Трус не играет в кальмара

I see you on the evenings

Я вижу тебя по вечерам

Sitting on your throne

Восседающим на своем троне

…

This could be the end

Может быть, это конец

This could be the end

Возможно, это конец*

                    Висок все еще ныл после удара прикладом.       Ги Хун ждал, что его вот-вот начнут пытать. Но шло время, а в клетку, куда его бросили, так никто и не приходил. Здесь находились койка, тюремный унитаз из нержавейки, рукомойник и крошечный телевизор под потолком. Расстояние от стены до стены — четыре шага по длине и всего два по ширине. За пределами решетки комната была больше, но у Ги Хуна не выходило оценить ее размер полностью. Свет почти не проникал сюда. Лишь когда охранники включали телевизор, мерцание от экрана выхватывало у полумрака не меняющееся содержание камеры.       По телевизору транслировали игры прошлых лет.       Ги Хун почти не спал. Довольно сложно уснуть в таком месте, как тюрьма, зная, что в любой момент могут нагрянуть палачи. Большую часть времени он сидел в углу койки и иногда переводил воспаленный кровяной взгляд на экран.       Когда телек замолкал, в камере становилось так тихо, что Ги Хун слышал стук собственного сердца, ритм дыхания, скрип зубов. Он ждал и ждал, когда заявятся солдаты в масках и наконец-то объяснят, что им от него нужно. Но дверь в его карцер все не открывалась.

***

      Возможно, прошло два дня, может и больше — трудно судить. Наконец в камеру пришел солдат и принес еду. Вспыхнувшая в небольшом помещении кварцевая лампа на несколько секунд ослепила Ги Хуна. В этот момент он понял: вот теперь что-то должно измениться.       Интуиция его не подвела: уже вечером его персональную тюрьму посетил Ведущий в сопровождении пары «квадратов».       — Игрок 456, — поприветствовал фронтмен. Синтезированный голос расчеловечивал его, плотная сетка скрывала взор. И все же Ги Хун поймал себя на странной мысли, что узнает и эту фигуру в сером макинтоше, и эти нарочито деформированные маской интонации.       Медленно, как старик, он поднялся с койки и добрел до решетки.       — Что с людьми?       — Они больше не представляют угрозы.       — Думаешь, меня волнует, представляет ли кто-то угрозу для пресмыкающихся? — кивнул Ги Хун на солдат. — Что с людьми, я спрашиваю?       — С ними проводятся воспитательные работы.       Ги Хун вздрогнул, заметно занервничал.       — Не волнуйтесь, господин Сон. После все участники продолжат играть. Нам нет смысла убивать их, если они могут вернуться в игру.       — Тогда зачем я здесь?       — Вам, господин Сон, я хочу предложить сотрудничество.       — Сотрудничество? — глаза Ги Хуна бешено завращались. — Вы предлагаете мне сотрудничать после того, как ваши подчиненные убили невинных людей?       Ги Хуну показалось, ведущий заколебался, и снова поймал себя на абсурдной мысли, что перед ним некто хорошо знакомый ему. Тот, кого он вопреки собственному желанию не ненавидел.       Руки фронтмена стянули капюшон, медленно, но уверенно приблизились к угловатой маске, чтобы ее снять. Открывшееся лицо выглядело как вторая застывшая маска. В чертах человека едва ли угадывались знакомые выражения…       Ги Хун уже испытывал эту боль. Боль от которой казалось, что сердце кричит, и ты уже никогда не оправишься, никогда не будешь прежним. Из его горла вырвался всхлип, в груди приятно защекотало, скулы натянулись. Прежде чем Ги Хун понял, что с ним происходит, он громко истерично рассмеялся.       Что ж, первое правило игры в кальмара: «Никогда не доверяйте игроку номер 1».       Он все хохотал и хохотал, припадочно сгибаясь пополам, как душевнобольной. Пробирающий смех сотрясал все тело. Под веками собрались слезы, живот скручивали спазмы. Ги Хун догадывался, что выглядел сейчас абсолютно безумным и чокнутым.       Выражение лица Ен Иля почти не изменилось. Почти. Затем он полностью вернул контроль собственной мимике.       — Господин Сон, не сходите с ума.       Стоящие по обе стороны солдаты повернули к ведущему головы в масках, ожидая приказа подавить истерику силой. Но их главный все молчал и молчал.       Ги Хун смеялся, пока не охрип.       — Кто ты, черт возьми, такой? Хоть что-то из того, о чем ты говорил, было правдой, Ен Иль?       То ли во фронтмене взыграла совесть, то ли искренность. То ли он хотел сделать бывшему товарищу еще больнее.       — Меня зовут Ин Хо.       Ну конечно. Какой еще к хренам Ен Иль? Разве могло так звать человека с номером «001» на нашивке? Только дурак поверил бы в подобное совпадение. Дурак Сон Ги Хун из Ссангмун-дона.       Успокоившись, он медленно шагнул к разделяющей их с фронтменом решетке.       — Да плевать мне, как тебя зовут на самом деле. Чего ты хочешь?       — Чтобы вы признались в собственной фатальной ошибке. Признайте, что были неправы. Признайте, что поверили в стадо, готовое перегрызть друг другу глотки за лишнюю вону в кармане. Признайте, что игры — не причина, а лишь следствие алчности и продажности общества.       — А не сходить-ка тебе на хер? — отчеканил Ги Хун с вымученным спокойствием, словно не задыхался от гнева и обиды.       Ведущий подобрался. Ничего другого от игрока 456 он и не ждал пока.       — Что ж, прекрасно. Попробуем завтра.       

