Шёлк и сталь

22-й год правления Сюан Чжена, 19 год 60-летнего цикла, весна О том, что в Цинхэ Нэ прибыли долгожданные гости, наследнику поспешили сообщить как можно быстрее. Вот только была небольшая загвоздка: практически всё своё время Миндзюэ проводил за тренировками с саблей, и лишь немногие рисковали оторвать его от этого занятия прямо в процессе. Уважаемые господа из Гусу уже, наверное, прошли через мост над прудом с карпами, а посланный предупредить Нэ Миндзюэ юный адепт всё ещё переминался с ноги на ногу перед тренировочной площадкой, не решаясь окликнуть наследника. Но внезапно ему в голову пришла мысль о том, что если он не сделает этого немедленно, то гнев старшего из братьев, о котором тут знали не понаслышке, будет ещё страшнее. — Молодой господин! Только весть о том, что вместе с прочими приехал Лань Хуань, избавила нерасторопного дурака от заслуженного наказания. Сунув Бася в ножны, Миндзюэ ухватил с полки свою верхнюю накидку и помчался к главному входу в Цитадель, с легкостью перепрыгивая через широкие каменные ступени. Вылетев на финишную прямую, он уже на ходу накидывал светло-серую ткань прямо на голый торс, запоздало вспоминая о приличиях. И на бегу же приглаживал волосы ладонью. Наверное, Хуайсан упал бы в обморок или умер на месте, но не явился в таком виде. Миндзюэ полагал, что его оправдывает радость от встречи с лучшим другом. С единственным другом. — Нэ Миндзюэ приветствует Лань Хуаня в Нечистой Обители, — короткий, но искренний поклон. И перевязь Бася слегка съезжает с плеча, потому что юный наследник так торопился, что закрепил её недостаточно плотно. Но, возможно, его оправдывает яркий и искренний блеск в чёрных глазах, устремленных на Лань Хуаня. Каждый раз, когда в союзный орден требовалось нанести визит, всеми правдами и неправдами Лань Сичэнь старался оказаться в списке этих заклинателей. К тому же, будучи наследником ордена, полагал, что вполне имеет право интересоваться… внешней обстановкой наравне с обучением внутри ордена. В конце концов, разве не стоило поддерживать хорошие отношения с соседями лично? К тому же, если Лань Сичэнь и наследник ордена Нэ стали, как и хотели их старшие родственники, добрыми друзьями?.. А писем было мало. И если сам Сичэнь водил кистью по бумаге не без наслаждения, то переживал, что его друг такое времяпрепровождение может счесть пустой тратой времени… Да и о том, о чём стоило поведать в письме, у каждого было своё мнение, но и общих тем тоже было достаточно, да хотя бы их младшие братья. Конечно, Нэ Минцзюэ мог не до конца оценить последнее стихотворение (написанное лично Лань Сичэнем, правда, авторство тот указывать постеснялся), а тот мог лишь бегло просмотреть пространные рассуждения об особенностях ведения боя в горах, вычленяя лишь ключевые моменты… Каждого подобного письма он ждал. Но видеть всё равно хотелось больше. Сложно было даже сказать, зачем. Просто хотелось. Они же друзья, почти как братья, а братья много времени проводят вместе. И если в прочих заклинателей ордена Гусу Лань серые стены Нечистой Обители вселяли уныние, то сердце Сичэня наполнялось радостью, тщательно скрываемой под чопорностью наследника благопристойного ордена. Они уже стояли некоторое время у главного входа, и хоть Лань Сичэнь ждал своего друга, тот всё равно появился неожиданно, внезапно, со всем присущим ему… не шумом, сложно описать, но появляясь, Нэ Минцзюэ с лёгкостью тут же завоёвывал всё пространство просто самим собой. В Нечистой Юдоли правила Облачных Глубин давно перестали работать, поэтому он не стал сдерживать счастливой улыбки, возможно, немногим более счастливой, чем полагалось. Не обращая