради которого Тейлор старалась и готова пойти даже на убийство, которое, естественно, не одобряла, но удобно для себя обосновывала великой целью. Скитальцы убивали, потому что им это нравилось (Солнышко — исключение), Тейлор, напротив, удовлетворения не получала, но безумно была счастлива, когда Выверт достигал какой-то своей цели.       — Ты не представляешь, насколько огромна его власть и какими ресурсами он обладает. Хватит себя обманывать и чувствовать неуязвимым, думая, что я не выполню свои угрозы.       Алан устал от однотипной болтовни. Он шёл к ней с весьма конкретной целью, прекрасно осознавая, что она потребует от него именно то, чего желала с самого начала. Пассажир давал ему контроль, потому что не мог придумать достойный креативный ответ — здесь разворачивалась психологическая борьба, в которой он, очевидно, проигрывал.       Алан поднял на неё свой бесстрастный взгляд и, наконец-то выразив эмоцию — нахмурил брови, сказал:       — Ва-щи… угро-сы… бес-смыс.лен-ны… У меня… нет… эмо-си-о-наль-ной саин-тхре-сова-нно-си… в рас-хово-ре… Я не бою-с… вахщих уг-рос… или… флия-ния… тво-е-во… бос-са… У меня… нет… поня-тия… саме-ни-мо-во… или… не-саме-ни-мо-во… это не име-ет… отно-хще-ния… к моим… се-лям…       Тейлор слишком нахмурилась, прячась за толстыми стёклами очков. Сжалась всем телом от столь холодного ответа — Алан не дрогнул. Она искренне надеялась запугать его или хотя бы поколебать своими неостановимым угрозами, однако её бесчувственное, непробиваемое состояние оставило её в растерянности.       Она поняла, что даже если Алан и теплился где-то внутри, то сейчас его неизменное выражение лица с пустыми омертвевшими глазами говорило о том, что это снова взаимодействовал пассажир. У него нет чувства эмпатии и понимания человеческих эмоций, что, очевидно, делало его невосприимчивым к её попыткам запугивания.       — Я тебе гарантирую, — решила зайти с другого угла Тейлор, чувствуя, что Алану по боку были её эмоциональные манипуляции, — что могу причинить и физическую боль.       Однако, сказав это, Тейлор снова почувствовала себя в проигрышном положении, как только скользнула глазами по его перерезанному-передробленному телу, с которого сейчас, к счастью, куски мяса отдельно не свисали. Тейлор испуганно ощущала себя маленьким котёнком, загнанным в ловушку, потому что опять столкнулась с неразрешимой проблемой, имея дело с существом, лишённым эмоциональной уязвимости. Даже призвав рой насекомых, всё ещё пытаясь как-то повлиять на Алана, она чувствовала себя бессильной. Насекомые громко жужжали и кружили, хоть крыльями и создавая постоянный гул, но они не могли перебить шум вентилятора Алана. Штук десять ос сели на его плечи — в свободное место от выпирающих из кожи шлангов, могли забраться в участки, где кожа не слишком крепко скреплена скобами и обнажала красную мясину внутри, но Алан и так не дрогнул. Тейлор почувствовала, как две или три мухи засосало в вентилятор — и вспомнила, как однажды вскользь, к несчастью, увидела картинку, как какого-то человека засосало в работающую турбину самолёта и разметелило в фарш. Девушка поёжилась — она была злодеем, но определённо не готовой к столь шокирующим изображениям. Явно бы не хотела совать туда пальцы… Хотя это были лишь лопасти вентилятора, а Алан говорил сам, что внутри него ещё стояла какая-то дробилка — видимо, вещь куда страшнее. Тейлор могла запустить насекомых ему в рот, нос и ударить по глазам — весьма эффективная тактика, — но передумала. Сидевшие на нём насекомые взмыли, оставшись ни с чем.       Алан внезапно, оставив намотанную на своё изуродованное предплечье кольцами проводку, протянул руку, потребовав от Тейлор листок бумаги и карандаш, лежащий на столе. Девушка сначала не поняла, что он имел в виду, указывая куда-то за спину ей, но ей не требовалось даже оглянуться, чтобы в итоге выяснить его цель. Несколько насекомых, окутавших паутиной письменные принадлежности и немятый лист, передали ему требуемое. Алан, всё ещё не выпуская из рук моток, приложил к косяку лист и начал оперативно писать карандашом — идеально ровным почерком, напоминающим ГОСТовский шрифт. Тейлор до этого видела, как он теперь чертил без линейки — безупречные прямые линии.       Алан протянул ей лист бумаги. Тейлор неохотно приняла его в свои руки и начала читать. Количество написанного текста её приятно удивило, и она догадалась, почему он просил листок: не сказал бы столь сложную фразу вслух. Ну, или бы изрядно намучился: что сам, что напряг бы и Тейлор, которая вынуждена была бы переводить эту чушь.       «Я требую ресурс. Проблема выходит за рамки доступности материалов. Она не в самих сырьевых ресурсах. Структура моего существа ограничивает меня в выполнении определённых действий, которые не может устранить даже всеобъемлющая цепочка поставок».       Тейлор не поняла общего смысла. Алан просто жаловался на свою жизнь такой сложной формулировкой, не в силах уже мыслить эмоциональными конструктами, как человек? Однако она зацепилась за необходимость некоего ресурса.       — Что за ресурс? — нахмурившись, спросила она, и передала лист обратно.       Алан сначала молча смотрел на протянутую бумагу, не спеша принимать её обратно, но вскоре согласился. Сжимая его в кулаке, он хрипло сказал:       — О… Ох… Охгра-ни-се-ние…       Писать одно слово, очевидно, он не стал, но Тейлор всё ещё не выглядела убеждённой.       — Твои ограничения для меня, повторю в десятитысячный раз, значения не имеют, — разочарованно выдала Тейлор, — как я поняла, твоя проблема больше в ресурсе, но пока ты будешь делать то, что тебе велят, получишь всё необходимое сырьё. Больше никаких оправданий, Сфера. Хватит ебать мне мозг. Это не лекция по философии.       Алан принялся крепко сжатым карандашом в испещрённых шрамами раскрасневшихся пальцах писать на косяке и передал лист бумаги Тейлор. Она резко схватила бумагу, сжав её.       «Жизненная необходимость — это сырьё, металл. Всё исключительно для моих навыков и работы. Я не в состоянии создать что-либо без ресурса. Нет исходных материалов — нет от меня ответных действий! Мне нужны определённые компоненты для создания, ты требуешь моего участия и стройку, не понимая неотъемлемого ограничения. Неважно, для тебя, для кого-то ещё или для себя, результат остаётся тем же: без материалов стройка невозможна. Я не могу сделать что-то из воздуха. Мои инженерно-технические навыки, очевидно, привязаны к сырью. Ты, кажется, забыла, что я не всемогущий».       Тейлор уловила общий смысл: он требовал сырьё. Но где гарантия, что, получив его, Алан будет работать именно на благо Выверта, а не строить себе какую-то ерунду? Он крутил в руках моток проводки, который явно будет потом переплавлять — для чего же он раздирал кофейный аппарат, для чего Сплетница (догадалась, общаясь с Аланом) просила Баллистика и Солнышко кататься по свалкам и притараканить ему разномастный чермет?       Тейлор всё ещё была раздражена, но, скрестив на груди руки, вынуждена была согласиться с очевидным.       — Конечно, я сообщу всё Выверту, и он предоставит сырьё. Но это не даёт тебе свободу действий решать, что ты хочешь строить, а что нет. Босс дал тебе приказ, и ты будешь ему следовать. Все мы ожидаем от тебя результата и поведения, которое подобает наёмнику. Вбей это в свою тупую голову.       Упомянутый Выверт не имел никакого смысла для Алана: пассажир пытался связаться с ним, но тот не поддерживал интересный диалог. Он не мог отвечать, даже крайне скудно, болтался в каком-то непонятном куске материи-времени, варился в собственном соку — так же, как и пассажиры всех Скитальцев, — и Архитектор быстро потерял ко всем им интерес, потому что они не могли полноценно обменяться данными в рамках сети. И то, как Тейлор позиционировала сейчас Выверта в качестве всемогущего бога, Алана просто забавляло. Архитектор следовал своему плану, а танцующая перед ним букашка, которая попалась на его крючок, заблуждалась как никогда.       Алан снова идеальным почерком писал, причём в его мысли уже прямым образом вклинивался пассажир. Он решил проблему, благодаря идее Алана: найти какой-то заброшенный завод, который можно использовать по своему назначению.       «Сегментатор мне не интересен. Как и все ресурсы, которые он может предоставить здесь. Это тупик, где я не могу следовать перспективному плану. Заброшенный старый завод неподалёку от Бостона — место, где я раскрою свой потенциал. Мне нужно добраться дотуда, и тогда я смогу строить. Сегментатор не сослужит мне службу, даже если приобретёт достаточное количество руды или старого металла, которые потом доставит на завод. Ограничение, которому он подвержен, потому не имеет для меня веса».       