***

      Он приходил каждый вечер где-то между 9 и 10 часами по ориентировочным ощущениям Ги Хуна. Порой фронтмен озвучивал свой вопрос прямо. Порой перед этим пускался в бессмысленную полемику, пытаясь задеть внутри дважды игрока 456 какие-то нечеловеческие чувства. Ги Хун был его жертвой, особенной единицей игры на выживание, бабочкой, пришпиленной к сукну. И хотя пленник находился в его полном распоряжении, фронтмен не переходил к прямому насилию. Даже к угрозам. Он находил болевую точку и ковырял там, заставляя Ги Хуна по-настоящему страдать.       А иногда ведущий садился прямо перед камерой в вычурно величественное кресло и выжидательно молчал.       Ги Хун не верил в безграничное терпение садистов. Однажды фронтмену все это надоест, и его солдаты займутся пленником вплотную. С другой стороны, Ги Хун понимал: бывший товарищ достаточно манипулятивен, чтобы выжать из него все соки и в конце концов сломить.       Вне его визитов все оставалось по-прежнему. Телевизор транслировал игры прошлых лет. Иногда эфиры прерывалась попсовой американщиной вроде Кэти Перри. Один раз даже зачем-то включили северный гимн.       Раз в день доставляли еду. Затем принесли и чистый костюм игрока. Ги Хун обмылся как мог в рукомойнике, прежде чем переодеться. Отчего-то не хотелось и дальше носить на себе старую присохшую к телу кровь — свою и чужую.       Костюм оказался великоват. За последнее время тазовые кости Ги Хуна вышли вперед, живот впал, окончательно приобретя вогнутую форму на его долговязом туловище. Последствия систематического недоедания. И хотя желудок ежедневно ныл от голода и нервной тошноты, он отторгал любую пищу. Кусок не лез в горло Ги Хуну, тревога сидела в животе, ведь теперь он знал, что его бы в любом случае не пристрелили. Игрок 456 нужен был для других целей — и нужен живым. А значит, он мог накрыть собой Чон Бэ и защитить его от пули. Но Ги Хун этого не сделал.       Чем больше проходило времени, тем яснее Ги Хун понимал: никто его не спасет. Это он должен был всех спасти. Его снедала совесть перед теми, кого он так глупо подвел. Изнуренный болью и тяжелыми мыслями, Ги Хун по-настоящему заболевал. Что-то онемело внутри него раз и навсегда. Воспоминания штурма все оживали в памяти и не давали покоя. В прежние годы Ги Хун мало столько думал о других. Постоянное желание подзаработать легких деньжат, ухватить что-то и где-то, иногда набить кому-нибудь морду — вот что обычно занимало его голову.       Вскоре фронтмен выбрал тактику: чередовать подход хорошего полицейского и плохого. Теперь еду Ги Хуну приносили только «квадраты». Обычно именно «круги» выполняли подобную собачью работу. Но случай с игроком 456 был особенным. Таким образом Фронтмен демонстрировал свое особое отношение к пленнику.       — Послезавтра у вас день рождения, Ги Хун.       — Навел обо мне справки?       — Просто заглянул в ваш айди.       — И что, дашь мне задуть гребаные свечи?       — Можете попросить что-нибудь в подарок. Разумеется, в пределах разумного.       — Ну, тогда я хочу, чтобы ты сходил на хер, Ен Иль.       Фронтмен склонился к решетке и заглянул Ги Хуну в лицо.       — Стейк? Кофе? Ванна с пеной? Я выберу сам, если откажетесь. Лучше подумайте.       Ги Хун фыркнул, скептично покачал головой.       — Это похоже на последний ужин перед смертной казнью.       — На что бы это ни было похоже, вы не умрете, Ги Хун. Не сейчас.       Тот взбешенно подскочил к решетке и, наставив на ведущего указательный палец, огрызнулся:       — Для тебя я игрок 456!       — Как угодно, — согласился фронтмен. Собранный и твердый, он не реагировал на импульсивные выпады своего пленника. — Итак, я повторяю правила игры: вы признаетесь, что ошибались…       — Тебя роботы воспитали или ты просто тупой? — Выпрямившись во весь рост, Ги Хун со всем сохраненным достоинством произнес: — Я не стану с тобой сотрудничать. Не после того, как ты убил моего друга у меня на глазах!       — Ваш друг жив, игрок.       Ему нельзя было доверять словам этого человека, но надежда упрямо зашевелилась где-то в солнечном сплетении.       Нет… Ги Хун своими глазами видел смерть лучшего друга. Он помнил, как смотрел на его посеревшие шевелящиеся губы и думал: «Не может быть. Не может быть, что это конец».       — Ты выстрелил прямо ему в сердце!       — Не в сердце, — заотрицал ведущий. — Он жив. Я бывший полицейский и умею обезвредить противника.       — Да с чего бы мне тебе верить?!       — Я вовсе не собирался убивать вашего друга. Все это была сцена для вас. Вы должны были понять и признать, что данное место снова пережевало вас и выплюнуло. Вы должны были уяснить, чем оборачивается геройство.       Ги Хун покосился на бывшего товарища, ощутив неожиданную странную тоску. Он скучал по дням, когда верил в собственную идею уничтожить игры. По дням, когда эта вера его буквально окрыляла. Когда вокруг него смыкалась команда единомышленников. Все они… Мен Ги, Чжун Хи, Дэ Хо, Хен Джу… Ен Иль. Память была еще свежа. Даже зная теперь, что его предали, Ги Хуну были дороги моменты, когда между ним и игроком 001 зарождалась настоящая общность. И плевать, что они были знакомы всего несколько дней. Дружба, любовь, привязанность появляются быстро в условиях выживания.       — Я не планировал убивать вашего друга, — повторил фронтмен. — Вам может показаться это странным, но я не получаю удовольствие от истребления людей. Это все лишь необходимые сопутствующие потери.       — Сопутствующие потери?! — прошипел Ги Хун. — Вот как? Думаешь, раз у тебя много денег, то ты чем-то лучше? Люди — не скаковые лошади! И не тараканы, выращенные для спринтерской гонки!       — Мне жаль, Ги… господин Сон.       Он говорил страшным монотонным голосом человека без эмоций и их малейших зачатков. В нем будто ничего не осталось от бывшего товарища. Ги Хун вновь диким зверьком бросился на клетку.       — Так тебе жаль? Вот как, значит? Ты всего этого не хочешь, просто делаешь свою работу, — рот перекосил настоящий оскал, глаза налились бешенством, подлинным безумием. — Ну надо же, хах! Прямо ебу и пла́чу, ебу и пла́чу…       Фронтмен поднялся со своего кресла. Уже стоя в дверях обронил:       — Подумайте, какой бы вы хотели подарок в свой день рождения.              