внимания на вежливое покашливание сопровождающих. В конце концов, внешний вид наследника главы ордена на его личной территории – его личное дело… Наверное. Нечистая Юдоль всегда была для Сичэня тем самым необходимым глотком свободы, но он так и не смог понять, насколько далеко та могла бы простираться. — Лань Сичэнь приветствует Нэ Минцзюэ и благодарит за тёплый приём, — но всё же дяде может не понравиться, если он будет вести себя недостаточно взросло и серьёзно, поэтому поклон был безупречен. Сделав шаг (ладно, полтора) навстречу, он добавил. — На самом деле, для визита нет никаких серьёзных причин. То есть… — спохватившись, он продемонстрировал широкую плоскую деревянную шкатулку, в резных завитках которой голубоватым светом текла вязь защитных заклинаний. – Старейшина Лань передаёт главе ордена Цинхэ Нэ книгу из библиотеки, о которой… Они говорили в прошлую встречу. О чём говорилось в этой книге, Лань Сичэнь не знал. Но не догадываться не мог, и от этого радость встречи немного меркла. Письма… это было немного не то. Нет, Миндзюэ радовался всякий раз, получая послание от Лань Сичэня, но сам вовсе не был искусен в изящной словесности и полагал, что его ответы заставляют дорогого друга тяжело вздыхать над неровно написанными иероглифами и недостаточно целостными предложениями. И, тем не менее, он ни к кому не обращался за помощью, и старательно писал их сам, честно рассказывая о последних новостях – все из которых, без исключения касались оружия, так или иначе. Он делился новой, собственноручно придуманной системой боя, которую только начинал совершенствовать, зная, что этим можно поделиться с другом, и он оценит, потому что сам отлично в подобном разбирается. А больше у него и рассказов ни о чём не было. Ну, разве что о том, что Хуайсан так и не согласился ни разу прикоснуться к фамильному оружию, и это печалит отца. Все письма от Сичэня хранились в тяжёлой резной шкатулке. Возможно, Миндзюэ не мог по достоинству оценить правильность звучаний в присланном стихотворении, но он перечитывал его множество раз и, наверное, единственное знал на память. Миндзюэ улыбнулся в ответ Лань Сичэню настолько ослепительно, что это удивило бы сторонних зрителей, если бы они тут были. Так, широко и искренне, он улыбался очень редко. — Рад тебя видеть. Конечно, ему не терпелось увести друга туда, где они могут свободно говорить без чужих ушей, но сперва требовалось выполнить несколько обязательных процедур. Скользнув взглядом по протянутой шкатулке, Миндзюэ несколько померк, и выражение тёмных глаз стало серьёзным. Он тоже догадывался о содержимом и одновременно – не хотел бы знать о нём. Состояние отца в последнее время становилось всё более странным. Он почти никого не желал видеть, кроме старшего сына. И, когда они оставались вдвоём, без остановки твердил о Некрополе, о духе меча, о том, что рано или поздно нужно будет совершить. Многие его слова пока что казались непонятными, и гнетущее чувство тревоги проникало в душу, настойчиво и глубоко. Когда все, необходимые случаю приличия были исполнены, шкатулка вручена, а делегация гостей размещена со всеми полагающимися почестями и максимальными для Цинхэ Нэ удобствами, Миндзюэ позвал друга прогуляться в более неформальной обстановке. Они всегда гуляли в этом лесу, когда Лань Сичэнь приезжал в гости. С самого первого знакомства, когда потерявшийся Хуайсан чуть не свалился с дерева, и они подружились – к удовольствию всех окружающих, даже родственников. Правда, за испорченную накидку младшего брата Миндзюэ потом всё равно выпороли, но он нисколько не переживал по этому поводу. Та тень, которая иногда пробегала между ними, никогда