Лаундж

      Тэхен чувствует, что его голова вот-вот разойдется по швам от переизбытка тревожных мыслей, внутренних терзаний и беспокойной борьбы. Он ощущает себя загнанным в угол, зажатым меж двух огней: искренними эмоциями и обязательствами. Ему кажется, что земля, нет, — прежний мир, — уходит у него из-под ног, вверяя контроль в руки неизвестности и беспорядочности. Отправной точкой послужил сухой телефонный разговор с его отцом, в котором Ким, пусть и не совсем уверенно, но явно обозначил свою невозможность посетить семейный совет, где, ко всему прочему, на разочарование парня, должен был еще присутствовать Намджун, когда он не входил в круг его семьи. Услышав об этом, Тэхен только укрепил свое желание не являться на беседу с родителями и понял, что поступил правильно — променяв ужин с семьей на день рождения Чанни. По крайней мере, он сделал выбор в пользу спокойствия, теплоты и уюта, а не давления, пренебрежения и вечного неудовольствия его поведением. Сказать, что отец парня был в холодной ярости, значило промолчать, что, собственно, ректор Ким и сделал. Он лишь промолчал, ничего не спросил, не уточнил и даже не поинтересовался причиной, лишь давящей тишиной дал сыну понять, что тот еще пожалеет о своем решении. И Тэхен не сомневался. Он пожалеет, но механизм его увольнения из университета уже запущен, и омега не собирался помогать в этом родителю. Он просто не желал слушать, что там ему не место, а вот идеальному Намджуну — да, самое то. Вот только Ким не был намерен сдаваться так просто. Он боялся. Его страшила сама мысль пойти против отца, напрямую вступить с ним в конфронтацию, но он знал одну вещь: если он не начнет бороться за свое будущее, то оно может не наступить вовсе. И обрести в себе силу отстаивать свою точку зрения казалось самым оптимальным и верным решением, пусть даже ректор Ким окончательно откажется от своего ребенка. Это не имело значения.       Имело значение лишь то, что Тэхен прямо сейчас готов был бороться за себя и свои принципы, ведь спустя долгое время его начали окружать люди, которые искренне поддерживали его и желали ему счастья.       — Ты в порядке? — господин Чон смотрит внимательно, возвращая своему взгляду былую пронзительность, и хлопает крышкой багажника лакированной черной машины. Спустя час они приехали в домик у моря, прохладный ветер путается в волосах, пробирается под тонкую одежду, остужает горячую кожу. Шумит листва деревьев, и природная тишина умиротворяет, взывает насладиться своей красотой. Хосок уже отправился сооружать мангал, а Чимин отнес последнюю сумку в дом, пока Чанни носится по двору, испытывая дикий восторг, что отец позволил им вернуться в место, в котором они не были очень давно, все, кроме самого младшего. Двухэтажный дом в традиционном корейском стиле возвышается на небольшом холме, а за садом трепетно ухаживала пожилая женщина, госпожа Ю, которая живет у подножия. Тэхен ощущает овладевающее им спокойствие, как будто выезд на природу — это то, в чем нуждался его организм и сознание долгие годы. На удивление, вразрез с тревожными мыслями он впервые за это время чувствует себя хорошо, спокойно, благодарно.       Но низкий голос мужчины напоминает ему кое о чем тайном, темном. И Тэхен все еще не смог разобраться с этой проблемой, а именно со своими чувствами к мужчине. Каждую ночь он терзал себя возможными исходами этого проклятья и старался понять, что вообще творится в его душе, но так и не смог прийти к чему-то рациональному. Он смотрел на господина Чона и видел уверенного в себе, непоколебимого человека, чей опыт преодоления трудностей восхищал, затем он видел, как сильно и любя он держал на руках младшего ребенка, как проступали вены на его жилистых руках, как с треском натягивалась на них ткань. Ким улавливал его взгляд, с которым он смотрел на старшего сына, намереваясь остудить буйный нрав, и удачно выполнял задуманное, и с какой нежностью он целовал в макушку среднего сына, пропуская через себя нить беспокойных переживаний и мимолетного подросткового возраста. Тэхен начинал замечать, что он видит в господине Чоне не только идеального и правильного отца, но и человека со своими переживаниями, чувствами, эмоциями, и все это хотелось понять, услышать, прочитать, как тот смог взять его диссертацию. Также взять что-то ценное у этого мужчины, стать к нему ближе, раскрыть его искренние мысли. И еще, Тэхен хотел опять услышать мягкость чужого голоса. Он с жадностью хватал любой вопрос, направленный узнать его самочувствие, и жаждал раскрыться мужчине, доверить свою боль, переживания и опять услышать слова поддержки. Он хотел, чтобы рука господина Чона вновь коснулась его лица, но на этот раз не требовательно, не в порыве защиты детей, а чтобы показать, что он рядом. Господин Чон всегда был рядом: статный, принципиальный, властный, — и Тэхен хотел играть по его правилам, чтобы закрепиться в позиции близкого человека для его семьи. Неужели это то, что Юнги имел в виду под словом «запал»? В таком случае оставалось кое-что необдуманное, — это близость. Тэхен не знал и не понимал, хотел ли он близости, хотел ли, чтобы господин Чон его обнял и — самое запретное — поцеловал? Если так, то какие у него губы? Такие же ледяные, как и тон, с которым он произносит приказы, или, может, они жесткие, как и его характер? Тэхен терялся в своих догадках, а тело не желало ему подсказывать. Оно не реагировало, лишь отчаянный стук сердцебиения сопровождал каждый их диалог, даже сейчас.       Рука мужчины поднимается и касается его лба, проверяя температуру.       — Выглядишь бледным, — констатирует он.       А Тэхену кажется, что как раз из-за этого прикосновения его привычная температура поднялась минимум на сто градусов, и господин Чон действительно может ощутить исходящий от него жар.       — Я в порядке, правда, — отрывисто произносит парень, отшатываясь назад, и ему кажется, что он выдает себя с потрохами своим же поведением. И за что ему это наказание? — Я пойду помогу Хосоку, — сообщает Тэхен и тут же слышит громкое ругательство — знак о помощи и суровый взгляд отца семейства.       — Ну и как можно было додуматься сделать такой убогий мангал? — злится альфа, тщательно промачивая салфеткой раненый палец, пока Ким осторожно собирает металлическую коробку. — Что у тебя там с отцом?       Тэхен на минуту зависает, обдумывая. Он не хочет делиться этим с парнем по причине — не желает, чтобы семья Чон оказалась втянута в этот кошмар. Они и так слишком много переживают в последнее время, им не нужно еще одно добавление проблем.       — Все сложно, — задумчиво отвечает Тэхен. — Война продолжается. Пока он ведет. — Омега ставит мангал на ножки и поднимается. — А у тебя как с профессором Ким Намджуном?       — О, с ним все прекрасно. Я не хожу.       Тэхен бросает на парня строгий взгляд.       — Ты с ума сошел? Или до тебя не дошло, кто он такой? — ему кажется, что безрассудность Хосока — это что-то на уровне ДНК, в другом случае Тэхен не может объяснить такое халатное отношение к своей судьбе в целом.       — Да мне плевать, вот честно. И если они тебя все же вытравят, то я им такое устрою, что этот университет упадет нахрен, — на чужом лице появляется ехидная ухмылка. — Они к твоим ногам приползут, чтобы ты вернулся и угомонил меня.       — Много на себя берешь, — Тэхен хмыкает. — Они позвонят господину Чону, и он быстро приведет тебя в порядок. Забыл, каким ты был паинькой, когда он явился к декану?       — А ведь ты прав, — альфа задумчиво чешет подбородок. — Надо устранить отца.       — Ненормальный, — заключает Тэхен.       — Что ты вообще сделал, раз он так взъелся на тебя? — интересуется Хосок, глядя на Кима сверху вниз. Омега на мгновение застывает над мангалом: вопрос Хосока вводит его в ступор, но ему кажется, что он уже знает ответ.       — Родился, наверное.       — Не гони, — парень хмыкает. — Он бы тогда начал это двадцать четыре года назад, а не сейчас.       — Давай закроем тему, — просит Тэхен и выпрямляется. Ему сейчас тяжело обсуждать подобные проблемы с беззаботным другом. Ему кажется, что он не готов натягивать маску абсолютной серьезности перед альфой и может сломаться, рассыпаться в мелкие щепки, как только речь зайдет о его истинных чувствах, а после уже не сможет собрать себя вновь.       — Пиво будешь? — интересуется Хосок спустя некоторое время. Он принимает ответ друга и не продолжает его мучить, соглашаясь с чужой позицией и позволяя обдумать происходящее. Тэхен ценит это в нем. Ему нравится, что альфа не требует больше, чем он может дать. По крайней мере, сейчас.       