***

      Его разбудила детская песенка. Сначала Ги Хун решил, что она ему снится, как снилась в кошмарах множество раз за последние годы. Увы, «Мугунхва кочи пиотсымнида» раздавалось прямо из телевизора. Игроки одного из сезонов проходили первое испытание. Видимо, эта игра была популярной. Она отсеивала сразу добрую долю слабого и никчемного мясца.       Ги Хун не знал, какое сейчас время суток, имея лишь приблизительное представление о проведенном в плену времени. У него не было ни малейшей подсказки, как долго он уже здесь. Это казалось еще одной разновидностью пытки. Где-то там за стенами его тюрьмы вставало и садилось солнце. Здесь же единственным ориентиром во времени суток был телевизор. Когда он выключен, для Ги Хуна наступала своеобразная ночь.       Но вскоре телевизор начал работать без перерыва.       Ги Хун попытался дотянуться до кнопки выключения, но ненавистный ящик висел слишком высоко. Ги Хун заранее знал, что у него ничего не выйдет, но если бы не предпринял попытку, то со дня на день просто тронулся бы умом. Он давно ни о чем так не мечтал, как о тишине. Тогда бы, возможно, с него спало то странное оцепенение, в которое трансляция погружала его существование в клетке.       К вечеру снова появился фронтмен: готовый вести с пленником долгий упорный разговор, выматывать, прожигать взглядом глубоких лживых глаз, садистски искушать, заставлять сомневаться, терять всякую веру, ломая разум психологическими уловками. Он вполне мог нашпиговать Ги Хуна какой-то дрянью, чтобы подавить волю и получить желанное признание. Но наверняка фронтмен хотел испытывать мрачное удовольствие от добровольного признания.       На этот раз сопровождающие солдаты лишь открыли ведущему дверь, но сами остались снаружи камеры.       — Вы плохо выглядите, господин Сон. Не по вкусу ежедневный паек?       Это должно было прозвучать шуткой, но Ги Хун оказался слишком напряжен.       Фронтмен спокойно улыбнулся и добавил:       — Не усложняй себе жизнь, игрок. Разве она вам не дорога? Она стоила 455 жизней других, не это ли причина ее беречь?       На провокацию Ги Хун не среагировал. Его здорово вымотала постоянная угроза смерти и затянувшаяся бессонница. Когда он все же засыпал, приходили кошмары. Невыносимые, длинные, точно лиана, они скручивали его тело в сонном параличе. Ги Хун задыхался, царапал себе горло, метался, пока его измученный разум просто не отключался.       — Вы подумали о подарке?       Ги Хун поразмыслил было, а не попросить ли сигарет, но быстро отказался от этой идеи. Просить что-либо у врага — сродни унижению его достоинства. Лучше уж удавиться. Вместе с тем Ги Хун все острее чувствовал страшную апатию. Он давно ни с кем не разговаривал, кроме фронтмена, с ним не общались даже солдаты.       Неожиданно для себя Ги Хун признал вслух то, чего действительно хотел уже долгое время:       — Я хочу поспать.       Не переспросив и ничего не уточнив, ведущий подумал и пришел к верным выводам.       — Принято.       Через полчаса в камеру вошли солдаты в масках с изображением кругов и принесли с собой пуховое одеяло, пару подушек и уже привычно сунули в «кормушку» тарелку с пайком.       — Чего это? — снедовольничал Ги Хун. — Не стану я иметь дело с низшими по званию солдатами. Убирайтесь к чертям и пришлите «квадратов».       Солдат достал пульт из кармана и выключал телевизор. На уши Ги Хуна приятно надавила долгожданная тишина.       — Какая вам нравится музыка?       Ги Хун наклонился вперед и прошептал, как страшную тайну:       — Звук твоего скулежа и твоих ломающихся костей.       Солдат «уставился» на него пустым «взглядом» маски.       — Какая вам нравится музыка? — повторил «круг».       — Малыш, ты хоть разговаривать научился, прежде чем начал убивать людей?       — Какая вам нравит…       — Да я ненавижу музыку!       Этой условной «ночью» Ги Хун засыпал в тишине. Он даже слышал, как где-то за стеной капала вода. Ги Хун понимал, ему стоит подумать о более важном. Но едва солдаты ушли, он влез под одеяло, разрешая себе ненадолго сломаться, выпасть из времени и просто проспать все на свете.       