Алан изложил этот курс действий, видя его как единственный жизнеспособный путь вперёд: в рамках базы, которая хоть и была полностью его тинкертехом, всё ещё ограничена и конечна, особенно в условиях отсутствия постоянного источника сырья, желательно в крупных масштабах.       Тейлор зацепилась за то, как в мыслях Алана проскользнул «перспективный план».       — Почему именно там? — подозрительно переспросила она, возвращая собеседнику лист бумаги для его последующего ответа. — Откуда мне знать, что ты не попытаешься что-то выкинуть, как только получишь материалы? И кто такой Сегментатор? Выверт? Почему именно так?       Архитектор знал истинное предназначение сородича — пассажира, который умер, исчезнув из сети, и прицепился к Выверту: это разочаровывало, что его огромный потенциал больше уже нельзя было использовать. Истинное предназначение Сегментатора заключалось в осуществлении масштабных манипуляций с реальностью, вплоть до разделения земель на сотню разнообразных версий, и это внедрение в саму структуру пространства-материи решало бы множественные проблемы, в том числе и с недостатком ресурсов. Разделение всё же было крайне энергозатратным процессом, поэтому ресурс с тех реальностей всё же рано или поздно оставался конечным. Это был один из благородных осколков, которые всё-таки уступали целому пласту товарищей с более реальными и нужными функциями, особенно предсказателям, наподобие «Прогнозиста» — «Пути-к-победе». Но, естественно, делиться подобными знаниями с человечишкой не желал.       Именно поэтому Архитектор отверг возможность «закупить» ресурсы, прекрасно зная, какими способностями товарищ обладал и какие возможности способен выдать по-настоящему.       Алан перевернул лист бумаги на обратную сторону и снова начал писать. Тейлор долго вникала в написанное, когда получила его обратно.       Пассажир, благодаря психологии Алана, сумел заставить его написать такой ответ, который бы отвёл все подозрения уже о чём-то догадывающейся девушки. Он больше не будет ссылаться на свои «перспективные цели».       «У меня нет скрытых мотивов и эмоций, которые направляли бы мои действия. Я придерживаюсь рационального подхода, теперь я — существо логического склада. Это ближайший заброшенный завод с достаточным количеством неповреждённого оборудования, необходимого для наших (твоей и Сегментатора) целей. У меня нет причин обманывать. Я не вижу смысла творить подлость. Я всего лишь инструмент, который теперь существует с одной целью: строительство. Вопрос доверия меня не касается. Мне просто нужен доступ к нужным материалам. Тебе не нужно думать о том, что я мог бы создать. Всё, о чём тебе нужно реально беспокоиться, — это как доставить меня на литейку».       Тейлор была загнана в угол. Она лихорадочно пыталась обмозговать любые варианты подвоха и по первости склонялась к мысли, что Алан, оставаясь героем-альтруистом (в нём ведь что-то осталось от прежней личности!), не станет прибегать к хитросплетениям ума и нагло использовать своих союзников. В её сердце лишь на секунду затеплилась надежда на его честность и благородство. Однако Тейлор отмела эту мысль, как бы хорошо ни верила в добросовестность Алана. Позже догадалась, что пассажир не способен креативить и придумывать какие-то психологические манипуляции. Если у него есть цель — построить что-то, то ему просто нужны ресурсы. Именно такой, более правильный вывод она сделала, присущий существу логического склада, как и заявил о себе сам Алан. Тейлор сослалась на жёсткие факты, потому что никогда людям не доверяла и так и не научилась.       — Ладно, — сдавленно и напряжённо выпалила Тейлор, — я организую поездку. И если я почувствую хоть малейший намёк на то, что ты отклоняешься от нашего соглашения, то я тебе хребтину вырву.       Она, наблюдая за действиями мужчины суровым взглядом, увидела, как тот согласно кивнул, качнувшись вперёд всем телом — однако это был уже не Алан.       Тейлор определённо была довольна свершившимися удачными переговорами, однако это лишь краткосрочная цель — дальнейшее планирование ощущалось куда более серьёзным и сложным. Выверт был занят гражданскими делами в Штабе СКП, разгребая бумажные вопросы финансирования, пересмотра уже принятых регламентов в рамках делопроизводства, потому на базе какое-то время не появлялся. Обстановка в городе держалась стабильно: Скитальцы не бесчинствовали, хотя и очень хотели. Выверт держал их на коротком поводке, велев им «отдыхать», иначе говоря — сидеть, молча в тряпочку, и не высовываться: усугубление террористической обстановки в городе крайне нежелательно. Если понадобится, ему только требовалось щёлкнуть пальцами — и Скитальцы, изголодавшиеся по насилию, побегут наперегонки резать городской мирняк.       Тейлор понимала, что, достигнув маленького прогресса в её долгосрочном плане, ещё не допинала вопрос окончательно. Чтобы не распыляться, она решила разбить задачи на более мелкие шаги и установить в коридоре определённые приоритеты, чтобы сделать процесс более управляемым. Цель сейчас стояла несложная: найти машину, припахать наёмничка-водителя и отвезти Алана вместе со всей бандурой, какую только он скажет, на тот самый нефункционирующий, но стоявший замершим костяком — на чермет ещё оборудование никто не растащил, — литейный завод.       Тейлор, собравшись на следующий день, полностью подготовившись и по тридцать раз обдумав различные подводные камни, шла по коридору в сопровождении нескольких десятков своих жуков. Такое количество было несущественным, чтобы полностью скрыть её силуэт в чёрном облаке, но она чувствовала себя хозяйкой на базе Выверта, который давал ей практически полную свободу в своё отсутствие — между прочим, как и Трикстеру. Тейлор вздрогнула, когда шарящее в лестничном пролёте мошкарьё сигнализировало ей о присутствии союзника — крайне ненавистного, и девушка подумала, мол, «вспомнишь говно — вот и оно».       Трикстер вальяжно поднимался наверх, отчеканивая каждый шаг по некогда бетонной, с отколотыми кусками со ступенек, а теперь — усиленной и непробиваемой лестнице. Тейлор замерла и готова была навернуть круг в два с лишним километра, развернувшись назад, лишь бы не встречаться с мерзким мальчишкой. Парнишка, конечно, был на семь лет её старше, но Тейлор, очевидно, ощущала себя взрослее — или сама хотела так думать, таким образом утешая уже взвинтившееся моральное состояние от одной только мысли о пересечении с ним. Трикстер заметил её присутствие в отлично освещаемом коридоре — ни одна лампочка не перегорала, объединённая одной общей цепью и сигнализаторами, причём каждая была оснащена ещё и резервным источником питания, который активировался бы в случае перегорания. Тёмный силуэт девушки выделялся на фоне серого, практически бесконечного коридора. Трикстер затянулся сигаретой и встал на лестничной клетке, не поднимаясь на этаж выше: очевидно, ждал аудиенции с Тейлор.       Тейлор понимала, что не могла сбежать, поджав хвост, как бы ни было сильно желание смыться. Она гордо подняла голову и проследовала вперёд. Трикстер так и встрял, одетый в изумительно отглаженный чёрный костюм без единой складочки и пылиночки, облокотившись на перилину. Тейлор умело сманеврировала между горизонтальных пластин-шторок, напоминающих жалюзи, только вот изготовленных из сверхпрочного непрошибаемого сплава, не подверженного практически никаким известным физическим и химическим воздействиям — безупречная работа Алана, который оснащал свои бункера, коей теперь и стала база Выверта, и мог поддерживать её в функционирующем состоянии в условиях полнейшей изоляции от внешнего мира.       Шторки располагались в открытом положении, повёрнутые по осевой симметрии: нет никакой опасности, а оттого и надобности, закрывать входы на этажи. Тейлор прошмыгнула между одной из них, встретившись с Трикстером. Мальчишка хитро чуть наклонил голову, и идеально чёрные волосы до плеч немного скрыли его половину лица. Взгляд тёмных карих глаз, которые в лестничном пролёте казались абсолютно чёрными, даже без блеска, в девушку страх не внушал, но она определённо не хотела тратить время на диалог с мальчишкой. Трикстер никогда ничего путного не скажет, и любое взаимодействие с ним превращалось в бесполезную оскорбительную перепалку.       — Доброго вечера, Тейлор, — поздоровался, зажав сигарету зубами, Трикстер.       У него был совершенно иной взгляд, какой видела Тейлор у себя. Дело не во внутренних травмах — у мальчишки они определённо были, даже если бы он никогда бы в этом не признался. Это был взгляд настоящего злодея, тёмные глаза которого сверкали мстительной злобой и нескрываемой жаждой убийства, полный неприкрытой садистской жестокости. Если Баллистик был подвержен приступам неконтролируемого гнева и тоже, между прочим, смотрел иначе: остервенелая злоба, которая тоже толкала на немыслимую жестокость — и её необходимо было каким-то образом сливать. В школе вспарывал брюхи кошкам и развешивал их кишки на деревьях, здесь — с хрустом ломал кости мирным жителям, войдя в раж, причём своими собственными руками. Но Баллистик всё равно вызывал отдалённую крупицу сочувствия, насколько могла знать его прошлую жизнь Тейлор, будучи жертвой обстоятельств. Оправдать его, конечно, тоже было нельзя, но Трикстер же, в свою очередь, оставался его полной противоположностью. Его истинное садистское желание вредить другим, причём разными интересными способами, исходило исключительно из его совершенно трезвого ума: он действительно наслаждался этим. Сорвавшийся план по похищению Висты, которому так и не удалось, к счастью, реализоваться, со временем в уме Трикстера обрастал кучей разнообразных деталей, а на деле — был комком извращённых мрачных фантазий, которым поражалась даже любящая придумывать Генезис.       — Куда ты собралась? — не дожидаясь ответного «здрасте» продолжил Трикстер.       Тейлор обогнула стоявшего на лестничном пролёте мальчишку и быстрым шагом полетела по ступенькам выше. Она ответила, даже не смотря в сторону Трикстера:       — Я по поручению Выверта.       — О, — наигранно изумился Трикстер, — пошла готовить машинёнку, чтобы отвезти величайшего инженера-архитектора в литейный цех. Гениальная идея… — он мгновенно посерьёзнел. — Тебе не кажется, что это очевидная ловушка, а?       Девушке пришлось сбавить шаг, чтобы выслушать морали Трикстера, однако она продолжила свой путь, бросив ему в ответ:       — Я запросто сама справлюсь со всеми ловушками, если это вдруг случится.       — Да подожди ты! — громко окликнул её Трикстер.       Тогда Тейлор вынуждена остановиться. Она замерла, одну ногу переместив на ступеньку выше. Её безумно раздражало, что Трикстер вёл себя, как типичный хулиган-задира, каких боялась всегда Тейлор в школьные времена, и при любом удобном случае приставал к ней.       — Чего тебе надо? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — не оглядываясь, чуть озлобленно сказала Тейлор.       — Не думаю, что Выверт бы одобрил вывоз Сферы с базы.       «Вывоз?» — удивлённо подумала Тейлор. Такая ужасная формулировка, будто скотину транспортируют. Алан такого отношения, кем бы он ни был сейчас, не заслужил — хотя бы из уважения к его прошлой истинно героической натуре.       Трикстер, воспользовавшись заминкой девушки, продолжил:       — Несомненно, он может сильно навредить.       Тейлор досадливо выдохнула, всё-таки вынужденная повернуться к нему, и оборонительно скрестила руки. Она переставила ногу на ступеньку ниже, и Трикстер слабо улыбнулся.       — А тебе-то какая разница? — недружелюбно и даже с прорывающейся злобой произнесла Тейлор.       — Потому что ты недалёкого ума, — дерзко парировал Трикстер. — О чём именно просил тебя Выверт?       Тейлор хотела повторить, что это не его собачье дело, однако Трикстер оперативно продолжил, не давая ей сообразить:       — Знаю. Просил тебя убедить Сферу посодействовать в укреплении базы. Ещё одной. Этой-то, похоже, мало.       — Сам же всё знаешь, — напряжённо выдавила Тейлор.       — Конечно, знаю, поэтому и веду с тобой, такой недалёкой, диалог. Вывозя его за пределы комплекса, ты даёшь ему колоссальную сырьевую базу металла.       — Ему просто потребовалось больше оборудования, — логично ответила Тейлор. — Повторюсь, что это не твоё дело.       Она отвечала сухо каждый раз, не желая вдаваться в подробности и мусолить с ним диалог, не хотела сообщать никакой конкретики, за которую явно бы уцепился Трикстер. Её раздражало само его присутствие, причём девушка искренне не понимала, зачем он так тщательно лез в её уже начатое дело.       — Это наше дело, — поправил её Трикстер. — Ты буквально тащишь Сферу туда, где он будет в своей стезе. Это как будто тебя швырнуть рядом с ульем ос.       Тейлор хотела парировать, что «ульи» вообще-то у пчёл, а у ос — гнёзда, но была настолько сосредоточена на другом, что быстро переключилась.       Трикстер продолжил:       — Моё мнение…       Тейлор оборвала его:       — Выверт, видимо, не счёл нужным с тобой советоваться. И я тем более не спрашиваю твоего сверхважного мнения.       Она стиснула зубы от досады. Трикстер лез во все щели, и это уже осточертело.       Трикстер, однако, видя нескрываемую неприязнь к нему со стороны Тейлор, не сдал назад:       — Несомненно ясно, что у Выверта нет причин хранить секреты от меня.       Он поднялся на несколько ступенек вверх, практически сокращая расстояние до девчонки до протянутой руки.       — Да? — раздражённо ответила Тейлор. — Поэтому-то он поручил это дело мне? Поэтому не обсуждал план с тобой?       Трикстер умело проигнорировал весьма логичный вопрос — впрочем, Тейлор сама не советовалась ни с кем, поэтому он-то и решил взять инициативу в свои руки. Мальчишка быстро схватил её за предплечье, однако Тейлор мгновенно отдёрнула руку, чуть не споткнувшись на ступеньках. Ей безумно не нравилось, когда её трогали, особенно если это был Трикстер. Тейлор сердито окинула взглядом посмевшего вторгнуться в её личного пространства мальчишку и сурово произнесла:       — Даже не вздумай больше прикасаться ко мне!       Трикстер испепеляющим взглядом с чуть приподнятой головой давил пытавшуюся бежать от него Тейлор.       — Понимаешь, ты совершаешь ошибку. Не видишь, какие последствия и тем более реальные проблемы могут быть. Ты собираешься дать ему ресурс, а чего он из него сбадяжит — одному богу известно.       Тейлор всё ещё не видела смысла в его постоянных провокациях.       — Ты меня не слышишь, — повторил Трикстер строже.       Он теперь говорил с нескрываемой злобой, будто Тейлор была одной из многочисленных жертв его группы — загнанной в угол беженкой из какого-то там наспех развёрнутого лагеря. Она даже на мгновение замерла от изменившегося тона его голоса.       — Прекрасно я тебя слышу. Только больше не трогай меня.       — А как ещё я могу твоё внимание привлечь? — продолжал терзать её взглядом Трикстер. — Видишь, привлёк, а то ты так бы и упёрлась, как баран. И теперь, когда ты наконец-то на мне сфокусировалась, я тебя логично спрошу: ты вообще понимаешь, почему этот план ужасен?       Тейлор устала от его постоянных пренеприятнейших попыток закидывать её ненужными советами. Она не могла уже слушать его нравоучительный тон: будто с ребёнком в песочнице возился или, того хуже, с насравшим в тапки щенком.       — Ты мне надоел, — честно сказала она. — Ты не имеешь права указывать мне, что делать. Я могу справиться со всем сама. Мне не нужны твои предупреждения. Разговор окончен?       — Нет, — мгновенно выдал Трикстер. — Ты не понимаешь. Сфера непредсказуем и крайне опасен, ты даёшь ему возможность строить всё, что он хочет. Крайне наивно думать, что он будет делать то, что ты ему скажешь. Это ты понимаешь или надо опять разжёвывать?       Тейлор уже стиснула от обиды зубы, одарив Трикстера разгневанным взглядом.       — Я вообще-то не дура.       — Пусть строит здесь, — напирал Трикстер. — Доступ к цеху не давай.       — Ты заладил, как пластинка… Заебал! — процедила сквозь зубы с безумной злостью Тейлор и смачно повторила ещё громче. — Заебал!!! Ты мне никто, чтобы стоять и науськивать, ты, блять, не имеешь никакой власти надо мной!       Трикстер лишь мерзко ухмыльнулся. Это разозлило Тейлор ещё больше.       — Шестнадцатилетняя дурочка, которая везде за великим господином бегает, ноги ещё давай для него раздвинь и хуй пососи, — начал издеваться с новой силой он, а потом мгновенно посерьёзнел: — Я тебе объясняю реальные риски, которые связаны с тем, что мы имеем дело с технарём без ограничений, ты вдолби вот этот факт себе в свою головёнку тупую. Ты продолжаешь упираться, не видишь другого выхода, кроме своего, и никого нахуй не слушаешь. Сфера выудил выгодные для себя условия, а ты ведёшься.       