Тэхен поднимает взгляд на парня.       — Ты уверен, что сейчас подходящее время для этого? — спрашивает омега, бросая быстрый взгляд на Чанни, который достает Чимина игрой в догонялки.       — Тебе нужно расслабиться. Ты вообще какой-то нервный ходишь, — Хосок подходит ближе и закидывает руку ему на плечи. В голове Кима мелькает мысль, что прикосновения его друга не вызывают в нем таких странных и контрастирующих ощущений, как касания господина Чона, и это пугает еще больше. Он ведь не должен так реагировать на отца своего друга. Это не только неправильно, но и противозаконно, противоестественно, как будто если они продолжат, то Земля сойдет с орбиты, или, по крайней мере, случится апокалипсис, а Хосок выступит в качестве судьи для Тэхена в преисподней. Может, он все же ошибается?       — Я в порядке, — повторяет омега, стараясь убедить себя, что так оно и есть. Иначе быть не может. Он такой же, как всегда, не испытывающий беспокойства из-за собственного отца и не чувствующий запретного влечения к отцу своего друга. Безрассудство. Ему точно уготован отдельный котел в аду.       — Знаешь, мне кажется, тебе нужно найти парня, который будет тебя... Утешать, так скажем, — ухмылка Хосока не предвещает ничего хорошего, а Тэхен чувствует стремительно нарастающее желание ударить альфу. — Поэтому завтра идем с тобой в клубешник. Отказы не принимаются.       — Ты ведь в курсе, что я не люблю такие места? — напоминает Тэхен, скидывая чужую руку со своих плеч.       — О да.       Тэхен молчит, ничего не отвечая, и размышляет о том, что ему никто не запретит закрыться на десять замков, чтобы не впускать Хосока. Он переводит взгляд на самого младшего из семьи Чон, и по его телу в момент разливается теплота и надежда, как будто все проблемы отступают назад, отдавая место чему-то более ценному и приятному.       Тэхен ловит на руки мимо пробегающего Чанни, и звонкий детский смех кажется ему самым трогательным и долгожданным подарком. Он предлагает сыграть в прятки всем вместе, получая удивленный взгляд от Хосока и немного подозрительный от Чимина, но все соглашаются, ведь у их маленького брата сегодня очень важный день. Его день рождения. Ким замечает, что начинает наслаждаться моментом. Он будто бы вспоминает свою детскую, невинную непосредственность, когда еще не понимал, что отец не испытывает к нему теплых чувств, или просто тщательно скрывал это. Он как будто ощущает себя в том же застывшем возрасте, что сейчас маленький Чон, и ни за что не хочет вспоминать о своих взрослых проблемах и трудностях. Он просто на одно лишь мгновение тоже хочет побыть маленьким ребенком, таким же, как Чанни.       Звонкий смех Чанни наполняет двор, когда у него получается найти Хосока в самом неожиданном месте, благодаря подсказке от господина Чона, единственного занятого делом — готовкой мяса, и с очередной ловкостью находит Чимина. Ребята слукавят, если скажут, что стараются не поддаваться младшему: они специально выбирали такие места, в которых младшенький без труда их доставал, а как только водил кто-нибудь из старших, то парни уже играли по-крупному, словно веселить Чанни была не единственная их цель, а лишь одна из основных.       — Ну держись, Чимин, — ехидно оглашает Хосок, второй раз обойдя дом по кругу, и трет ладони в предвкушении. Их счет: три — один. Пока что ведет юноша, и Тэхен, которого уже нашли в кустах за домом, сидит возле господина Чона, ждет начала следующей игры. — Помощь зала.       Альфа как-то слишком рано сдается и обращается к своему отцу с Кимом, как будто ожидает, что те рассекретят место Чимина, или, по крайней мере, дадут небольшую подсказку, но мужчина безучастен и делает вид, что его ничего не интересует больше, чем готовка ужина для своей семьи. Наверное, Киму немного непривычно видеть, что господин Чон, всегда облаченный в деловой костюм, разъезжающий в дорогом салоне престижной марки автомобиля, с поблескивающими ролексами на руке, может быть таким приземленным. Как будто его статус моментально обращается в прах, стоит только мужчине быть ближе к своим детям. Тэхену кажется, что это интересная особенность: в каких-то семьях детей подчиняют статусу, а в семье Чон — статусом жертвуют ради детей. И это доказывает, насколько господину Чону важно находиться рядом со своей семьей, отдавать ей все свои силы и время, и при этом все еще занимать высокое положение в обществе.       Тэхен, сидя за спиной у мужчины, пока тот следит за огнем, думает, что ему выпал шанс незаметно наблюдать за господином Чоном: за его крепкой спиной, которую облегает черная тонкая кофта. Рукава до его локтей открывают сильные предплечья, а бедра... Впрочем, Тэхен старается не опускать взгляд ниже, довольствуясь выступающими венами на чужих руках, но — видит бог — ему этого достаточно. И в голову лезут странные мысли, пугающие омегу до дрожи. Благо, господин Чон на него не смотрит и не может знать, о чем именно думает парень, иначе Тэхен уже сгорел бы со стыда. И сейчас ему кажется, что жар с новой волной приливает к его лицу, вызывая странную, смущающую неловкость. О чем он только думает?       — Последишь за огнем? — Господин Чон поворачивается к нему с привычным внимательным, испытывающим взглядом и ждет ответной реакции, но Тэхен как будто не слышит.       — Что? — он неловко переспрашивает, немного вздрагивает и вынужденно поднимает взгляд. Мужчина слегка склоняет голову, оценивая, и медленно подходит ближе, вытирая сильные руки салфеткой. Тэхену кажется, что он сейчас сделает что-то глупое на фоне этого хищного приближения: или закричит, или убежит — вообще, неважно, лишь бы остановить, что бы там господин Чон не собирался сделать, но он лишь ждет, застыв в недвижимом состоянии.       — Что с тобой происходит сегодня? — тихо спрашивает мужчина, останавливаясь перед парнем, и Ким невольно оглядывается. Действия мужчины сейчас для него чересчур интимны, и он не хочет, чтобы их видели такими. Только не Чимин с Хосоком. Парень смотрит на господина Чона снизу вверх и замирает, обдумывая свой ответ. — Ты рассеянный, нервный. Я должен о чем-то знать? — Звучит требовательно, настойчиво, и Тэхен рад, что без ноток нежности — он бы размяк.       — Не уверен... То есть не должны, — Тэхену кажется, что он сейчас выглядит очень глупо, пытаясь скрыть что-то столь очевидное, но, может, господин Чон еще не догадался? — Просто... — Ким опускает взгляд, кусая губу. Ему кажется, что еще не готов произносить эти слова, и использовать больную для себя тему, чтобы отвлечь от запретных чувств, кажется до безумия неправильным, но мужчина просто слишком требователен — или Тэхен хочет, чтобы кто-нибудь знал. Хоть кто-нибудь, но никто, кроме господина Чона. Ему кажется, что мужчина его поймет и не будет умалять всей серьезности ситуации, ведь у него почти такая же головная боль, только по другую сторону баррикад. — В моей семье некоторые трудности, — на выдохе произносит парень и ждет. Ему страшно знать ответ, но пальцы мелко подрагивают, предвкушая чужую реакцию.       — Тогда почему ты здесь, а не со своей семьей? — Ким поднимает голову, а на чужом лице застывает серьезное выражение. Не может быть, господин Чон его осуждает?       — Вы не знаете всей ситуации, господин Чон, — Тэхен хочет звучать обиженно, но его голос отказывается его слушаться. — Я найду Чанни. — Ким поднимается на ноги, но он все еще оказывается ниже мужчины.       — Это задача Хосока.       — Я знаю, но его долго нет, — и уходит, чувствуя себя до безумия странно. Тело все еще дрожит от последнего разговора, а ощущение недосказанности не хочет покидать его. Ему кажется, что он должен был рассказать все мужчине, вот только язык не желал его слушаться, как будто слова застыли где-то в горле и не могли идти дальше, словно бы сейчас неподходящее для этого время.       Ким заходит в дом, осматриваясь, — такой же просторный и минималистичный. Деревянная лестница на второй этаж, скрипучая, но помимо завывания ветра слышится что-то еще — тихий, детский плач, и Тэхен срывается с места, подбегая к ребенку, спрятавшемуся за кроватью.       — Что случилось, Чанни? — ласково интересуется Ким, присаживаясь перед мальчиком, и видит, что у того на коленке круглая рана, а в маленьком кулачке зажата фотография, некогда забытая в этом доме. Свободным кулачком мальчик трет глаза, стараясь избавиться от слез, но те все еще текут из глаз. — Я... Я хотел посмотреть, но упал... — И Тэхена окольцовывают маленькие ручки ребенка. Парень прижимает к себе малыша и целует в макушку, успокаивая.       — Я сейчас схожу за аптечкой, побудь здесь, — сообщает омега, но его не хотят отпускать, с силой мотая головой.       — Нет, не уходи, пожалуйста.       Тэхен выдыхает и вспоминает, что стащил из машины господина Чона пластырь и баночку, чтобы обработать рану, но так и не использовал, увидев, что рана Хосока неглубокая. Он аккуратно усаживает мальчика на кровать и смачивает ватку перекисью.       — Будет немного щипать, потерпи, хорошо? — дожидается кивка и легонько промачивает область вокруг раны, не переставая дуть на нее. Завершающим штрихом оказывается пластырь на коленке, и Чанни с гордостью произносит:       — Не болит!       — Почему ты не позвал папу? — спрашивает Тэхен, зачесывая чужую черную челку набок. Слезы еще не высохли, но Чанни выглядит бодрее и веселее, чем пару минут назад. Глаза сияют радостным блеском, а на губах почти расцветает улыбка.       — Но ведь хен меня еще ищет...       Тэхен, по правде говоря, сомневается, ведь слышал крики Хосока где-то на заднем дворе, и старшие братья явно забыли про своего младшего.       — Давай тогда здесь тихо посидим, пока он тебя не найдет, — предлагает Ким и получает в ответ радостный кивок. — Что это у тебя?       — Вот, — Чанни протягивает смятую фотографию, а на ней — Тэхен не верит в красоту прекрасной девушки, что стоит рядом с молодым господином Чоном. Она держит на руках, похоже, маленького Чимина, а между двумя родителями стоит десятилетний Хосок. Семья выглядит счастливой, радостной, полной и даже не догадывается, какое кошмарное событие омрачит их будущее. Тэхен никогда бы не подумал, что мужчина на фотографии — это и есть теперешний господин Чон. Они слишком непохожи. Человек на фотографии счастлив, а тот, которого парень знает сейчас, мрачен и строг. Девушка, их мама, словно модель на глянцевой обложке, сияет неземной красотой, даруя свое тепло всем, кто стоит рядом с ней. Чимин унаследовал ее обаяние, а Хосок, вероятно, пошел в родного отца, ведь совсем не похож на нее. Тэхену кажется, что обнаружил что-то тайное, заглянул в самое сокровенное, и мужчина явно будет недоволен этим, если узнает.       — Мама, — Чанни указывает на очаровательную девушку. — Папа, — затем на господина Чона. — Чиминни-хен, Хосок-хен. — А я тут, — и указывает на живот своей мамы, но Чанни лукавит. Его еще даже не было в планах. — Это последняя наша фотография, где мы все вместе, но меня не видно. Как будто меня нет, но я ведь есть...       Тэхен молчит, лишь обнимает малыша крепче, прижимаясь губами к его макушке.       — Конечно, ты есть, и все тебя очень любят, — тихо произносит Ким, а мальчик выпутывается из его объятий и смотрит на парня полным надежды взглядом:       — И ты?       — И я, — искренне отвечает Тэхен.       — И Чиминни-хена любишь?       — Да, — парень улыбается.       — И Хосок-хена?       — В каком-то смысле, да.       — И папу любишь? — подсознательно Тэхен догадывался, чем закончится этот однотипный диалог, но ответить согласием так же легко он не мог и застыл с глуповатым выражением, пока не услышал шаги сзади себя.       — Что вы делаете здесь? — звучит как-то резковато, и Киму в последний момент удается спрятать фотографию, чтобы мужчина ее не увидел. Он боится отражения боли на чужом лице.       — Папа! — мальчик вскакивает и бежит к отцу в объятия.       — Что у тебя с ногой?       — Хен-хен вылечил мою ножку. Мне теперь не больно, правда, — и Ким получает пристальный, внимательный взгляд.       — Хорошо, — мужчина треплет сына по волосам, смягчаясь. — Спускайся вниз, Хосок сдался.       — Я выиграл! — радостно сообщает мальчик и бежит к лестнице.       — Осторожней, — строго одергивает отец, и Ким слышит, как шаги успокаиваются. Тэхен поднимается, намереваясь тоже покинуть комнату, но он кое-чего не учитывает. Его хватают за руку, несильно, но достаточно, чтобы парень резко затормозил. Чужой взгляд властный, суровый, испепеляющий, чего-то от него ждет, наседает, заточает в бездонную черноту, и Киму кажется, что мужчина знает даже больше, чем он сам. Прикосновения жгут его кожу, вжимают легкую ткань рубашки, а сила, что исходит от господина Чона, подавляет своей стремительностью.       — Что ты взял в этой комнате? — ядовитый шепот, строгий приказ, требующий моментального повиновения.       Тэхену кажется, что он сейчас же упадет без чувств, если мужчина продолжит испепелять его, но не может и шелохнуться. Парень точно знает, что не сможет показать фотографию мужчине, боясь отражения боли и скорби на чужом лице. Вот только он не понимает, страшится этого из-за эгоистичного чувства, пугаясь, что в его сознании разрушится сила и непоколебимость господина Чона, его абсолютная непроницаемость и уверенность, или не может этого позволить из-за боли, что принесет фотография мужчине. Он не сможет уберечь душевное состояние господина Чона или не переживет свою реакцию на разрушение чужого стойкого образа?       — Тэхен, — низкий голос звучит требовательно, почти беспощадно, напоминая, что мужчина все еще ждет. — Мне тебя обыскать? — Только не это.       — Так, господин Чон, — Ким приходит в себя, — я не готов к ролевым играм. — И получает такой взгляд, что лучше было бы, если бы он промолчал. Граница пересечена, и так нагло, что Ким сам себе сочувствует за дерзость и острый язык. Сейчас ему кажется, что его усадят на такси, и дорога в дом семьи Чон будет закрыта навсегда, но, может, так он переубедит себя, что ничего не чувствует к этому человеку? Неосторожно бросаясь подобными словами, делая вид, что ему все равно, что он испытывает лишь глубокое уважение и только, показывая наблюдательности мужчины, что беспокоиться не о чем.       Он вырывает свою руку, резко, внезапно, не замечая сопротивления, но получая убийственную ауру.       — Следи за языком, — слова пронзают своим ледяным холодом, попадая в самое сердце и замораживая теплую атмосферу, что начала пробуждаться в глубине души, но Тэхен игнорирует. Он немного позже пожалеет себя, но сейчас ему нужно дать отпор господину Чону.       — Простите, если был небрежен, господин Чон, — Ким складывает руки на груди. — Я взял это не у вас, а у Чанни. Потому что вашему сыну, — парень понижает голос до дрожащего шепота, — больно. Он не показывает вам и не совсем понимает, потому что он еще маленький, но помогите ему справиться с ней.       — Видишь себя в качестве семейного психолога? Отдай фотографию, — Тэхен и не сомневался, что мужчина знал все с самого начала, но все же позволяет удивлению появиться на его лице.       — Я не могу, — шепчет Ким. — Вам будет больно.       Тэхена требовательно хватают за подбородок, горячее дыхание обжигает его щеку, и парень упирается взглядом в чужую шею, застывая в стыдливом изумлении. Мужчина дышит горячо, влажно, опасно. Он в тихой, безумной ярости, что считывается по силе его пальцев, впивающихся в подбородок парня, сокрушительном выдохе, застревающем где-то в волосах Кима и пробуждающем волну мурашек по затылку. Если бы не вся серьезность ситуации — сокрытия правды от этого человека, — то омега подумал бы, что он очутился в своих самых темных и желанных фантазиях, но тело сковывал лишь безумный страх. Страх разрушить все то, что успело произойти между ними.       — Ты можешь, — на контрасте с ледяным шепотом, дыхание мужчины сжигает кожу дотла, — быть рядом с моими детьми, влиять на их настоящее и будущее, но, — пальцы сдавливают его подбородок сильнее, — никогда не смей лезть в наше прошлое. Это для тебя запретная территория. Ослушаешься — исчезнешь из нашей жизни. — И отпускает омегу, слишком легко, как будто его последними словами не была угроза. — Спускайся к ужину, иначе все остынет.       И уходит, оставляя Тэхена в разбитом состоянии.       Ему кажется, что произошло что-то жуткое, поистине страшное. Его только что предупредили, обозначили место, как непослушному щенку, соорудили барьер, и не потерпят, если он его пересечет. Боль медленно пронизывала его тело, начиная от горящего подбородка, на котором парень все еще ощущает чужие пальцы, и заканчивая дрожью в его руках. Он старается вести себя как обычно, но тело горит огнем, а душа покрыта холодом. Ему хочется исчезнуть, растаять, лишь бы не получать внимательный взгляд время от времени, пока они все вместе сидят за столом, слушая очередной спор Чимина и Хосока, но Ким не слушает, не улавливает суть. Ему неуютно, страшно, некомфортно, неспокойно, но Чанни радуется и смеется, и омега чувствует наступающее облегчение.       «Не лезь» — эта фраза, словно лезвие, пронзает сердце насквозь, побуждая все тепло выливаться на сырую землю, но его сердце уронено набок, и все приятные чувства не могут полностью покинуть его, оставаясь внутри и причиняя сильную боль. Может ли он быть влюблен в этого жестокого человека после такого? Сможет ли он его понять? Да, черт возьми, он уже почти его прощает, понимая, что господин Чон не прогоняет его из семьи, лишь оставляет там, где всем будет безопасно находиться без кошмарных воспоминаний, подорвавших крепкую семью. Но Тэхен не хочет, чтобы его отталкивали. Он хочет помочь, и больше всего на свете желает счастья этим людям, того, что давно уже прошло, жаждет вернуть его, показать Чанни, что несмотря на трагедию, они могут наслаждаться каждым моментом вместе.       Тэхен старается улыбаться, обманывая себя и семью Чон, но, к его радости, Чанни ему верит, даря улыбку в ответ. И происходит кое-что безумное, невероятный поворот: малыш целует его в щеку. И это видит господин Чон, непоколебимый, строгий и скрывающий свое удивление за стаканом с виски.       Тэхен чувствует себя неспокойно, находясь на переднем сиденье автомобиля, пока мужчина тихо ведет по ночным улицам. Тишина время от времени разрывается тяжелым вздохом, шелестом ладони по кожаному рулю и тягучим, тяжелым молчанием.       Трое детей семьи Чон тихо спят на заднем сиденье. Хосок, ни в чем себе не отказывающий, без ведома отца закинул в себя пять бутылок пива и отрубился даже раньше, чем самый младший, а Чимин просто слишком сильно устал. Вчерашний день рождения Чанни закончился на теплой ноте, и Тэхен вместе с братьями Чон играл в карточную игру, а сегодня они продолжили барбекю, и собрались только поздним вечером. Ким ощущает себя странно неловко, все еще прокручивая вчерашний разговор в своей памяти, пытаясь понять и выстроить дальнейшую свою модель поведения, но тщетно.       Запах господина Чона въедается в нос, вызывая учащенное дыхание и череду беспорядочных мыслей, как будто в голове только что миновал шторм, разбросав все по тайным закоулкам.       — Поспи, мы только через минут сорок приедем, — сообщает господин Чон, бросая быстрый взгляд на омегу, а Тэхену хочется рвать на себе волосы. Что у мужчины за привычка действовать то жестко, то мягко? Это сводит с ума, если не доводит до истерики.       — Я был слишком резок с тобой, и действовал импульсивно, — Тэхен на мгновение замирает. Это что, на чоновом «извини», или он ослышался?       — Все в порядке, господин Чон, — Тэхен отворачивается к окну, замечая, как по стеклу скатывается прозрачная капля. Начинается дождь.       — Но ты не должен был брать то, что тебе не принадлежало, — строже добавляет мужчина.       — Не портите извинения, прошу вас, — Тэхен уже не понимает, как воспринимать этого человека.       — Я не извинялся.       — Вы невыносимы... — тихо шепчет Ким, не сдерживая себя, и надеется, что его не услышат, но мужчина слышит все прекрасно.       Парень поворачивается и заглядывает за спинку своего кресла. Одеяло, которым накрывался Чанни, сползло и почти упало с детского кресла. Тэхен аккуратно поправляет теплую ткань, осторожно и бесшумно заправляя ее за плечи, получая в ответ сладкое причмокивание и пронзительный черный взгляд отцовских глаз.       Тэхен предпочитает ничего не говорить, игнорируя. По правде говоря, ему и нечего сказать. Он просто молча ждет, пока господин Чон вернет его домой, в место, где под давлением собственных мыслей омеге не удастся уснуть, и боль, возможно, всплывет с новой силой, угнетая и обезоруживая перед предстоящей тяжелой неделей.       Время тянется бесконечно долго, и Тэхен почти не верит, замечая мелькающий среди деревьев знакомый особняк. Он поворачивается к мужчине с изумлением, ведь ожидал, что его высадят где-нибудь рядом с домом или, по крайней мере, с автобусной остановкой, но господин Чон ведет себя так, как будто он это спланировал с самого начала.       — Переночуешь здесь, — объясняет мужчина, замечая открытый рот Кима и отстегивая ремень безопасности. — Уже поздно.       Тэхен совсем теряется.       — Но...       — Мой водитель отвезет тебя завтра утром домой, — сообщает господин Чон тоном, не терпящим пререканий, и выходит из машины.       — О, вот это новости, погнали тогда фильмец смотреть, — воодушевленно сообщает Хосок, наконец проснувшийся, и хлопает омегу по плечу.       — Спать, — строго сообщает мужчина, удобнее перехватывая Чанни на руках, и ждет, пока семейство выберется из машины, чтобы зайти в дом.       — Да нам же не пять лет, ну, — ноет Хосок.       — Хен-хен... — Чанни просыпается от шума и улавливает фигуру Тэхена, стоящего почти рядом с его отцом. — Ты теперь живешь с нами? Папа, правда? Здорово...       Мальчик выглядит сонным на руках отца, но чрезвычайно счастливым, как будто его день рождения все еще продолжается. Тэхен поднимает взгляд на мужчину с некой смесью удивления и смущения, но видит в них лишь отражение нежности, направленной на младшего сына, и облегченно вздыхает. Все кажется таким же, как и всегда: привычным.       Парня размещают в той же спальне, что и ранее, но именно сейчас омега не может уснуть, беспокойно мечась по чистой постели. В какой-то момент он начинает думать, что нужно было настоять на своем возвращении домой, ведь тяжесть мыслей под этой крышей увеличивается в сто крат, сдавливает дыхание, и парень чувствует невыносимый жар, расплывающийся по его телу, как будто нахождение в этом доме уже ощущается как пытка. Кажется, ему нужно время. Время, чтобы понять вообще все происходящее между ними, весь этот кошмар, иначе Тэхен сойдет с ума еще раньше, чем его отец возьмется за него.       Второй час ночи.       Ким отбрасывает одеяло в сторону и встает. Господин Чон разогнал всех по спальням еще три часа назад, даже не позволил троим старшим запереться в их небольшом кинотеатре, чтобы посмотреть очередной фильм про акул. И мужчина выглядел непреклонным, так что даже Хосок не посмел оспорить решение, и, боясь отцовского гнева, не смог спланировать втайне прокрасться к Киму: убьют на месте.       — Не спится? — Тэхен чуть не падает, когда заходит на кухню и видит господина Чона в домашней одежде, сидящим за столом. Глубокий черный взгляд смотрит на него с оценкой, как будто предугадывая дальнейшее поведение омеги, рядом с ним стоит кружка с чем-то — Ким не видит, — и в чужих руках раскрытая почти на середине его, Тэхена, диссертация.       — Все еще читаете? — омега наливает себе воды и осторожно садится напротив мужчины, пока черные пронзительные глаза следят за каждым его шагом. Он не может уловить в них, хочет ли господин Чон, чтобы омега был здесь, или просто терпит его присутствие, но надеется, что по выражению лица поймет, или, по крайней мере, попытается. Спать все равно не хотелось, обжечься — тоже, но Кима тянуло к этому человеку, пусть он и знал, что его свобода с ним ограничена.       — Да, — сухо отзывается господин Чон и слегка склоняет голову набок. — Описанный тобой подход интересен.       — Правда? — равнодушно отзывается Тэхен и делает глоток воды, как будто это что-то алкогольное. — Мой... — Он запинается. Должен ли он вообще говорить об этом? Хочет ли? — Отец с вами бы не согласился. Он считает, что это, — кивает на свою работу, — зря потраченное время.       Черный взгляд впивается в него искренним любопытством, как будто мужчина хочет знать еще больше, но молчит, ждет, пронзая омегу испытывающим взглядом.       — Вот как, — сообщает тихо, как будто равнодушно, но нет. В этой фразе парень читает несогласие, протест и изумление. — Но ведь твои методы работают, не так ли?       Тэхен не хочет лгать, но и показаться зазнайкой тоже не хочет:       — В какой-то степени, да, — звучит скромно.       — Твой отец ошибается, — мягко сообщает мужчина, а Тэхен замирает от неожиданности. Если бы только господин Чон знал, кто его отец, возможно, он бы поменял свое мнение или перевел Хосока в другой университет — разница лишь в том, какие цели он преследует.       Ким чувствует себя странно. Кто-то, кто не Хосок, более сознательный, серьезный, сказал ему, что его отец ошибается, и сказал вполне уверенно, как будто это действительно мнение господина Чона. Омега не знает, как реагировать. Мужчина только что встал на его сторону, поддержал его в сражении с его отцом, и это слишком сильно, чтобы переваривать подобное посреди ночи, да и вообще.       