***

      Тишина продлилась ровно один день. Именины Ги Хуна кончились, и на экран телека вернулись игры. Ходили слухи, в северокорейских тюрьмах существует подобная пытка. Очевидно, фронтмен хотел, чтобы Ги Хун проживал этот опыт снова и снова.       Игры теперь транслировали вразброс, словно кто-то там в эфирной рубке перемешал видео в плейлисте. Стало сложнее следить за их ходом. Не то чтобы Ги Хун этого хотел. Просто треклятый телек стал его единственным развлечением.       Участники играли в ютнори, конгкинори, писокчиги… В одном так называемом сезоне проводили состязания сплошь на везение. Если в 2020-м на проверку удачи был только Стеклянный мост, то здесь от игрока буквально ничего не зависело. Победа за тем, кого удача крепче поцеловала при рождении. Но правда состояла в том, что играть на равных с ней невозможно. Эта сука — соперница непостоянная.       Возможно, такой расклад игр был пожеланием членов вип-клуба. Кому-то там из верхушки однажды захотелось понаблюдать за тем, как люди умирают по принципу совершенной непредсказуемости.       «Игрок 456 выбыл», — сообщил голос из телевизора.       Услышав это, Ги Хун непроизвольно вздрогнул.       Вскоре дверь открылась, и в камеру вошел ведущий. Он приходил без маски, но в своем неизменном макинтоше. Такой Ен Иль Ги Хуну совсем не нравился. Не то чтобы от любого другого он был бы в восторге. Просто сердце Ги Хуна не могло так просто отвернуться от старого товарища. Он делил с этим человеком радость и страхи, он не мог так резко по-настоящему его возненавидеть.       — Тебе не надоело?       — Разумеется нет. Ведь я вижу, что это все не бесполезно, — ответил фронтмен.       Прошедшей «ночью» Ги Хун много думал. Зачем он здесь? Когда игры продолжатся? Что, если нет никаких воспитательных мер? Что, если всех участников давно расстреляли и унесли в неизвестном направлении внутри коробок с розовыми бантами. А вдруг игры на паузе до тех пор, пока Ги Хун не даст фронтмену то, что тот хочет. Это спасет людей?       Еще Ги Хуну все казалось, что где-то в углу есть тайный проход. Или замок камеры открывается простой отмычкой. А вдруг солдаты однажды забудут запереть дверь? Или оставят другой путь отступления? Ги Хун никак не мог понять природу этой надежды. Радости она ему не доставляла. Да и с чего бы фронтмену и его подчиненным быть такими тупыми?       — Почему тебе так важно, чтобы я признал ошибку? Может, ты просто ищешь какой-то ответ для себя?       — Кто я такой, по-вашему? — бесцветно спросил фронтмен. — Запутавшийся дурень, которым сманипулировали?       Ги Хун прикрыл глаза, будто разговор уже измотал его.       — Ты тот, кому я должен помочь.       Ухмылка изогнула губы ведущего. Чем он мог ему помочь?       — Ты приходишь сюда за помощью. Просто пока сам этого не понимаешь. Что насчет признания моей ошибки… Ты хочешь услышать о ней, потому что это охраняет твою хлипкую иллюзию реальности.       Ведущий тяжело перевел дыхание.       — Вы так и не поумнели. Не забывайте, что вы живы только потому, что я так решил.       — Ну так убей меня! — взревел Ги Хун, кинувшись к решетке. Кулаки ударили по металлу так, что на пальцах тут же появились кровоподтеки.       — Никто вас не убьет, Ги Хун. Вы станете свидетелем того, что натворили. Со дня на день игры возобновятся, и вы будете наблюдать за ними в прямом эфире.       

***

      Прошла неделя, если верить внутренним ощущениям.       По телеку крутили последнюю игру, в которой участвовал Иль Нам.       «Вы видели? — орал экранный Ги Хун в маску «треугольника». — Он выжил из ума! Похоже, старческий маразм. Это значит, он выбывает? Он не хочет играть — значит, он уже проиграл, да?!»       Трансляция периодически зависала, и эта сцена повторялась снова и снова.       Не выдержав, Ги Хун карикатурно поклонился экрану. Сообщение дошло по назначению, спасибо, хватит!       Ги Хун испытывая смешанные чувства к своему названному «кганбу». О Иль Нам был не просто винтиком системы, пожирающей людей, а ее основным механизмом. Но Ги Хун отчего-то так и не сумел по-настоящему возненавидеть старика.       Как и не сумел по-настоящему возненавидеть Ен Иля.       Было легко злиться на бездушного богача. Куда сложнее стало злиться на Ин Хо — бывшего участника игр. Накануне фронтмен рассказал Ги Хуну о своем участии в играх 2015-го.       Ги Хун убеждал себя, его посвящали во все эти подробности не просто так. Ин Хо двигало вовсе не желание открыть свою личность. Он знал, что, сняв маску, озвучив свое настоящее имя и делясь своими секретами, он делал Ги Хуну больно. Это напоминало тому, что Ин Хо обманул его доверие и искреннюю привязанность.       Ги Хун все ждал, когда по его венам растечется темное, противоестественное его нутру чувство. Как же он хотел ненавидеть. Но вопреки всему бывший товарищ так и не стал ему отвратителен. Порой с каким-то странным детским упрямством Ги Хун мечтал, чтобы реальность оказалась дурным сном, и совсем скоро он проснется обратно в настоящую жизнь, где он не подвел людей, не проиграл, а Ен Иль не предавал его.              