Тейлор аж опешила, услышав столь резкие, произнесённые с вопиющей наглостью слова. Трикстер свой грязный рот раззявил, теперь заставив девушку чувствовать себя обиженной, оскорблённой и конкретно так выбитой из колеи. Она даже ощущала нарастающую боль в груди и хотела схватиться за сердце, но удержалась. Защитные пластины на корпусе, как придумала себе Тейлор, сдерживали боль и не давали словам Трикстера пробить её возведённый барьер.       Она попыталась изо всех сил скрыть свою боль, защищаясь и ответив крайне ледяным тоном:       — Ты не имеешь никакого права обсуждать мои отношения с боссом.       Трикстер так ехидно рассмеялся. Тейлор изо всех сил пыталась скрыть, не давая ему насладиться её минутной слабостью: слова и правда задели до глубины души. Она ненавидела всё в вынужденном союзнике: его поучения, как у школьной учительницы, его отвратительный смех, его мерзкое выражение по-настоящему довольной рожи. Сердце болело от того, что Трикстеру каким-то образом удалось заставить её почувствовать себя столь расшатанно за какие-то считанные минуты. Манипулировал сознанием он превосходно, вскрывая самые болезненные раны, которые лопались, как наполненные кровью язвы. Тейлор, какой бы хрупкой себя ни ощущала, старалась изо всех сил держать лицо и говорить как можно спокойнее, однако сама замечала не прикрытую ничем боль.       — Хватит делать свои надуманные предположения, ты ничего не знаешь и знать не можешь. Выверт доверяет мне, как не доверяет тебе.       «Какая сладкая ложь», — подумал Трикстер, но знал, что не может озвучивать настоящее отношение босса к девчонке. Тейлор продолжает считать его своим дорогим «отцом», кормясь его ответной «отцовской» любовью — наигранной до жути.       — Доверяет? Моя группа довела товарища Алана, когда он ещё был человеком, до полнейшего нервного срыва, полностью уничтожив его веру в себя. Его сломали мы. Да, Выверт тоже принимал участие и манипулировал его сознанием, косвенно, но когда господина босса целыми днями не было на базе, то мозги Алану ебали мы. Очевидно, что Выверт хотел быть хорошим для него, и именно на таком мощном контрасте Алан видел своего нового босса одним из лучших людей, которых в своей жизни знал. Алан верил в его доброту, а потому не замечал каторжных условий. Ты видела, как он со слезами, которые ручьём текли, и пустыми безжизненными глазами пытался что-то чертить или потом строить. Руки, привыкшие к тяжёлому труду, дрожали от стресса, бесполезно он пытался справиться с бесконечными задачами, которые наваливались на него, как лавина. Мысли путались, и он не мог сосредоточиться ни на чём. Ну, сейчас-то он уже всё понял, хотя именно «сейчас» — он вряд ли даже об этом вспомнит. Так вот — это всё наша работа. Я так же мечтал психологически разъебать Висту, но увы. Как видишь, Выверт запретил похищать её. Тогда моя группа отыгралась на этом криворуком халтурщике, который чудом себе пальцы не оттяпал, когда детали какие-то выпиливал. Это всё наша заслуга. Крайне важные дела, которые исполнили мы. А знаешь, что самое главное? Моя группа играла основную роль в «Перестановке» — и теперь план успешно реализован. И это ты считаешь доверием к себе?       Тейлор чудом удержала себя от рвущих её изнутри на части эмоций: ей было так трудно, что хотелось безумно кричать, срывая голос, чтобы Трикстер, наконец, заткнулся.       Тейлор знала, что тогда Трикстер уже получил по заслугам — госпожа Карма всё-таки настигла его, когда ему пальцы шторками перерубило. Правда, реальность была сброшена, и Трикстер не ощутил наказания в полной мере (возможно, даже и не верил никому, когда ему об этом случае рассказывали, думая, что это лишь жалкие манипуляции; хотя об этом напрямую сказал и сам Выверт). Тейлор могла напомнить ему ещё и то, как Выверт собственноручно наказывал нерадивого подчинённого, приложив башкой об угол стола. Трикстер после этого неделю с пластырями и марлечкой на лбу и носу ходил. Но сейчас все эти аргументы будто бы исчезли, растворяясь в неуверенности Тейлор.       — Ты ублюдок! — дрожавшим от боли голосом произнесла сквозь стиснутые зубы она.       — А в чём я не прав?       Тейлор чувствовала, как уже слёзы наворачивались на глаза, но она боролась с ними изо всех сил, не желая никоим образом выказывать слабость перед Трикстером. Однако его бьющие в самое сердце слова напрочь убивали. Выверт и правда не отводил значительную роль для Тейлор в своём сокровенном плане.       — Давай ещё заплачь, маленькая сучка. Увы, никто не придёт и не вытрет тебе слёзки.       Тейлор чувствовала, как рушилась вся её воздвигнутая вокруг сердца защита. Устойчивый замок, защищавший её ранимую душу, начал рушиться, как карточный домик. Она издала нервный тяжёлый вздох, пытаясь удержать боль и унижение, которые уже лились изо всех щелей.       — Нравится тебе издеваться? — спросила сдавленно Тейлор, а потом добавила: — Придурок.       Трикстер, вдоволь насладившийся душевными терзаниями девушки, вдруг вспомнил, зачем вообще всё это завёл.       — Ну, теперь понимаешь, что я тебя полностью по фактам разъебал, и стоит прислушиваться к моей идее, что ты не должна давать возможность Алану что-то бадяжить в полностью оборудованном литейном цехе. Если не веришь мне, то посоветуйся, наконец, хотя бы с каким-то умным, в отличие от тебя, человеком. Если я не авторитет — спроси Выверта. Уверен, что он не одобрит твою идею.       Тейлор пыталась сдвинуть все нахлынувшие чувства боли и унижения в сторону, сосредоточившись на главной теме разговора. Удавалось вернуть самообладание с трудом, но она правда старалась.       Тейлор, очевидно, не собиралась следовать пути этого мерзкого высокомерного ублюдка, однако всё-таки лёд чуточку тронулся.       — И что же ты тогда, высший разум, предлагаешь?       — Ну, другого технаря найди, например, — навскидку бросил Трикстер так быстро, что Тейлор думала, что у него уже был припасён запасной план.       Тейлор задумалась лишь на мгновение, снова пытаясь обуздать противоречивые чувства внутри. Слова Выверта о преимуществах такого технаря, как Алан, выходили на первый план. Она ни за что не хотела даже мысли допускать о том, что Трикстер мог быть хоть на граммулечку прав.       — Велик ли у тебя выбор подходящих кандидатов?       — Ага. Элит.       Тейлор в этот раз не мешкалась. Предложенный вариант был ничем иным, кроме как жалким посмешищем.       — Он ненадёжен. У его техники слишком много недостатков. Мы вообще рискуем не получить ничего ценного в конечном итоге. С его ограничениями это будет катастрофа.       — А диалог с инопланетным суперкомпьютером, который сейчас вдоль и поперёк контролирует Алана, по-твоему, не катастрофа?       Тейлор была всё ещё слишком упряма и уверена в своих силах, потому решила, несмотря на старающегося вытащить с каждой щели аргументы Трикстера, продолжать свой первоначальный план. Какими бы обоснованными ни были высказанные опасения, преданность Выверту буквально тянула её на дно. Тейлор даже не стала разрываться между попыткой прислушаться к словам мальчишки и крайне очевидным желанием выполнять приказ Выверта: искренне хотела угодить ему, потому что тот был для неё самым важным человеком в мире. Девушка даже боялась думать о том, что вообще смеет разочаровать его.       Испытывая к «отцу» глубокое чувство преданности и восхищения, Тейлор понимала, что неподчинение для неё становилось практически невозможным. Он взял её под своё крыло, оказал колоссального уровня поддержку, проявляя привязанность так, как никто другой не делал прежде. Возросшая до титанических высот преданность муштровала её до такой степени, что даже промелькивание теоретических мыслей о возможной конфронтации с ним казалась предательством. Именно это и определяло поведение Тейлор: затрудняло для неё рассмотрение какого-то иного варианта в принципе, кроме как следовать его приказам.       Трикстер лишь махнул рукой, наконец-то продолжая курить сигаретину, которую уже всю зубами измял.       — Тупая дура, — вздохнул он. — Делай уже, что хочешь. Просто знай, что Скитальцы не прибегут и за тобой подтирать говно не будут, когда ты смачно обосрёшься со своими необдуманными планами.       Тейлор уже смогла справиться с эмоциями, потому свирепо с ожесточённым выражением лица посмотрела на мальчишку.       — Неблагодарный циничный ублюдок, вот ты кто, Трикстер. Ты никогда не поддерживаешь меня. Никогда не выказываешь ни малейшего уважения. Постоянно только издеваешься. Мне помощь Скитальцев и тем более твоя нахуй не нужна.       