Тэхен кусает губу, опуская взгляд.              — Вы... — омега думает, что выглядит сейчас как ребенок, цепляясь за мимолетное желание второй раз услышать подтверждение услышанного, — правда так думаете? — Вопрос звучит до безумия наивно, ребячески, и Тэхен боится, что мужчина распознает в нем человека, так отчаянно нуждающегося в чьей-то поддержке, чужом признании.       Господин Чон поднимает на него внимательный взгляд.       — Простите, забудьте, — Ким качает головой, отгоняя навязчивые мысли, словно назойливых мух. — Я просто устал.       — Тогда почему ты не спишь? — мужчина закрывает диссертацию и откладывает ее в сторону.       — Не могу уснуть, — просто отвечает омега, пока внутри все переворачивается. Тэхену нравился расклад, что часть внимания мужчины на себя забирала его диссертация, но сейчас он как будто хотел всецело сосредоточиться на Киме.       — Причина?       — Вы.       Тэхену кажется, что он ходит по краю, но, раз он еще не сорвался вниз, то край оказался весьма широким. Бездонные черные глаза впиваются в него пристальным взглядом, ожидая подробностей, и Тэхен их им даст, когда сообразит, что только что ляпнул. Извиняться бессмысленно, а объясниться вполне можно, что он имеет в виду, ведь просто «господин Чон — причина бессонницы» звучит двусмысленно, а Ким еще не готов признавать вслух, что у него есть что-то запретное к отцу его лучшего друга.       — Иногда мне кажется, что я могу вас понять, — осторожно начинает Ким, не глядя на мужчину. — Но происходит кое-что, и... Вы становитесь другим человеком.       Мужчина молчит, и Киму кажется, что это негласное одобрение на продолжение. Его не убьют, если он закончит свою мысль, во всяком случае, так ему кажется.       — Я начинаю замечать, что стал хуже угадывать ваше настроение, как будто... Вы не хотите, чтобы я его знал.       — Это занимательно, Тэхен, — холодно сообщает господин Чон и поднимается с места. Действие мужчины — как знак, что разговор окончен, словно Ким исчерпал весь лимит смелых вопросов, на которые слишком нагло требовать ответ. Ему все же безумно хочется стереть эту острую грань, разбить стену, что иной раз кажется прозрачной, но всегда присутствует. Он устал от этой недосказанности, подвешенного состояния. Ему просто хочется, чтобы не только дети семьи Чон полагались на него и доверяли, но и сам глава. Неужели просить подобное кажется слишком высокомерным и невозможным? Неужели для мужчины подобная цена слишком высока? Вчера он явно дал понять, что Ким может присутствовать в жизни детей, но лезть к нему — дело опасное. Он принял это, осознал, но отказался поступать так, как того хотел господин Чон. Тэхен просто ищет свое место в этой семье. Он хочет быть ближе, жаждет чужого признания и ждет чего-то большего. Привязанности, симпатии, любви?       Шторм в его душе рвет сознание на части, поглощая своей абсолютностью. Ему просто необходима твердая уверенность, что он здесь и сейчас нужен, а его помощь — не пустота. И господин Чон уверяет его в этом своими поступками, своей скрытой заботой, своей защитой, но продолжает отталкивать его, стоит только Киму попытаться понять его истинные чувства.       — Тебе не следует пытаться понять меня. Тебя это не касается. И более того, я повторяю, что мое прошлое, как и прошлое моих детей, под запретом. Не спрашивай их и не поднимай подобные темы при мне, — господин Чон медленно подходит к парню, склоняясь над ним, опершись рукой на стол. Его жесткий взгляд кажется Тэхену самым жутким кошмаром, который только может присниться ночью. Тыльная сторона ладоней покрывается испариной, а к лицу приливает жар. Ему кажется, что он выглядит напуганным, переживая сильнейшую бурю эмоций внутри своей души, что вот-вот вырвется наружу и разнесет их с мужчиной шаткое равновесие в пух и прах. — Спокойной ночи. — Он выпрямляется и собирается покинуть кухню, но Тэхен резко поднимается с места и хватает его за край кофты, не решаясь взять за руку. Господин Чон останавливается, поворачивая только лишь голову в сторону, на его лице застывает непроницаемое выражение. Он ждет.       — Я уважаю ваше желание скрыть это, господин Чон, но если вы думаете, что я останусь стоять в стороне, когда ваше решение выйдет боком для Чанни, Чимина и Хосока, то вы заблуждаетесь, — и отпускает ткань из своей руки, сразу же отступая на несколько шагов, ведь господин Чон поворачивается к нему всем корпусом.       — Я не выношу, когда в мои дела вмешиваются, — тихо сообщает мужчина, делая шаг вперед и нависая над омегой, словно скала. — Поэтому ответь мне, какое тебе дело? Ты проецируешь свои проблемы на мою семью и пытаешься их исправить?       — Нет, вы ошибаетесь, — голос Кима дрожит. Грудь вновь пронзает что-то колкое, жгучее, неприятное. Ему хочется сбежать, но вместо этого он стоит как вкопанный, ожидая окончания трагедии.       — Ты любишь их? — почти шепотом спрашивает господин Чон, вперившись в омегу ледяным взглядом.       — Да, — почти беззвучно произносит Тэхен, и ему кажется это признанием. Он сам не понимает, что делает, но встает на цыпочки и прижимается своими губами к чужим.       Разряд электрического тока пронзает все его тело, каждая его клеточка буквально кричит, что это ошибка, и назад пути уже не будет, но он игнорирует, продолжая жаться к чоновым губам. Те не холодные, как он предполагал, а наоборот, горячие, жгучие, сухие, напряженные, как будто они — что-то иное, нереальное. Происходящее кажется сном, бредом при высокой температуре, дикой фантазией, вот только на своей щеке Тэхен отчетливо ощущает чужое тяжелое дыхание и замирает в ожидании. Ему страшно до адского безумия. Он знает, что пересек черту, смел ее напрочь, словно торнадо, растоптал все то, что выстраивал между ними, и теперь он просто ждет. Отказа, согласия, чуда — чего-нибудь. Может, даже ненависти. Ему боязно открывать глаза и отстраняться, он не хочет видеть выражение чужого лица, не хочет представлять и не желает отстраняться. Безумие. Их тишина давит на виски, взрывает барабанные перепонки, внутри своей головы парень ощущает громкое сердцебиение, толчками пульсирующую кровь в жилах. Если это не падение небес, то что же это тогда?       Его губы медленно зажимают между своими нижнюю губу мужчины, оттягивают, взрывают фейерверки внутри его сознания, уничтожают все на своем пути. Тэхен не касается господина Чона, но даже так всей дрожью своего тела ощущает его напряжение. Он сорвался, не смог себя сдержать, и чертов Мин Юнги оказался прав на его счет, но почему все так произошло? Почему Ким Тэхен даже не дал себе времени все обдумать, понять, хочет ли он этого на самом деле, или действует сейчас импульсивно, на эмоциях, просто, потому что господин Чон слишком близко, он один, и такой безжалостный по отношению к его чувствам.       Мужчина ждет. Он замер, словно каменное изваяние, даже не шевелится и почти не дышит, пока Ким ребячески сминает его губы, имитируя взрослый поцелуй, и Тэхен знает, что это провал: он уничтожил все, что было, разбил вдребезги и стер с лица земли. Он сумасшедший, просто псих, испытывающий желанное возбуждение и отторжение, разрываемый на части противоречием. Ему больно и приятно одновременно, до безумия нравится целовать мужчину, пусть даже тот не отвечает.       И Тэхен решается отстраниться, но не успевает. Рука господина Чона требовательно надавливает ему на шею, заставляя запрокинуть голову назад, и теперь ведет он. Целует напористо, жадно, горячо, влажно, углубляя поцелуй и заставляя задыхаться в собственных несбыточных желаниях. Мужчина терзает его губы, кусает, оттягивает — рвет его душу на куски, а пальцы, что давят на кожу с такой силой, добивают контрастной болью. Ким уступает, позволяет доводить себя до пика, неловко отвечает, не понимая, как он еще стоит на ногах и не взрывается от переизбытка собственных эмоций. Его целуют, властно, дико, безумно, оставляя в еще большей растерянности. Их недосказанность, скрытые чувства не передаются в поцелуе. Их поцелуй, словно борьба за силу и власть, и Тэхен сдается, уступая господину Чону и соглашаясь с ним, он отдает себя в его руки, позволяя издеваться над собой, пусть и знает, что он начал первым.       