***

      Он вновь пришел один и на этот раз сам принес еду. Ги Хун вдруг с облегчением понял, что все это время ждал очень сильно — и дождался.       — И что тогда?       Ин Хо вопросительно поглядел на него.       — Если я признаю, что все люди жадные и подлые, готовые удавиться за лишние нолики на счету? Что тогда?       — Вы сможете уйти. Я создам безопасный коридор для пути вашего отступления. Вы — это только вы, Ги Хун. Остальные останутся в игре.       Признать ошибку и жить с ней дальше. Так себе перспективка!       — Думаешь, это мне нужно? Возможность просто смыться, как последняя крыса?       — Я думаю, что вы не хотите умереть. Тот, кто пережил стольких людей, явно не рассматривает вариант добровольной смерти.       Тоже мне! Никто не хочет умирать.       — Кроме того, так глупо расстаться с жизнью было бы низко по отношению к погибшим.       — А дальше что? Кем я буду?       — Вы забываете, Ги Хун, что вы очень богатый человек. И можете быть кем захотите.       Ги Хун слышал, как с каждым днем аргументы Ин Хо приобретали все больше помех. Крепкий когда-то тон терял свою уверенность и правоту. Ин Хо и сам уже не выглядел столь равнодушным, как прежде. Ги Хун все всматривался в глаза бывшего товарища, надеясь увидеть в них знакомый огонек…       Он прислонился к решетке спиной и медленно скатился по ней, осев на пол.       — Нет, — холодно отрезал Ги Хун. — Мой ответ прежний. Не все люди плохие.       — Сначала думаешь, что не все. Затем понимаешь, что половина, а затем узнаешь, что плохих абсолютное большинство, — Ин Хо скрестил ноги, откинувшись на спинку кресла. — Откуда вдруг такая неизменная любовь к людям? И главное — какой в этом смысл? Любовь — это опасное оружие. Возможно, самое опаснейшее из всех.       — У тебя есть дорогой твоему сердцу человек?       На миг лицо Ин Хо потеряло свое сосредоточенно непоколебимое выражение.       — Нет.       — Так не бывает, — не поверил Ги Хун. — Сначала ты любишь этого человека, а затем учишься любить и других, держа в голове, что этого другого тоже кто-то сильно любит. А тот — еще кого-то.       — Но в грызне за деньги любовь куда-то исчезает.       — Не спрос рождает предложение. Система создает рабов. Она дает им влезать в безвылазную долговую яму. Кто входит в эту прослойку? Нелегалы, лудоманы, прогоревшие на бизнесе, крипте или инвестициях. Да и просто глупцы. За что человека наказывать, за глупость? Глупость — это смертный грех?       Фронтмен не проявил к этой фразе интереса. От философии грехов он был очень далек.       — Легко рассуждать о несущественности денег, когда они у тебя есть, — сидя к ведущему спиной, произнес Ги Хун. — Речь не просто о какой-то незначительной сумме! Это очень, очень крупные деньги. Они — нечто большее, чем красивая жизнь. Люди вовсе не хотели заработать на игре мешок денег, чтобы накупить себе кучу красивых вещей. Они хотели не богатства, а избавления от проблем. Деньги закрывают наши потребности. Люди хотят рассчитаться с долгами. Стать независимыми. Спать по ночам. Дышать спокойно. Ходить и не оглядываться по сторонам, опасаясь кредиторов. Люди хотят не денег, а свободы. Деньги — лишь путь к ней.       — А ваш выигрыш сделал вас свободным, Ги Хун? Может, счастливым? — справедливо заметил Ин Хо.       Так и не дождавшись ответа, он вскоре покинул камеру.       Остаток «вечера» Ги Хун размышлял. Последние годы он ненавидел деньги. И лишь сидя в камере, сумел взглянуть на них по-новому. Не с прежней одержимостью, а как на здоровый фактор жизни, который нельзя исключить… Он гордился своим умозаключением ровно до тех пор, пока вопрос Ин Хо не заставил его сомневаться.       Сделали ли деньги его счастливым?       Всю свою жизнь Ги Хун играл, мечтая сорвать куш. Может быть поэтому с выигрышем жизнь потеряла для него смысл? Мечте всегда следует оставаться мечтой.       Ги Хуну вдруг вспомнилось, как спустя два года после игр он купил костюм-тройку и отправился в лучшим сеульский ресторан. Об этом заведении местные чуть ли не слагали легенды. Ги Хуну всегда хотелось узнать, что же в этом месте такого. Разбогатев, он решился. В итоге ему подали резиновый стейк, пластмассовые помидоры и десерт — ужасного вида субстанция с маргариновым привкусом. Ги Хун далеко не кулинарный эстет, но даже он понял, что под помпезной оболочкой с баснословным ценником скрывалась самая обыкновенная кормежка. А на вкус она не лучше бомжатины из ларьков.       Делают ли деньги нас счастливыми?       