Она уже приняла окончательное решение и больше не хотела ни секунды тратить на бесполезную болтовню.       Трикстер лишь усмехнулся, выдохнув облако дыма, ни на грамм не тронутый оскорблениями.       — Старайся, сколько хочешь, но факт остаётся фактом: ты вот как раз не можешь не плакать, когда со мной разговариваешь.       — Я ненавижу тебя, Трикстер. Пиздец как сильно ненавижу, — защитилась Тейлор, чувствуя, что он снова был прав.       Одно его присутствие пробуждало в ней подавленные эмоции, отсылало его в годы школьной травли — в самые потаённые и болезненные травмы, которые ни капли не были проработаны.       — Ты мои слова-то запомни. Давай, следуй дальше своим планам. Надеюсь, что Выверт не сильно тебе жопу напорет за твой последующий проёб. Удачи, Хеберт!       Высказавшись, Трикстер развернулся и весело пошагал по лестнице, куда изначально направлялся. Он не видел, как Тейлор наконец-то дала себе волю эмоциям и опустила плечи в тяжёлом поражении.       Баллистик ни за что бы не дал во владение кому-то чужому свой любимый ярко-красный «Форд Транзит», но Тейлор даже не пыталась — спорить с ним себе дороже. Она, уверенная, что должна проворачивать всё без участия Выверта — вдруг он так её компетентность проверял? — сама выцепила себе наёмника-водителя и небольшой чёрный фургончик. Тейлор не знала марки машин, не хотела выглядеть глупой и спрашивать не стала. Она узнала об этом, услышав через насекомых, как Баллистик возмущённо делился своими опасениями с Солнышком, обозвав старой ржавой колымагой «Ситроен Берлинго» — то ли дело его излюбленный «Транзит»! И неважно, что у того пробег уже за стольник, как у такси, все пороги ржавые и форсунки для масла поменяны несколько раз. Солнышко ничего в этом не понимала, но кивала, поддакивая и тем самым поддерживая своего дорогого друга.       Тейлор тащила под руку Алана, который с трудом переставлял ноги — он ощущался тяжелобольным человеком, который совершенно не владел координацией своих движений. Он делал шаги, но напрягала скрученная рука под сложным углом, которую изо всех сил пыталась прижать к себе Тейлор, не давая Алану упасть (ему бы однозначно это не дали сделать встроенные гироскопы, но девушка, глядя на его шатающуюся фигуру, в этом абсолютно не была уверена). Неестественный изгиб руки явно причинял ему боль — вывернутая практически параллельно телу, причём сам локоть смотрел не назад, как обычно, а вперёд. Если бы не металлические шарниры, заменившие соединения, и тонкие гибкие тросы вместо сухожилий, рука могла бы вылететь из сустава. Пальцы были скрючены, как при тяжёлой форме артрита, суставы вообще практически не функционировали должным образом. Алан облокотился на Тейлор в один прекрасный момент, и девушка чуть не рухнула наземь, чудом не сложившись под весом его тела, явно превышающего сотню килограмм, но они оба чудом удержались. Тейлор чувствовала в опасной близости гул его вентилятора, какой-то вообще неопознанный шум, напоминающий транспортёр, причём на холостом ходу — она вспомнила, как на канале «Дискавери» транслировали репортажи с работающих заводов. Сплетница назвала Алана «Фабрикой» — и он не высказал что-то против, хотя явно позиционировал себя автономной системой инженерной охраны окружающей среды. Однако отрицать, что был при этом ещё и универсальным активом — целым ремонтно-механическим отделом — не стал.       Тейлор подошла и хотела открыть заднюю дверь, однако Алан, рукой оперевшись на бортовину, не дал ей этого сделать и в машину лезть не торопился. Она сначала не поняла, почему он замер, а затем, заметив положение его головы, догадалась. Алан, поймав своё отражение в затонированном тёмном стекле, совсем сник. Если бы он мог в полной мере проявлять эмоции, то либо закричал бы от невыносимой обиды, ужаса, боли или отчаяния, однако сейчас даже глаза растяпить в пугающем изумлении не смог. Он отошёл ещё на пару шагов, теперь слабыми нечёткими очертаниями отражаясь и на чёрной двери машины. Зачем он так смаковал — сам не понимал, но почему-то не владел своим телом, будто пассажир специально заставлял рассматривать своё чудо-творение, высеченное теперь на человеческом теле. Некогда улыбчивое, радостное лицо, которое всегда мечтала увидеть после тяжёлого рабочего дня любимая Кэтрин, стало осунувшейся холодной маской с абсолютно мёртвым взглядом, когда-то горящим работой, с посиневшими прокалинами, глубоко залёгшими на щеках и под глазами. Алан не узнавал себя, продолжая смотреть с тусклой безжизненной пустотой. Дух, несгибаемый ранее стержень — приверженность своим принципам альтруистичного добропорядочного героя, смыслом жизни которого выступала помощь другим людям, — был безвозвратно сломлен, подобно передробленному телу. Одежда висела на нём, пропитанная кровью и чем-то коричнево-чёрным, наподобие густой смазки. Рукава висели разрозненными лоскутными кусманами, сама рубашка расстёгнута: обнажала вживлённые металлические системы на груди и животе, а в местах контакта с кожей были видны отёки, жестокий монтаж сильно отразился на человеческом теле, оставив вокруг яркие посиневшие гематомы. Штаны тоже превратились в рваные, окровавленные, запятнанные грязью и уже давно засохшей кровью тряпки, и, некогда доходившие до лодыжек, теперь болтались чуть ниже уровня колена. Внизу уже была видна плоть, скрывающая изуродованные кости и сухожилия из аналогичного сплава — такая же гниющая, испещрённая грубыми стежками, оставленными степлерными скобами. Тейлор толкнула его в плечо, и Алан, всё ещё с ничего не выражающим лицом с бесчувственной пустотой, повернул к ней голову. Он мог только думать и страдать без возможности выразить накопившиеся внутри эмоции — наблюдал со стороны своими потерянными, затравленными глазами то, как стал кошмарным слиянием мяса и металла. Не мог плакать, не мог кричать — лишь навсегда быть запертым, будучи узником своего собственного тела, а теперь куковать в беспросветном аду. Тейлор отогнала его от машины, Алан всё-таки подчинился и, наклонившись с металлическим лязгом, залез на заднее сидение. Тейлор села вперёд, рядом с наёмником, ни на секунду не упуская происходящее сзади: полагалась на насекомых, а не на установленные зеркала. Алан упирался коленями, которые прижал друг к другу, и стопы выгнул напротив друг друга, выворачивая лодыжки. Машина тронулась. Алан, откуда-то выкопавший телефон (на заднем сидении, похоже, и лежал), начал стремительно разбирать его на части, предварительно вытянув из пальцев сокрытые инструменты. Оперативно извлёк запчасти и начал что-то перестраивать, не обращая внимания на промелькивающие за окном сначала гладь озера и пустырь, а потом дома — черта города, — а затем деревья, быстро меняющие друг друга. Тейлор постоянно ощущала обстановку с помощью насекомых и рассредоточила их повсюду вокруг машины, по обеим сторонам дороги порядка метрах в десяти, чтобы максимально владеть ситуацией.       Тейлор надеялась, что они едут правильно: Алан не выдал никаких конкретных адресов, потому приходилось ориентироваться на абстрактно выданную координату «заброшенный литейный завод неподалёку от Бостона». Поделённый на районы город — там своя крыша, однако Тейлор не боялась: в основном, всем управлял Баланс, который был очень близким другом Выверта, и, соответственно, в обиду бы прибывшую девчушку не дал. Наоборот бы чаёчком напоил или чем покрепче — хоть шестнадцатилетней девушке это давать совсем не уместно. Тейлор видела его всего один раз, но заглядывать к нему на огонёк не хотела — стояла важнейшая задача, которая и так уже тянулась достаточно долго. Город был большим и красивым, не идущий ни в какое сравнение с раздолбанными дорогами их родного Броктон-Бэй, который, к сожалению, теперь пострадал ещё больше из-за недавней атаки Левиафана. Завалы на улицах разбирать никто не спешил, к этому даже пытались припахать героев, которые немного ослабили патруль улиц — бесчинств не случалось, ведь если кто-то и посмеет быковать, то ими незамедлительно займутся Скитальцы. Попасть им под горячую руку не хотели даже самые отмороженные злодеи, до этого качавшие права перед героями, которым по приказу запрещено убивать. Пришедший на управляющую должность Кальверт этот дурацкий «закон» отклонил и разрешил палить на поражение в любом случае, если злодей не понимал с первого и единственного раза, невзирая на принятые протоколы. Меры, несомненно, жестокие — зато действенные. Скитальцы