Момент их дикой жажды заканчивается ужасно быстро, и горячее дыхание мужчины сжигает его до горстки пепла, а взгляд черных ледяных глаз уничтожает его по частям.       Тэхен накрывает собственные губы руками и срывается из кухни прочь, чтобы скрыть свое смущенное лицо — желательно где-то под землей, но его ловят за руку.       — Я поеду домой, — объясняется он, а его шепот утопает где-то в абсолютной тишине особняка. Где-то там наверху спокойно спят Хосок, Чимин и Чанни, даже не догадываясь, что их любимый отец и друг устроили разврат на кухне.       — Не поедешь, иди спать, — хрипит мужчина, и покидает кухню первым, больше не сказав ни слова.       Тэхен думает, что он самый большой глупец на планете, и если бы объявили конкурс на глупость, то он занял бы сразу первое место и получил приз зрительских симпатий, иначе свое поведение он объяснить не может. Поцеловать отца своего лучшего друга и вести себя так, будто ничего не произошло: это конкретный верх безрассудства. Тэхен хочет сбежать, уехать, вообще покинуть город или страну, лишь бы сбежать от того, что натворил, стереть из памяти, переписать прошлое — да что угодно, лишь бы не испытывать чувство смущения и неправильности на перманентной основе. Ему страшно. Если узнает Хосок или Чимин, а если... Его собственный отец окажется в курсе? Кима тогда точно окрестят врагом общества, и на этом все закончится. Он хочет исчезнуть, жаждет больше никогда не появляться на белом свете, или хоть что-нибудь, лишь бы не испытывать это вновь и вновь. Лучше бы он поцеловал студента — так было бы в разы правильнее, чем господина Чона. И почему тот ответил ему? Что им двигало в тот момент. Неужели это был ответ на его чувства, которые омега еще сам до конца не понимает? Неужели, у них может что-то получиться? Нет, точно нет. Он не должен второй раз позволять своей слабости захватить его. Он обязан все забыть ради Хосока, Чимина и Чанни, иначе они точно узнают, а тепло в их глазах сменится ненавистью. Подумать только, весь такой моралист Ким Тэхен совратил одинокого отца! Его точно убьют, уничтожат, истребят как последнего неприкаянного, и молитвы не смогут спасти. Все небесные силы отвернутся от него. Кошмар.       Вот бы вырвать сердце и душу, зарыть где-нибудь и не возвращаться к ним. Но вместо этого Тэхен продолжает ощущать сумасшедшую боль. Его рваные раны кровоточат и колют, а воспоминания безумным хаосом заполняют его голову. Он не может читать лекции, не может вести практику, просто ничего не может уже целую неделю. Он избегает Хосока, редко отвечает Чимину и пропускает мимо ушей вопросы от Сокджина. Он вообще как будто больше не существует. Его уничтожили его же поступки, его же мысли, грязные желания, запретная жажда. Но ведь как будто все естественно: мужчина, которого он хочет, альфа. Но тяжелым камнем между ними встает статус, возраст, мораль. И Тэхен знает, что его чувства обречены. Его проступок ужасен, он истребил все, что только можно было, и пути назад уже не будет. Ему страшно, безумно. Отвращение к себе замучило до беспамятства, и ко всему прочему в пятницу назначена встреча с отцом с пометкой:       «Нам нужно обсудить твое поведение».       Естественно, а что еще? Только его поведение последние дни можно обсуждать бесконечно, мусолить каждую секунду, и этого все равно будет недостаточно. Он сам не понимает, насколько сильно запутался и как жаждал своего спокойствия. Хотелось напиться, но ему не позволяло воспитание. Хотя взрослых мужчин совращать воспитание позволяло. Тэхен думал, что это прокол его отца.       Он чувствует себя неправильным, порочным, грешным, не таким. И вдобавок ко всему, его семья напоминает ему об этом. Хочется кричать, биться головой о стену или хотя бы избавить голову от мыслей. Может, его лучший друг был прав, и стоило сходить в клуб хоть раз, чтобы забыться в бесконечном алкоголе, долбящей музыке и чего-нибудь еще более запретного. Омега чувствует, что ломается. Каждый день его нутро скрипит, кричит, молит о помощи, но он продолжает вставать рано утром, ходить на работу, старается думать ни о чем, а засыпать под документальные фильмы, потому что страшно. Страшно оставаться один на один со своими мыслями, особенно ночью, ведь демоны бодрствуют и не дают ему ни одной спокойной минуты. Тэхену больно, безумно. Он ощущает, что сходит с ума, одержимый своими грезами, но не может ничего исправить. Он хочет позвонить господину Чону, все обсудить, но руки не поднимаются набрать его номер, а сам он не звонит, как будто забыл о существовании омеги, как будто для них это был равноценный срыв, которого не должно было случиться. Может, это не чувства вовсе, а всплеск запертых эмоций: напряжения, гнева, стресса, злости, непонимания, разочарования и скорби. Ведь так не бывает. Не могут глаза быть настолько ледяными после страстного поцелуя — это просто нереально.       Тэхен хочет рвать на себе волосы, терзать себя, истязать, чтобы как-то перебить череду мыслей, но внешне сидит спокойно на кафедре. Только мертвенная бледность выдает его, показывает, что что-то не так. Все не так.       — Попался! — дверь кафедры хлопает резко, с оглушительным грохотом, и Тэхену кажется, что университет сейчас обвалится, но это всего лишь Хосок. И Ким не готов к этому. Он не может собрать себя по частям, чтобы держаться уверенно перед другом, не может сейчас смотреть ему в глаза. Смущенное выражение его лица выдает в нем все. — Ты последнюю неделю сам не свой. Давай признавайся, что случилось? И в тот раз, после дня рождения Чанни, вылетел из нашего дома, успело только солнце подняться. — Хосок приземляется перед ним на стол и наседает слишком резко, активно.       — Я... — в горле застревает ком, а сердце стучит, словно бешеное. Нужно солгать, чтобы их дружба не рассыпалась, чтобы Ким Тэхен не разбился в одночасье. — Я... Просто... Проблемы с отцом. — Тэхен не уточняет, с чьим именно отцом. Может, это не будет считаться за абсолютную ложь, только за неуточненную правду.       — А, — парень кивает как-то понимающе. — Ну ты держись там. Помощь нужна?       — Нет... — Тэхен кусает губу, не смотря на Хосока. Он изо всех сил старается накинуть на себя маску непроницаемого выражения, чтобы альфа ничего не заподозрил, лишь бы ничего не понял и все осталось так, как и всегда. Он обязан быть таким, как и всегда, иначе все его настоящее рухнет, распадется точно так же, как и его душа, разобьется вдребезги, не оставив даже шанса на восстановление.       — Вот пристал к тебе, а, — омега не позволяет себе облегченный выдох, но рад, что его ложь сработала.       — Да ты самый крутой препод, какой только был у этого несчастного университета! — возмущенно восклицает Хосок. — Думаю, что надо попросить моего отца надавить на этот совет, чтобы они осадили ректора. Может, перестанет нормальных людей выпинывать. Впрочем, у нас тоже не все гладко.       Тэхен поднимает удивленный взгляд.       Не все гладко, тоже.       Неужели, господин Чон ведет себя не так, как раньше, и на фоне поведения Тэхена скоро все всем станет до боли очевидным: беспредельно ясным. Между ними что-то произошло, что-то ужасное, чего не должно было случаться вообще никогда. Это ошибка, безумная, сводящая с ума, ненормальная тайна, что холодит сознание, а сердце заходится в пламени, и об этом никто не должен знать, особенно его лучший друг, ведь мир разрушится, и Ким больше не сможет жить той прежней жизнью. Он зачахнет, как цветок во время засухи, или погибнет как тот, чья ошибка обернулась крахом семьи.       — Что ты имеешь в виду? — омеге кажется, что его голос звучит слишком напряженно, надтреснуто, неестественно, и все его действия выдают его с потрохами.       — Скоро годовщина смерти матери, — внезапно серьезно сообщает Хосок. — Точнее, официальная, мы ее только через месяц нормально похоронили. Отец никогда не позволял нам навещать ее могилу, но в этом году я планирую съездить туда. Мне удалось стащить адрес, пусть теперь кусает локти. — Альфа выглядит задумчивым, и совсем немного на его лице отражается былая скорбь. Он любил свою мать, но кое-что не дает ему испытывать к ней искренние теплые чувства. Что-то, чего омега пока не понимает. — И вообще, он на ее годовщину странно себя ведет обычно, ссылает нас к своим родителям, а сам запирается где-то дома или непонятно где, никогда не проводит этот день с нами, а ведь должен, согласись?       