***

      Ветер все катил морскую воду к горизонту. Солнце грело затылок, а ступки утопали в теплом сухом песке. Ги Хун редко бывал на побережье, но во снах отчего-то всегда видел его в мельчайших подробностях.       — Почему ты не позвал меня с собой?       Ги Хун обернулся на голос. Рядом с ним стоял Чон Бэ.       — Но ты же, ты… — начал заикался Ги Хун. — Ты же мертв.       — Да, точно, — Чон Бэ булькнул, изо рта его вытолкнулась густая кровь и полилась ему на подбородок.       Ги Хун в ужасе отпрянул.       — Так что же, Ги Хун, мы теперь не друзья? Стоило мне только умереть, и мы больше с тобой не друзья?       Ги Хун распахнул влажные от слез глаза и сел в постели. Теперь, когда он проснулся, сон уже не казался ему таким жутким. Не после того, что Ги Хуну довелось видеть наяву. Однако подсознание явно пыталось ему что-то сказать.              

***

      Радость видеть живого Чон Бэ, пусть и на экране, длилась недолго. Друг выглядел болезненно и вряд ли переживет следующую игру, какой бы простой та ни была.       Ин Хо просунул поднос в окно камерной двери и сел в свое кресло.       — Я не настроен сегодня общаться с тобой. Ни на какие темы, — не отрываясь от экрана, предупредил Ги Хун.       — Можно подумать, ты хоть раз был настроен.       Ги Хун обернулся к нему, удивившись резкому переходу на «ты».       — Сегодня ты все еще веришь в людей? — Ин Хо смотрел на него прямо. Умный, пробирающий до костей взгляд. Голова, склоненная к плечу. Ги Хун отвернулся.       — Если я и разочаровался в людях, то только из-за тебя, — отрывисто произнес он, таращась в стену. — Ты нравился мне. За те несколько дней, что я знал тебя, ты произвел впечатление лучшего человека, которого я когда-либо встречал. При других обстоятельствах мы могли стать друзьями. Во всяком случае, Ен Иль был человеком, с которым я мечтал бы подружиться.       — Что ты хочешь этим сказать, Ги Хун?       Тот с выраженной эмоциональностью разъяснил:       — Я верил тебе! Я волновался за тебя! Я по тебе скорбел!       Не стоило затевать этот разговор, но долбанная вера в лучшее сбивала с толку. Зачем только Ин Хо раскрылся ему? Зачем снял маску и рассказал о победе в играх? Это все давало Ги Хуну необоснованную надежду на тайные мотивы бывшего товарища. Надежду, что Ин Хо в глубине своей темной души не хочет его сломать, а хочет причастности, взаимности. Иметь союзника, разделяющего его настоящую точку зрения.       — Ради чего это кровавое шоу? Почему богачи возомнили себя хозяевами жизни и смерти? Почему они по одну сторону баррикады, а мы по другую? Потому что у них есть деньги и свобода? Тогда почему бы игрокам, которые ежегодно умирают на потеху толстосумам, тоже не хотеть эту свободу? Чем они хуже, Ин Хо? Чем они хуже в своем желании освободиться? — ладони Ги Хуна обхватили холодный метал решетки. — Будь на нашей стороне. Положим конец всему этому дерьму вместе. Ты ведь… наш. Ты нужен нам.       Глаза Ин Хо смотрели настороженно и хмуро. Его бесил этот инфантильный бесхребетный добряк. Его бесцеремонно прямая привычка нести все, что в голову взбредет. Верно говорят, можно дать человеку много денег, посвятить его в элитарную культуру и обучить манерам, но эту бестолковую примитивность, невежественную суть и вечный плебейский голод из человека никогда не искоренить. А глупость так вообще неизлечима. Никто до сих пор не знает, как такому простофиле удалось выиграть. Проходной игрок, очевидный аутсайдер, который должен был сдохнуть где-то между первой и второй игрой. Такие никогда не побеждали. Это против природы и естественного отбора, выживал всегда самый сильнейший хитрец, готовый пойти по головам. У Сон Ги Хуна не было ничего общего с победителями прошлых лет. Никто на него не ставил, никто. Его победа стала настоящим феноменом, положившим новую тенденцию: теперь к игрокам присматривались внимательнее. Ставить на самую сильную скаковую лошадку больше было не модно, так делали теперь только осторожные фолдеры. Своей победой 456-й внес в игры больше азарта и стратегий. А затем он снова появился в игре и притянул к себе все внимание. Ин Хо наблюдал за ним. Ги Хуна всегда окружали люди. Кто-то доверился ему, для некоторых он был выгодным союзником. Так или иначе люди тянулись к нему, как за лучом солнца в безнадежной тьме. Ги Хун не выглядел человеком, который ничего не боится. Он не был похож на лидера, который вел за собой. Но он вел. И этот факт противоречил укорененным законам логики.       И все же, каким бы наивным дураком он ни являлся, Ги Хун себя не предал. В нем оказалось столько честности, стойкости и упрямого желания жить правильно, по совести. Самоотверженность на грани глупости, человечность на грани безумства. Ин Хо знал, что значит изменять себе. Вечерами, сняв с себя все маски, он подолгу смотрел на собственное отражение в зеркале. Это — он?       Ин Хо догадывался, что солдаты сплетничали о нем. Поговаривали, что фронтмен не просто так оставил в живых своего любимца. Но правда состояла не в личных симпатиях. Гибель Ги Хуна стала бы для Ин Хо их общим концом. Ги Хун был живым воплощение всего того, что Ин Хо сделать так и не сумел. Он испытывал ревностные чувства по отношению к тому, на что Ги Хун решился, а он — нет. Простак, а не испугался, не отступил, не прогнулся под систему — напротив, пришел ее ломать. Без толкового плана, едва ли ни голыми руками. Глупый смелый человек, верный своей идее. Ин Хо не мог позволить, чтобы воплощенная в другом человеке версия себя умерла. Это нарушило бы баланс, что-то сломало бы в нем. Совершенная версия Ин Хо должна жить, пусть и в оболочке другого человека. Это шло вразрез с его личными ощущениями о собственной целостности и независимости, даже сама мысль о своей неполноценности делала его уязвимым. Но именно так Ин Хо чувствовал.       — Ты не их шестерка. Не их карманный палач и не тот, кем пытаешь быть, так ведь, Ин Хо? На какое-то время ты стал разменной монетой, но еще есть шанс все изменить. Давай покончим со всем этим!       Подобные разговоры делали Ин Хо слабым. А он ненавидел быть слабым. Ги Хун смотрел на него с вопрошающей надеждой, глазами верной собаки. Словно Ен Иль был и оставался для него особенным. Медленно Ин Хо встал и направился к выходу.       — Трус!       Через всю комнату Ин Хо бросил взгляд, как перчатку, и Ги Хун ответил ему тем же.       