перестали убивать мирных, таким образом демонстрируя своё покровительство и утверждая себя в роли хозяев города: гражданские смирились, наблюдая ранее неэффективные действия СКП против них. Всех всё устраивало. Тейлор никогда ранее не покидала Броктон-Бэй самостоятельно, а теперь сама вела этот процесс, находясь рядом не с отцом или матерью, а с наёмником, который против ничего не скажет, естественно, но и в опасной близости с универсальным технарём, от кого нельзя предсказать, чего ожидать. Живописный городской пейзаж манил, но Тейлор не горела желанием разглядывать красивые улочки, современные здания и архитектуру — впрочем, любой город выглядел так, чего она так заинтересовалась? Они ехали по окружной дороге, совсем захватывая частичку края города, а в центре возвышались величественные небоскрёбы, но девушка снова сосредоточилась на задаче. Вскоре машина выехала за пределы города, и пейзаж постепенно сменился, оставляя позади высотные здания. Тейлор чувствовала, как по мере приближения к заброшенному заводу, который уже проглядывался тёмной фигурой на фоне голубого рассветного неба — они ехали в шесть утра, — стихали звуки уже начавшего жить проснувшегося города. Они подъехали ближе, и теперь стали отчётливо видны начавшие прорастать небольшие кустарники — завод, очевидно, был закрыт не так давно. Стены ещё не покрылись мхом, оборудование, наверное, всё ещё на чермет не растащили. Стены хоть потрескались и обветшали, но всё равно крепко стояли.       Алан вылез из машины, не собираясь дожидаться ни команды Тейлор, ни сопровождения мужика-водителя. Он больше не шатался, как безвольная марионетка, а шёл вполне себе осознанно, приближаясь с каждым шагом к заветному производственному плацдарму. Перед ним раскинулся некогда процветающий промышленный комплекс, скрывающий внутри уже начавшие гнить разлагающиеся остовы оборудования. Алан радовался бы, если бы мог, но пассажир, как только завёл человеческое тело внутрь одного из цехов — вокруг лежали обломки, а пыль взмыла, как лёгкий туман, — и просканировал помещение, сразу анализируя, что можно запустить здесь и сейчас. Сквозь разбитые окна просачивались солнечные лучи, которые, где могли пробиться, освещали старые замершие механизмы. Алан нагнулся и поднял молоток, который уже покрылся слоем пыли, покрутил в руке и не стал выбрасывать. Перекошенные балки крыши, зловеще нависающие в каких-то участках и грозящиеся рухнуть, не волновали. Воздух был тяжёлым от запаха ржавчины, пыли и затхлого запаха забытых смазочных материалов, растворителей, каких-то герметиков и жидкостей, судя по всему, для гидравлических систем — но Алан прекрасно мог дышать. По всему литейному цеху, куда забрёл теперь он, были разбросаны обломки чего-то, некогда единого целого. Где-то разодраны станки — пытались раздермать на чермет, но не смогли унести всё или без болгарки приходили. Где-то виднелись уже высохшие пятна от луж грязной, масляной жидкости. Тейлор безмолвно следовала за ним, держась на приличном расстоянии — ей не требовалось вообще ходить следом, ведь насекомые всё равно давали полное представление. Однако девушка хотела видеть это своими глазами (зрение насекомых всё равно отличалось от человеческого и выдавало не такую чёткую картинку, как ожидалось бы). Алан, держа в одной руке переделанный из телефона какой-то датчик, неизвестно что определяющий, а в другой — молоток, повернулся к Тейлор.       — Ли-с…       — Лис? — переспросила девушка, громко крикнув.       Она не ожидала, что в заброшенном запустелом пространстве среди ржавых машин и пыльных инструментов её голос зазвучит так громко.       — Ли-с бума-хи, — чётче повторил Алан.       Тейлор предугадала этот вариант, продумав всё до мелочей, и прицепила на пояс сумку, из которой сейчас и выудила маленький компактный блокнот. Вырвав оттуда один лист, достав ещё и карандаш, вызвав рой насекомых, она направила необходимое своему собеседнику — сокращать расстояние в метров пятнадцать сама не стала. Алан перехватил лист и, приложившись к одной из колонн, начал писать. Тейлор, получив бумагу обратно, начала бегло читать.       «Ресурсы. Сырьё. Тонны сырья. Чёрный, цветной — любой. Металл».       Тейлор, ознакомившись с предложенным перечнем, поняла, что зашла уже слишком далеко, чтобы отступать. Алан требовал сырьё — в принципе, кроме него, ничего и не просил. Технический аудит Алан — а точнее, пассажир, — независимо от Тейлор, явно не считая нужным ввести её в курс дела, уже самостоятельно провёл, протянув свои межпространственные ручонки к каждому из единиц оборудования, которое ещё осталось. Технологическая база была, только требовала ремонта, и он прекрасно знал, что без труда осуществит модернизацию. Насущной проблемой вставало всё то же самое пресловутое сырьё, и Тейлор пока даже не знала, думая уже с минуты две, пялясь на исписанный идеально ровным почерком лист, где именно брать ресурсы, тем более в таких промышленных масштабах. Она слышала, что железную руду вагонами пёрли, но где она сейчас найдёт поставщиков и разрешит ли Выверт тратить баснословные деньги на крупномасштабную закупку сырья? Операционный бюджет уже был на этот месяц спланирован, Тейлор знала, что Выверт не любил несогласованных трат, выходящих за рамки установленного финансового плана. Однако деваться уже некуда. Тейлор ещё идейку прикинула, что можно накрайняк обратиться к Балансу — он, в принципе, был рядом и явно бы придумал, как выкрутиться из ситуации. Девушка сосредоточилась и решила отбросить вариант любой помощи, которую тщательно избегала всё это время. Алан стоял напротив неё и сурово смотрел, как-то свысока, неприятно оценивающе, и Тейлор знала: ждал её вердикта. Он, наконец, выбрался за пределы базы и уже находился на промышленном полигоне. Девушка думала, что ему даже не нужно топливо: пассажир запустил бы вставшие печи с помощью энергии, данной его силой. Только сырьё.       Может быть, Трикстер был прав, и она действительно смачно облапошилась?       Но Тейлор думала, что уже сделала практически всё. Она действовала абсолютно правильно. Это было похоже на финишное напыление, которое использовалось в конечной стадии производства комбикормов, даже после того, как фракция из гранулятора пройдёт охладитель и остынет до необходимой регламентированной температуры. Завершающий этап, который на выходе даёт готовый продукт — вот только Тейлор как раз на этой стадии и встряла.       — Тебя устроит чермет? — осознала вдруг она.       — Та! — чётко сказал Алан.       Тейлор обрадовалась, наконец-то придумав весьма ценную мысль. Она вернулась к мысли о Сплетнице, её дорогой подруге, которая явно обладавшая тонной информации, сразу бы сориентировала о ближайших ломозаготовительных шарашках или металлоломных баз. И вдруг её будто шандарахнуло молнией: кладбище кораблей. После Левиафана тонны ржавья были расшвыряны по береговой линии. Сколько их там было, цельных, но покорёженных, Тейлор подробной информацией не владела — знала лишь тот факт, что это место существует. Так же, как и любой другой человек, житель какого-нибудь небольшого захолустного городишки, примерно знает, где находилась ближайшая общегородская свалка. Старые, заброшенные суда, когда-то бороздившие моря, а теперь — беспомощно севшие на мель, полузатопленные, вытаскивать не представлялось возможным, если даже сама администрация Броктон-Бэй оценивала демонтаж в несколько миллионов долларов, а вот ржавые листы, какого бы размера они ни были, достать всяко проще.       Тейлор хотела хлопнуть себя по лбу: настолько было очевидно бесплатное хранилище разнообразного лома! Она хотела впечатлить всех, особенно Трикстера, который в неё не верил и вообще жестоко зафаршмачил её идею, и Выверта, чтобы он был доволен ею, хвалил и тем самым бы удовлетворил её ноющую потребность в принятии и одобрении. Но больше всего Тейлор хотела доказать всем, что она что-то стоит — чего-то больше затюканной безвольной тряпки, голову которой практически макали в школьный сортир.       Тейлор не считала нужным брать какие-то разрешения от администрации на сбор ржавого лома, хотя такие вещи дошли до Сплетницы, а потом и до Скитальцев, самопровозглашённых хозяев города, которые всегда были на виду. Реальным управленцем Броктон-Бэй был Выверт, главный стратег и руководитель по всем операциям, причём по обоим фронтам, ещё учитывая и местное отделение СКП. Тейлор не стремилась темнить и как-то скрывать свои действия от него, а просто хотела избежать его советов и помощи. Боялась, что если он узнает о реализации плана, то явно потребует объяснений и деталей или попытается вмешаться в процесс. Она привыкла контролировать и решила довести начатое дело до конца — без чьей-либо помощи, даже от Сплетницы, которая, услышав весьма резкий отказ из уст подруги, могла лишь только смириться и молча принять текущее положение вещей.       