Тэхен осторожно кивает, напрягаясь. Ну конечно, угораздило его только поцеловать мужчину незадолго до годовщины смерти его жены. Какое безумие. Ему точно нужно пересмотреть свое отношение, и самым верным решением будет уйти в монастырь, оставить все, отпустить преподавание, больше не видеться с семьей Чон, чтобы покинуть их на своих условиях, будучи еще любимым, и он бы ушел, но невидимые цепи, названные привязанностью, насильно удерживают его рядом. Он ведь не лгал, когда говорил мужчине, что любит его детей.       — Раньше мне было как-то все равно, мне так казалось, но умерла не только наша мать, но и его жена как бы, и мы не обсуждаем это никак, — Хосок запускает ладонь в свои волосы. — Черт, прости. — Горькая усмешка. — Я просто не знаю, что нас ждет дальше. Как будто это сожрет нас изнутри, если ничего не поменяется, а я ведь просил его... Но он все еще молчит.       — Все будет хорошо, — Тэхен уже сам не верит в эту фразу.       — Ты действительно так думаешь? — Хосок не скрывает ироничный взгляд и смотрит внимательно, со странной смесью насмешки.       — Должно быть, — омега отворачивается от парня. Он просто хочет, чтобы так и было, по-другому не должно. — Вам нужно провести этот день вместе, — Ким сдувает пыль со своей квалификации психолога для этой семьи и вспоминает, что он вообще-то старался поддерживать Чонов, пока не поцеловал их отца. — Твой... — Тэхену больно произносить это, губы все еще помнят горячий след. — Твой отец... Поговори с ним.       — Да говорил, бессмысленно, — Хосок отмахивается. — В чем-то они с твоим похожи, не думаешь? Возомнили себя дофига сведущими, а то, что происходит на душе у их детей, впрочем, и неважно. Ладно, спасибо, что разрешаешь мне использовать тебя в качестве жилетки, потому что Юнги я поныть не могу, ну сам понимаешь, — и подмигивает. — И кстати, ты, правда, в порядке? У тебя такое выражение, как будто грохнешься в обморок, а на парах ты вообще не понимаешь, что происходит.       Тэхен кусает губу: лишь бы не выдать себя, терпеть, игнорировать безумный стук своего сердца. Он не может сейчас раскрыть парню, что произошло, да и вообще вряд ли когда-либо сможет это сделать. Это ведь безумие.       — Я... — Ким запинается. — В порядке, правда.       Хосок косится на него подозрительно, а потом качает головой и тяжело вздыхает, поднимаясь.       — Ладно, я надеюсь, это не что-то серьезное. Врать ты, кстати, не умеешь, — он закидывает свою кожаную куртку на плечо и склоняется над парнем, опираясь ладонью на стол. Его ехидное выражение лица не предвещает ничего хорошего, но сильно отрезвляет, напоминая о том, каким бывает альфа. — Когда ты там уходишь на встречу с родителями? Нам с Юнги нужна кровать для перепихона.       Тэхен хмурится.       — Займи спальню своего отца, — недовольно сообщает парень и скрывается за чтением очередных рефератов своих студентов. Какой же его друг все-таки наглый.       — Ну да, — иронично соглашается Хосок. — Чтобы она стала местом моего погребения? В общем, ключи у меня твои есть, так что, бывай.       — Хосок!       — Увидимся на паре.       Тэхен думает, что готов убить своего друга за такое поведение, но его отвлекает тихий звонок телефона. На дисплее высвечивается номер господина Чона, и Кима бросает в дрожь. Нет, он еще не готов говорить с мужчиной. Только не сегодня, только не сейчас, его душа не выдержит, она разорвется на части, если он услышит чужой голос, и он хочет сбросить, но по привычке смахивает в сторону зеленой трубки.       За что ему это?       — Добрый день, Тэхен, — начинает низкий, немного хриплый голос, а Ким больше не может ни о чем думать, лишь о горячей руке на своей шее и влажных губах на своих. Он не ждет ответа, продолжает, как будто чувствует чужое напряжение через телефон, или просто знает, испытывая подобное сам, но мужчина уверен, решителен и спокоен, как будто не случалось того запретного поцелуя на кухне, а их не может ничего больше связывать, кроме деловых отношений. — Я возобновляю занятия с Чимином. Завтра, как обычно. У тебя будет возможность? — И почему парню кажется, что это приглашение к разговору о произошедшем?       — Да, господин Чон, — его голос дрожит, и он устал скрывать, что все хорошо, и поведение мужчины никак его не трогает.       — Хорошо. До встречи, Тэхен.       Тэхен ошибается. Чимин рассказывает ему, что совсем скоро очередной тест, и причина такого внезапного возобновления занятий как раз в этом. Он чувствует себя обманутым, как будто мужчина продолжает с ним играть, только уже на профессиональном уровне, делает вид, что все происходящее было либо сном, либо бредом Кима, и не имело никакого отношения к господину Чону, но, справедливости ради, это мужчина в ответ на его детский невинный поцелуй перевел его из статуса ребяческого в интимный, взрослый, сексуальный, как будто показал, как правильно и как нужно это делать, или наказал его за самовольство.       Ким старается держаться спокойно, как обычно, и ему кажется, что он делает успехи, улыбаясь Чимину, скрывая внутри адскую боль и заточая непрошенные мысли. Он мог бы гордиться собой, если бы не сделал шаг первым, не переступил ту запретную черту, и, возможно, сейчас было бы все хорошо, но он оступился, ошибся, и исправить ничего уже нельзя.       Он закончил занятие с Чимином пять минут назад, и сейчас стоит перед дверью в кабинет господина Чона. Омега точно знает, что мужчина там, но не может решиться, заставить себя сделать первый шаг. Ему страшно, он боится услышать ответ на свой вопрос, увидеть безразличие на чужом лице, узнать, что произошедшее все же было ошибкой, но ведь его целовали так горячо, крепко прижимались к губам, терзали его, испытывали на прочность, и все не могло быть просто эмоциональным всплеском — это было влечение, жажда, желание: и мужчина не мог игнорировать это.       — Здравствуй, Тэхен, — господин Чон поднимает взгляд. Он спокоен, словно море после дичайшего шторма, привычно сидит за своим рабочим столом, а на его носу очки в черной тонкой оправе, которые он сразу же снимает, убирая в сторону. Его тело расслабленно, как будто ничего не произошло, словно они вернулись на пару недель назад, когда все было спокойно, благополучно, когда Ким не пытался зайти дальше, чем его пускали. — Присаживайся. — Мужчина указывает ладонью на кресло напротив своего стола, но сейчас омега не может заставить себя сесть. Он чувствует что-то чужое, неестественное, как будто это пространство, этот кабинет больше его не пускают, отторгают его, не принимают, и с нарастающей силой начинает кружиться голова. Он жалеет, что вообще пришел в это место, просто хотел поставить точку в том, что произошло, но где-то в глубине души радовался, что его не ненавидели, и ощущал неприятное чувство, что его не принимали. Внешне они оба держатся стойко, и даже Хосок не сможет заподозрить чего-то неладного, но все это шатко, хрупко, и один несильный порыв сметет их карточный домик, что они выстроили из собственных чувств. Нет, им нужно обсудить все здесь и сейчас, в противном случае — оба сломаются без единого шанса на восстановление.       — Господин Чон, — Ким прижимается спиной к двери: то ли не решаясь подойти ближе, то ли боясь, что кто-то ворвется в их напряженную беседу, — и старается не смотреть на мужчину, хоть и чувствует, что чужой глубокий взгляд пронзает его насквозь. — Нам нужно поговорить о том... О том, что случилось... Тогда.       Мужчина поднимается слишком неожиданно и резко, пугая Тэхена еще сильнее. Он обходит стол и встает перед Кимом. Теперь их не разделяет деревянный барьер, и Ким жалеет, что они остались одни. Он смотрит на чужие губы и не может сдержать своего дикого желания вновь прижаться к ним, испытать дикую бурю в своем животе и просто забыться, убедиться, что его привязанность взаимна.       — Произошедшее было ошибкой, — спокойно произносит господин Чон, а Тэхен думает, что иначе быть не могло. — Мы должны забыть, что случилось. Поэтому больше не поднимай эту тему.       — Неужели, — Ким утопает в собственных словах. Его голос переходит в горький шепот, — мы просто ошиблись? Но почему это случилось?       — Не провоцируй, — вновь ледяной тон, не требующий оспаривания, — не ищи причину, не задавай вопросов. Сейчас и потом мы будем делать вид, что ничего не случилось, — жгучий шепот. — Ведь ничего действительно не случилось, мы с тобой поговорили о твоей диссертации и разошлись по спальням. Это все.       Тэхен опускает голову, грудь сдавливают тиски. Нет, не все. Так не может продолжаться, эта ложь их уничтожит, съест. Они не выдержат, а господину Чону не нужна еще одна тайна от своей семьи, но такая правда им тоже не нужна.       — И как долго? — горько спрашивает Тэхен.       — Вечно.       Мужчина не объясняет, почему это плохо, он требует, чтобы Тэхен подчинился, и этот приказ невозможно ослушаться. Ким обязан повиноваться, зарыть всю свою бурю далеко внутри себя, испепелить воспоминания, натянуть внешнюю оболочку абсолютного спокойствия и продолжать видеться с Хосоком, заниматься английским с Чимином, играть с Чанни, а с господином Чоном обсуждать только деловые темы. Он не знает, сколько сможет так держаться, но если сломается, то потеряет себя, лучшего друга, новую обретенную семью и вернется в тот хаос, из которого с трудом выбрался, а пока — он постарается ради семьи, что стала ему так дорога. Секунда за секундой, минута за минутой, недели, месяцы — как можно дольше, и до катастрофы Тэхен уйдет тихо, без криков и будет уверен, что никто его не остановит, когда это случится, особенно господин Чон. И первую тяжелую битву его ложь выдержит перед собственными родителями. Если она рухнет, то он не справится, но если нет, то у него появится малейший шанс продержаться так, может, даже годы.       Родной дом кажется чужим, на парне белая рубашка, бежевые брюки, а взгляд — пустой, невидящий. Он не готов к предстоящему разговору, но у него просто нет выбора. Он чопорно здоровается с отцом, кивает матери и не ожидает увидеть здесь Ким Намджуна, но не слишком удивляется, ведь Ким Намджун теперь кажется вторым сыном семьи Ким. На столе блюда из французской кухни: изысканно, красиво, вычурно, но для парня нет большей радости, чем есть еду из доставки с Хосоком или одному. Кажется, ему подобная трапеза приелась еще со времен школы.       — Как дела на работе? — твердо спрашивает отец, хотя Тэхен уверен, что тот знает ответ, ведь он осведомлен обо всем, что происходит в стенах его университета, особенно с его ребенком.       — Нормально, — тихо отвечает Ким, стараясь держаться уверенно, но кое-что сломило его неделю назад, и теперь восстановление и заживление ран требовало, как сказал господин Чон, «вечности».       — Ты встречаешься со своим студентом, с мальчишкой Чона? — а вот и главная причина. Тэхен роняет вилку в тарелку, выражая полное недоумение вместе с громким звоном серебра, и поднимает взгляд на родителя.       — Нет, — отвечает коротко и ясно.       — Не лги мне, Тэхен, — господин Ким хмурится. Его взгляд выражает разочарование, злость и что-то еще — парень не может уловить. — От тебя несет им за версту.       Боже. Еще один круг ада.       — Хосок — мой друг. Мы не встречаемся, — Тэхен чувствует себя идиотом. Опять одно и то же. Идея Хосока найти себе молодого человека уже не звучала так абсурдно. По крайней мере, она закрывала несколько проблем: родительское бдение и тоску по главе семьи Чон.       — Альфа и омега не могут быть друзьями. Это неестественно.       Тэхен подавляет тяжелый вздох.       — Разве не это причина твоей рассеянности? Если ты считаешь себя преподавателем, ты должен быть собран, — строго замечает отец, а Тэхен просто кивает. Спорить нет смысла. Ему только интересно, если бы его отец узнал, что Тэхен поцеловал отца своего студента, то как бы отреагировал? Отрекся бы от него, или же запер в родительском доме, чтобы парень больше не смел ошибаться. Возможно, но проверять Ким не горит желанием. Он просто молчит, ждет, когда этот кошмарный вечер закончится, и он вновь посвятит себя самотерзанию. За много лет ему уже начинает казаться, что его родителям просто нравится напоминать ему, что он не такой, каким они хотели его видеть, и это у них что-то вроде хобби. Вот только в этот раз какого-то черта с ними забыл Ким Намджун.       — Тебе стоит оставить преподавание, — заключает мужчина, продолжая сверлить сына взглядом, но Тэхен молчит. Он не знает, что сказать, возразить — это только раззадорит и убедит отца в своем решении, поэтому омега отворачивается. Конечно, к этому все идет уже какую неделю. Ректор Ким никогда не видел своего сына в качестве деятеля науки, преподавателя и кого-либо, кроме, очевидно, семьянина, и ему глубоко плевать, что омега старался угодить ему, но влюбился в то, чем занимался. У него просто есть какие-то свои, другие взгляды, и мнения у них никогда не совпадают, даже сейчас.       — Ты слишком молод, — отец продолжает давить. — И твоя связь с ним плохо закончится. Его отец вообще знает об этом?       Тэхен подавляет горькую усмешку. На самом деле ему забавно слышать что-то подобное, ведь как раз-таки все произошло наоборот. Именно сын господина Чона не в курсе, что его отец целовался с его лучшим другом, и это больше похоже на триллер, какое-то безумие, и ректору ни за что и никогда не стоит знать об этом.       — Он знает, что мы общаемся, — холодно сообщает парень, не глядя на отца.       — Прекрати это общение.       — Какой в этом смысл, если ты все равно хочешь убрать меня из университета, отец? — Тэхен залпом выпивает вино в бокале и поднимает на него свой взгляд. Ему больно. Душа уже истерзана, разорвана на куски, и Ким больше не понимает, чего хочет от жизни, что правильно, и как следует поступить дальше.       — Тэхен, это еще не окончательно, — в разговор впервые за вечер встревает Намджун, и Тэхен начинает закипать еще сильнее.       — Боюсь, что уже окончательно, Намджун, — резко произносит отец и поворачивается к своему сыну, добивая: — Тебе не место в университете.       Тэхен думает, что сломается. Он лишь молча поднимается и опускает взгляд, ставя руки на стол. Его это уже порядком достало.       — Ну конечно, — он подавляет горькую усмешку. — Мне не место в университете. Не место здесь. Знаешь, я все это время старался, чтобы только угодить тебе, но все это было бессмысленно, да? — Омега подавляет ком в горле. Выражения лиц родителей непроницаемые, глаза немного удивленные, но как будто почти равнодушные. Это режет больнее ножа, словно Тэхен в этой семье действительно не имеет никакого значения, даже права голоса. — И у меня ведь, правда, получается, мне нравится преподавание, хотя изначально я шел по твоим стопам. Это не было моим желанием. Я вообще хоть когда-нибудь смогу заслужить ваше признание? Почему ты просто не можешь смириться с моим выбором? — и уходит в свою комнату. Тэхен больше не хочет ничего, утопая в собственном презрении. Он знает, что ничего не решил своим взыванием о помощи, желанием быть услышанным, но ему просто нужно выговориться, и, похоже, что не родителям, ведь легче не стало. Хосоку? Точно нет. У него своих забот хватает, к тому же парню полчаса назад пришло сообщение, что его квартира все же оккупирована на ночь. Чимину? Еще хуже. Он еще подросток, и не нужно давать ему идею проводить параллели со своим отцом, соглашаясь, что родители почти всегда не правы. Господин Чон... После всего, что произошло между ними, он просто не может заставить себя связаться с ним, хоть и жаждет его бесконечно. Ему хочется вновь услышать чужой голос, поговорить, взглянуть в глубокие темные глаза, может, даже больше. Он хочет вновь совершить ту ошибку, вновь переступить черту, ведь ничего плохого не случилось? Никто не узнал. Если они будут осторожны, то никто даже не сможет догадаться. Безумие, как же ему хочется повторить то, что произошло на кухне. Ему больно, очень, но жар, что сковывал его, подрывал все внутри, ему уже не забыть, да и не очень-то хочется.       — Успокойся, Тэхен, — омега вздрагивает, поворачиваясь. В его комнату заходит Намджун. Человек, которого Ким последним хочет видеть прямо сейчас. И что тот вообще здесь делает? Когда он успел стать членом его семьи? Наверное, тогда же, когда сам Ким стал частью семьи Чон. — Что с тобой происходит?       Ким запрокидывает голову назад, прикрывая глаза: лишь бы не сорваться. Он складывает руки на груди и считает до двадцати, хоть бы Намджун ушел. Он, правда, не хочет его видеть сейчас.       — Оставь меня, — умоляюще шепчет, но Намджун даже не думает. Он подходит к омеге ближе. Меньше всего он хочет слышать слова поддержки от этого человека.       — Возьми перерыв на работе. Тебе нужно привести мысли в порядок.       Тэхен смотрит на Намджуна в недоумении.       — Прошу тебя, Намджун, уйди. Мне сейчас не до этого, — просит, но в этой квартире всем плевать, что он думает.       — Я смогу помочь тебе, — омегу берут за руку, но Тэхен резко одергивает ее, не веря в происходящее.       Он больше ни минуты не хочет находиться в этом доме.