***

      Враг так спешил, что совсем позабыл о подносе. А вместе с ним к полному распоряжению Ги Хуна остались и приборы.       Он поднял с грязной тарелки нож, с силой сжал рукоятку.       — Не надо, Ги Хун, — произнесла умирающая Сэ Бек из телевизора. — Ты не такой, ты хороший человек.       Фраза забралась Ги Хуну под грудину и дотронулась до сердца.       Ты хороший человек.       Он знал, что как только спрячет нож, то автоматически согласится убить Ин Хо. Как и любой план кого-то убить, этот тоже был обречен на провал. Поэтому в следующий раз Ги Хун отдал приборы солдату.       Он не хотел никого убивать. Особенно — его. Ги Хун страдал от того, что ошибся в нем и подвел людей. Но эти страдания ни шли ни в какое сравнение с мыслью о том, чтобы лишить человека жизни.       Он думал, что скажет сегодня. Слов не находилось, не хотелось выдумывать соответствующие ситуации эмоции.       Сидящий в кресле Ин Хо тоже не начинал разговор. Время шло, а тишина, перебиваемая лишь звуками телевизора, висела между бывшими товарищами.       — Может, я это не ради людей сделал, — заговорил Ги Хун. — Может, я просто хотел сделать что-то достойное. Всю жизнь я был ничтожеством. Мне лишь хотелось, чтобы моя дочь гордилась мною.       Ин Хо сжал челюсти. Эмоции подводили его.       — Почему ты не забрал нож?       Выходит, то была проверка.       — Это бы значило, что я принял решение тебя убить.       — Ты разве не этого хочешь?       — Видимо, нет. Чем я тогда лучше тех богатых уродов, разменивающих жизни людей на развлечения?       Ин Хо хохотнул, и этот непривычный звук вывел Ги Хуна из безэмоционального транса.       — Это не так работает! Тебе никогда не выиграть войну, не замарав руки.       — Вот как? Что ж, именно это я и сделал.       — Ты в этом так уверен?       Ги Хун подошел ближе. Непривычно темный мрачный взгляд остановился на фигуре Ин Хо. Заточение стерло с его лица мягкость и свет.       — Я знаю, что это не я их убил. Я, возможно, оказался не таким смелым, не таким сильным, как того бы хотел. Я предал их и подвел. Но не убил.       Ин Хо вдруг почудилось, что это он сидит в маленькой клетке. Стены комнаты надавили на его, и он почувствовал, как в его кровь вбрасывается адреналин.       — Выбери правильную сторону, — Ги Хун облизнул пересохшие губы, перейдя на тяжелое грудное дыхание. — Я знаю, в глубине души ты добрый человек. Ты человек! Ты не такой, как эти зажравшиеся сволочи. Ты не мог все время притворяться. Никто не способен так хорошо притворяться, никто. Скажи, что часть тебя была за нас! Скажи, что это все было сплошным притворством.       — Не было. Я не на твоей стороне.       Ин Хо надеялся, это прозвучало достаточно твердо, ведь сам уже не чувствовал никакой уверенности. В такие моменты он всегда ставил точку в разговоре. Этот раз не стал исключением.       — Трус, — прилетело ему в затылок.       — Не называй меня трусом! — рассердился Ин Хо и наконец-то стал похож на настоящего человека. Глаза его знакомо заблестели. Ги Хун уже видел этот взгляд. Там. В игре. — Я не на твоей стороне. Но и не на их… У меня свои цели.       От шока желудок Ги Хуна заполнился тягучей плотной болью. Онемевшая надежда оживала в нем снова.       