Сплетница сообщила об этом Выверту. Он не благодарил её за предоставление информации — это было её непосредственной работой, — но потом вежливо выслушал, что она пыталась сказать после. Сплетница честно сказала ему о намерениях и желании Тейлор. Выверт уже целиком и полностью знал её план, ведь о действиях подчинённой ему доносила каждая собака, но он не вмешивался. Знал, что после успешного выполнения задачи похвалит Тейлор, и в следующий раз она расшибётся в лепёшку, но сделает всё, что угодно, ради того, лишь бы «отец» улыбался ей, интересовался её делами, а самое главное — ценил её труд.       Алан всё это время сидел в замершем цеху. Времени он не терял и уже выстроил первоначальный план, включающий в себя уже чёткое понимание, как будет изменять свойства выплавляемой тонны слитков, включая их плотность, прочность и прочие параметры, для исследования которых у человечества не было технологий и тем более их названий. Идя по пути тинкертеха, он, найдя диспетчерскую, уже внедрил некий удалённый инструмент для управления всем оборудованием. Алан потратил всего один день, чтобы достичь абсолютного контроля над каждой машинной единицей на этаже и даже в масштабах всего здания. Доменные и дуговые печи, которые должны параллельно работать для обеспечения эффективности запланированного производства и обязательно будут это делать; транспортные пути, плюсом всевозможные трубопроводы и прочее необходимое оборудование всё-таки требовало его внимания, и мужчина, целиком и полностью ведомый пассажиром, всё-таки достиг прогресса. Не пугало совершенно даже то, что запущенная доменная печь должна постоянно находиться в работе и не останавливаться, но с ресурсами и энергией на сотни лет вперёд, которой владел пассажир, поддерживать в непрерывном функционале какую-то маленькую печишку не составляло никакого труда. Алан уже запустил всю линию, но сгорал от нетерпения: производственные нужды требовали сырья. Доменная печь запустилась бы без кокса, идеальный процесс переплавки обошёлся бы без флюса, выданный чермет отвечал бы всем требованиям для производства новых металлов — ничего из этого не было проблемой. Литейный завод ожил, причём уже стал полностью замкнутой и безупречно функционирующей системой, не выбрасывающей в атмосферу чёрные дымы. Пассажир жалел, что не владел такой функциональностью, как когда-то устраивающий бесчинства в городе человек, Кайзер, который мог из ниоткуда выдавать тонны металла — вернее то, что он сам считал металлом. Алан мог строить системы, которые поддерживали жизнь — те самые убежища, куда бежали от губителей гражданские; обеспечивал засушливые районы Африки фильтрами, способными выделять из воздуха воду, которые на выходе выдавали её абсолютно пригодную для питья; строил системы переработки отходов, с помощью чего становилось возможным кормиться спрессованными питательными кубиками, в которые превращались любые исходные органические материалы. Именно это — его абсолютная специализация — Алан внедрил в своё тело, раскурочив до неузнаваемости, но обеспечить полностью замкнутую систему создания всевозможного металла и прочих материалов всё-таки не мог.       Тейлор не могла пробраться в здание завода, потому что Алан, уже перестроив его в замкнутую систему, капитально законопатил все входы. Даже ни одна мелкая мошкаришка не находила ни единого пространства, и девушку удивило, как он мог практически за шесть дней — даже недели не было — добиться такой идеальной инкапсуляции. Алан стоял около затухшей доменной печи — хоть эксплуатационные расходы не пугали его, нет смысла тратить ресурс на её запуск и поддержание в активном состоянии без сырья. Громада возвышалась перед ним, но мужчина не чувствовал ни трепета, ни радости, ни страха. Абсолютно ничего.       Тейлор не придумала ничего лучше, кроме как поступать в дверь. Оборудование могло ожить в любой момент, но транспортёрные ленты стояли без движения — Алан мог запустить их, но какой смысл в работе на холостом ходу? Он услышал стук по железной двери, одной из частей большой воротины в цех, который раздался по достаточно тихому помещению. Алан силой разума повернул внедрённую изоляционную задвижку, которая отворила дверь, прикрытую слоем пыли — не доверился, а понял по амплитуде удара, осознал вес стучавшего человека и сопоставил его с Тейлор. Девушка заплыла внутрь, сопровождаемая тысячей насекомых, что сразу не понравилось Алану. Он сказал ей об этом. Тейлор резко ответила, что они в любом случае будут рядом с ней, и его мнение её не волнует. Она была одержима контролем и ощущала себя голой без тёмного жужжащего облака, витающего вокруг.       — Не… ме-щщай… рабо-те… обо-ру-то-ва-ння… — строго велел Алан.       — Я не мешаю, — держась на приличном расстоянии, сказала Тейлор, усиляя свой голос роем. — Я нашла тебе сырьё.       Алан поднял свою изуродованную шрамами руку ладонью вверх и сделал плавное движение, сгибая пальцы внутрь, приглашая её занести всё необходимое.       Тейлор исследовала оживший цех своими насекомыми, несмотря на протест злившегося мужчины. Они сообщили ей об оборудовании, с которых стёрта пыль, но Алан снова привлёк её внимание, заставляя побыстрее вкатить сырьё. Грузовик, больше похожий на зерновоз — машина и прицеп-самосвал, с высоким открытым кузовом, — свалил чермет. Алан не сводил неморгающего взгляда, а Тейлор в это время зашла в одно из заинтересовавших её помещений. Она осторожно открыла дверь, которая скрипнула на петлях, создавая зловещий звук в тишине цеха, но Алан не обращал на это внимания, занятый более перспективной задачей. Тейлор увидела, что там находилась небольшая комната, заваленная старыми чертежами, несколькими какими-то инструментами (она не знала их названий) на столе, стоявшем в центре. Она подошла ближе и развернула сложенный в несколько раз, наподобие ватмана, один из чертежей, демонстрирующих различные машины и оборудование, которое когда-то использовалось на заводе. Многие из них выглядели многообещающе, хоть и непонятно для девушки. Тейлор вышла из комнаты, не поворачивая головы в сторону точки разгрузки, прекрасно осознавая весь процесс с помощью насекомых, и проследовала чуть дальше — её взгляд упал на какой-то журнал, который пыльным не выглядел. Она увлечённо принялась изучать его, перелистывая страницы, и заметила, что на старых, отпечатанных когда-то схемах были карандашом нанесены многочисленные изменения — совсем недавно. Вероятно, это Алан переделывал оборудование, выливая поток своих инженерных мыслей на бумагу, хотя зачем это требовалось пассажиру, который и так мог с помощью своих вычислительных возможностей это смоделировать в своём «уме»? Ну, скорее всего, всё же дал человеку шанс проявить себя.       Одного грузовика было определённо мало, но следующие были уже на подъезде. Тейлор почувствовала, как оживало оборудование — всё загудело, вероятно, начали раскочегариваться печи. Внимание Тейлор привлекла массивная конструкция, напоминающая гигантскую трубу, возвышающуюся посреди цеха, с трубами на вершине, с какими-то ещё металлическими штучками вокруг, явно являющимися частями этого сложного механизма. Раздался глухой гремящий звук. Алан не обращал внимания на Тейлор — до того момента, пока она не крикнула ему и не указала на эту машину.       — Она заработала?       — Дом-на, — объяснил Алан, — не се-ча-с…       Тейлор укорила себя, что не сразу вычислила источник звука. Она была так поражена, что рассредоточенные по всему цеху насекомые не дали достаточного уровня информации. Теперь до неё дошло: запускалось огромное металлические сооружение, которое в целом напоминало навскидку большой чайник — по виду, — но с открытой верхней частью, мол, без крышки то есть. Возвышающиеся сверху трубки — цилиндры — издавали тот самый глухой треск. Тейлор упустила, как Алан начал процесс плавки. Она не знала, что происходило внутри оборудования, даже не имела представления о его точном названии.       Девушка отчаянно хотела привлечь его внимание, но Алан полностью завяз в процессе. Он не мог оставить всё на самотёк и всё-таки регулировал, настраивая. Тейлор знала, что Алан был единственным технарём такого масштаба, который после полной синхронизации с пассажиром теперь мог построить всё — он возвращал сейчас это заброшенное место к жизни, но его равнодушие неприятно ударило по Тейлор. С усталым лицом, пустым взглядом и разогнанным собственным вентилятором, обеспечивающий примерную функцию дыхания, погружённый в свои мысли, контролировал процесс запущенной плавки в дуговой печи, и бродил около неё, не замечая ни девушки, ни её разрывающие воздух просьбы. Алан ходил по цеху, будто призрак, но его раздробленные моральное и физическое состояние больше не трогали Тейлор: она пришла сюда с определённой задачей, которое наконец-то дошло до стадии того самого «финишного напыления». Алан не учитывал тоннаж лома, не опирался на мощность печи и процент желаемого выхода переплавленного продукта — это всё корректировал самостоятельно, целиком и полностью пассажир, который мог регулировать это в момент самого процесса, когда наконец-то было сырьё!!! Ему не требовалось смотреть в рабочее окно, контролировать процесс плавления, регистрировать температуру, давление и другие соответствующие параметры, как обычному рабочему, которые когда-то трудились в этом цеху. Мониторинг работы печи не требовал никаких корректировок, плавка была оптимизирована до абсолюта — и теперь дело шло к завершению. Тейлор завороженно смотрела на момент выпуска после открытия задвижки — рабочее пространство печи наклонилось, и полился раскалённый металл, который мерцал, струился, как жидкое золото, отчего девушке пришлось зажмуриться. Несколько насекомых, витающих в опасной близости, сгорели, канув в разгоряченный продукт.       Алан оставил металл стыть в подогнанной форме и поднялся на второй этаж. Плавильная печь уже была запущена и производила идеальный продукт, нужный ему, он сосредоточился на дальнейшем быстром запуске остального оборудования, чтобы создать полностью функциональную литейную операцию. Тейлор чувствовала в этом ритмичном лязге и грохоте окружающих её механизмов, будто завод стал продолжением Алана, всех его внедрённых механических систем — в некогда заброшенном комплексе теперь жизнь била ключом. Хотя у самого мужчины уже не было собственного бьющегося сердца в прямом смысле, которое внутри заменил высокофункциональный насос — этот оживший цех барабошился, однако не мог заменить все его недостающие человеческие части.       Тейлор всё ещё стояла внизу, приковав взгляд к поднявшемуся на второй этаж Алану, пока он тщательно сверху осматривал производственную линию и находился аккурат над запущенной дуговой печью. Она отчаянно хотела, чтобы тот обратил внимание именно на неё, хотя слова девушки воспринимались для мужчины фоновым шумом, который явно перебивался гудящим оборудованием. Тейлор внезапно ощутила нахлынувшее чувство одиночества: в такой важный момент бороться с собой было совершенно неуместно. Полная отстранённость Алана и его сосредоточенность на металле сурово напомнили девушке о болезненных школьных временах, когда она вдруг вспомнила о равнодушии со стороны её собственного отца, Дэнни. Тейлор старалась изо всех сил удержать ситуацию под контролем… Она чувствовала, как нарастали гнев и разочарование. Алан едва замечал её присутствие — да, в принципе, даже не едва. Они оба, хоть и стоявшие на одной производственной площадке, находились будто бы в разных мирах — по сути так и было, ведь пассажир болтался совершенно где-то в альтернативной реальности.       Тейлор медленно начала подниматься по скрипучей железной лестницей с тонкими ступеньками, между которыми проглядывался пол. Тусклый свет лампы практически не освещал её путь — Алан не нуждался в подсветке, чувствуя всё оборудование на интуитивном уровне. Тейлор ощутила, что внутри, в разгар её одиноких чувств, внутри всё бурлило. Тёмная мысль начала окучивать её разум, и она убедила себя, что если Алан продолжит игнорировать её и откажется сотрудничать сейчас, то обязательно найдёт способ заставить его слушать её приказы. Насекомые барахтались вокруг неё, Тейлор чувствовала их поддержку и рассредоточила свои эмоции на рой, но была совершенно упряма в том, насколько далеко собиралась зайти сейчас.       — Ты помнишь наш уговор? — резко спросила она.       Тейлор подошла ближе, боясь подходить к гнилой перепялине. Эта тонкая ржавая палка, отсутствовавшая на определённых участках дальше, не внушала никакого доверия, когда под ней находился ад — страшнее, чем горящий под землёй торфяник.       Алан смотрел сверху на раскалённый, ярко-красный стекающий металл, который напоминал разгорячённый шар, призываемый Солнышком.       — Ты меня слышишь, алё-ё? — громче потребовала Тейлор.       Она говорила опасным голосом, в котором даже не пыталась скрыть намёки на угрозу. Не добившись ответа от Алана, девушка сделала резкий шаг вперёд, нахмурившись под маской.       — Я дала тебе задание. И я не позволю тебе отлынивать! Я дала тебе ресурс! Ты начал строить! Давай, приступай к созданию оборонных укреплений, которые требовал Выверт! Об этом был наш договор!       Тейлор чувствовала, как её непоколебимая решимость начала влиять прямым образом на эмоции. Разочарование, рвущееся изнутри болезненное непроработанное одиночество подталкивали её к крайним мерам, и девушка злобно выпрямила руку, хватаясь за плечо мужчины. Она хотела развернуть его к себе — какого чёрта этот ублюдок не слушал?! Но Алан вытянул из раскрошившейся ладони, когда кожа разошлась в стороны, какое-то длинное цилиндрическое сопло и направил его в лицо девушке. Тейлор чувствовала, что он либо выстрелит сейчас чем-то, либо сделает что-то ещё, и сразу скомандовала сотне насекомых набиться в направленное в её сторону отверстие. Понимала, что нужно действовать быстро, и пока насекомые уже хлынули чётко направленным потоком, Тейлор уклонилась, резко уйдя в сторону от предполагаемой траектории «выстрела». Однако её движение, пошатнувшее координацию, отшвырнуло девушку в сторону ржавой перилины, кусок которой не ограждал площадку второго этажа. Она видела под собой раскалённый расплавленный металл, раскочегаренную печь и уже готова была упасть в открытый чан, как вдруг почувствовала, что её зацепили за шиворот. Алан другой рукой (без выдвинутого из ладони сопла газовой горелки) швырнул её назад с силой, и Тейлор, упав на пол железной площадки, грохнулась головой о дальнее ограждение. Она зажмурилась, почувствовав глухой удар по затылку, и сразу же, скукожившись на полу, стремительно хотела потереть ушибленное место. Маска не прикрывала её затылок. Девушка, морщась от боли, коснулась рукой головы и почувствовала, что сзади струилась кровь. Это мелочь, по сравнению с тем, что она могла заживо свариться в металлической «лаве». Алан вовремя поймал её, не дав рухнуть в раскалённый ад, и Тейлор, на долю секунды потеряв контроль над насекомыми, приподнялась, наконец, сама — мужчина не подал ей руку. В его другой ладони всё ещё виднелось сопло, наполовину забитое разной мошкарой — Тейлор отозвала их, освобождая его рабочую поверхность, после чего Алан скрыл её внутри своей руки.       Тейлор определённо была ему благодарна, но, шокированная, она не могла выжать из себя простое «спасибо». Вместо этого холодным голосом девушка хотела продолжить, с новой силой наседая на его обязанность подчиняться ей, однако вместо этого просто спросила:       — Ты ведь изначально меня обманул, да? Ты не хотел помогать.       Отчаянное желание контроля и страх только что пережитой ситуации, будто девчонку чуть не сбил товарный поезд, загнали её в состояние крайнего стресса. Помимо этого она ещё и вспомнила, что Трикстер, похоже, всё-таки оказался умнее её, и осознание его правоты разбило Тейлор ещё больше. Она была настолько сосредоточенной на собственном желании выслужиться перед «отцом», что полностью проигнорировала весьма очевидный факт, который ей все так и тыкали в лицо при каждом удобном случае. Тейлор почувствовала безумное чувство оглушающей пустоты, невероятных масштабов разочарование и неописуемую, практически вселенскую ненависть к себе. Ей стало так жалко себя, что она еле сдерживала слёзы — хорошо, что была в маске. От жара вспотела, пот струился градом, но девушка не хотела обнажать раскрасневшееся лицо — лицо человека, только что чудом ушедшего от смерти.       Алан не умел врать, будучи человеком, как и пассажир не научился эмоциональным манипуляциям, потому отчеканил совершенно безэмоционально:       — Нет.