***

             Ин Хо появился раньше обычного и сообщал, что игроки готовят новый бунт.       — Они узнали, что ты жив, и планируют очередное восстание.       — Откуда? — Ги Хун ощущал нервную тошноту и слабость в ногах. Эмоциональный подъем после стольких дней бесчувствия буквально вскружил ему голову.       — У них теперь есть союзники среди солдат.       Походив в суете туда-сюда по камере, Ги Хун снова подошел к решетке.       — Если уж ты знаешь о восстании, то и ваши зрители знают.        — Они видят на экранах далеко не все, что видим мы, — заверил Ин Хо.       Ги Хун смерил бывшего товарища взглядом, пытаясь опознать, этот ли человек посадил его в клетку в попытке усмирить, как дикое животное, и показать его место. Ин Хо в ответ улыбнулся, став похожим на прежнего Ен Иля. Он сам словно был животным в клетке, но вовремя вспомнил, что являлся вожаком этой территории.       — Когда придет время, я не стану им мешать.       — Но почему?!       — Ты меня убедил.       Это повергло Ги Хуна в эйфорию. Он улыбнулся своей победе. Она была неизбежна. Вероятно, как и их с Ин Хо смерть в конце пути. Но первобытный природный страх перед ней не имел сейчас никакого значения. Ги Хуну снова казалось, что кроме цели не существует больше ничего другого.              

***

             — Нам надо снова напасть на охранников!       — Отличная идея, «кресты», — сказал кто-то из команды «кружочков». — Можете приступать. А я лучше сыграю в еще одну игру и заработаю лишних миллионов.       — Ты до сих пор надеешься на выигрыш? Думаешь, после того, как мы их перестреляли, они нас за это денежками наградят? Ты с какой планеты вообще?       — С нормальной я планеты, а вот откуда ты такой умный взялся?       — Я уважаемый человек в Сеуле, меня все знают.       — Ты-то?! Да ты позор Кореи!       Игрок оскорбленно подавился воздухом.       — Кресты! — воскликнул он. — Слыхали, чего эти «нули» удумали?! Игру продолжать! Мы не дадим им победить в предстоящем голосовании, да же?       Ги Хун хохотал со слезами на глазах. Он едва ли не забыл, каково это — радоваться. Дух игроков ободрял его. Все происходящее на экране было лишь спектаклем. Эти партизаны просто усыпляли бдительность зрителя, показывая, как сильно они разобщены. Ги Хун испытывал настоящую гордость за этих храбрых людей. Даже если Ин Хо солгал, и игроки не знали о том, что Ги Хун выжил, это ничуть не умаляло их смелость. Напротив, так даже круче. Они не опустили руки, зная, что помощи ждать неоткуда и рассчитывать придется только на себя. Хотя большинству из них нельзя было давать ничего серьезнее водяного пистолета.       — Когда все начнется? — спросил Ги Хун у Ин Хо тем же вечером.       — Ты поймешь это.       Теперь Ин Хо вел себя как прежде — так, словно ему не все равно. Ги Хун понимал, глупо доверять тому, кто уже обводил тебя вокруг пальца. И все же Ги Хун остался верен себе: он верил в хорошее в людях.       — Что мне делать?       Ин Хо усмехнулся, взглянул на него неожиданно прямо, открыто.       — Уверен, ты уже придумал.       — Например? — испугано протараторил Ги Хун. Ничего он не придумал.       — Что ты умеешь?       — Орать, как дельфин, и выживать в смертельных ситуациях.       Они обменялись короткими, сухими смешками.       — Думаю, этого достаточно, — ответил Ин Хо.       — А что будешь делать ты?       — Не могу сказать. Иначе ты натворишь глупостей раньше времени.       Ги Хун сощурился в недоверии. На миг внутри появилось беспокойное предчувствие. Ги Хун хотел бы проявить больше бдительности, но по глупой упрямости доверял Ин Хо. Кроме того, у Ин Хо снова появился этот взгляд, который был у него на играх.       — Просто доверься мне. Я прошу у тебя еще один шанс — поверь мне.       Ги Хун чувствовал, как разгоняется пульс, как жжет лицо и пылает, пульсирует кожа. Он верил ему.       — Дверь откроется автоматически. Ты пройдешь по коридору и по левую сторону найдешь дверь в оружейную. Караула там к этому моменту не будет, все солдаты будут при исполнении. Вот ключ, — Ин Хо просунул между прутьями руку.       Ги Хун взял протянутый ключ почти боязливо.       — Первому игроку приготовиться, — произнес он с переполняющей его радостью. Он хотел бы куда больше выдать это за шутку, но в его голосе прозвучало слишком много тревоги.        Ин Хо улыбнулся уже со странной печалью.       — Пообещай мне кое-что.       — Не буду я ничего обещать! Особенно то, о чем ничего не знаю.       — Пообещай, — настоял Ин Хо. — Когда придет время, не пытайся меня спасти. Делай то, за чем пришел сюда. Любое лишнее движение станет напрасной тратой сил, либо приведет к чьей-то смерти. Не спасай меня, не рискуй жизнью. Я свой выбор сделал, не принимай попыток мне помешать.       Ги Хун предсказуемо заупрямился:       — Если будет шанс…       — Нет, Ги Хун! Обещай…       Тот торопливо, рассеянно кивнул, надеясь, что это примут за ответ.       Когда Ин Хо отошел к двери, Гу Хун сел на пол, скрестив ноги, и принялся ждать. Все тело ныло от того, что он почти не двигался эти дни. А еще — от предвкушения битвы.       — Ги Хун, — позвали его напоследок.       Он повернул голову на голос.       — Спасибо.       — За что?       Ин Хо улыбнулся той самой улыбкой, которая могла обозначать что угодно или вообще ничего.       — Ты знаешь, — ответил он подразумевая, что на глупый вопрос должен быть и глупый ответ.