не касалась их личных взаимоотношений, но невозможно было не задуматься о её природе, хоть Лань Сичэнь и предпочитал не знать подробностей, полагая, что Нэ Минцзюэ сам всё расскажет, если захочет того, потому что лезть в душу даже самого лучшего друга не стоило. В конце концов, не было ни одной по-настоящему стоящей проблемы, которой бы тот не поделился. Однако поведение Хуайсана и его нежелание становиться доблестным воином не казалось Сичэню такой уж проблемой, хоть он и помалкивал об этом. Было совершенно ясно, что юношу больше привлекают изящные искусства и тренировка ума, нежели тела… Что было бы не так уж и плохо, если бы в клане не были приняты совершенно другие традиции и если бы в этом мире возможно было не носить при себе меч. Увы. Каждый раз, возвращаясь в этот лес, Лань Сичэнь будто бы возвращался в детство, когда единственной его заботой было – как подружиться с сыновьями главы Нэ и не ударить в грязь лицом, хоть и в грязи тогда измазались все. Дядя прочитал целую лекцию на обратном пути о том, что цель не всегда оправдывает средства, но по возвращению в орден, на удивление, не наказал… Хоть и пришлось переписать правила несколько раз от и до. Обычно они могли говорить обо всём на свете, но сегодня больше молчали. Молчать тоже было приятно, потому что иногда стоило слушать мир и себя в нём… Или, наоборот, не думать ни о чём и полностью освободить голову. Рядом с Нэ Минцзюэ было удивительно приятно, и это то, о чём непременно хотелось сообщить ему, и то, когда привычное красноречие совершенно изменяло, потому что ни единого слова, которым можно было бы выразить собственные чувства, Лань Сичэнь не знал. А те, что знал, казались ему недостаточно… Недостаточными. Либо слишком откровенными, либо слишком блёклыми, и ни одно из этих слов не было полностью верным. Тем не менее, слова буквально рвались наружу, и это, наверное, было почти ощутимо физически. По крайней мере, те быстрые взгляды, которые Сичэнь то и дело бросал на Минцзюэ, но каждый раз вовремя успевал отвести взгляд. Почти каждый раз. Так и не озаботившись тем, чтобы разыскать свою верхнюю накидку, Миндзюэ шел рядом с Сичэнем в одной рубашке, через которую чёрным росчерком проходила перевязь тяжёлой сабли, покачивающейся у него за спиной. Он давно уже перестал расставаться со своим оружием даже во время простых прогулок. Они начали срастаться сознаниями, и этот процесс был совершенно неизбежен, но нисколько не пугал. Лань Сичэнь непривычно молчал, и Миндзюэ сперва успел встревожиться. Сам он никогда не был особо многословен, но любил слушать рассказы друга, хотя жизнь в Гусу, с бесконечностью правил и запретов, казалась ему куда более строгой, чем в Цинхэ Нэ. Через пару десятков шагов ощущение беспокойства пропало, и ему на смену пришло другое состояние, какое-то непривычно взбудораженное. Или весна так действовала? Края одежд Сичэня утопали в молодых побегах папоротника, снова норовящего ухватиться за ткань, и Миндзюэ на мгновение застыл в этом видении, пока пробившееся через кроны сосен солнце не ослепило его бликами и звуками находящейся уже совсем неподалеку реки. Сичэнь поглядывал на него то и дело, будто не решаясь начать какой-то важный разговор, это одновременно удивляло и вселяло щемящее любопытство. — Ты что-то хочешь мне рассказать, — уверенно произнес Миндзюэ, легко подхватывая тяжелую ветку дерева, лежащую у них на пути, и отшвыривая ее прочь. – Что-то интересное произошло? Они почти дошли до реки, тут тропинки совсем истончались, уходя во мхи, и на первом же сужении пути Миндзюэ почти прижался плечом к Сичэню, улыбаясь ему и засматриваясь на то, как преломляющийся свет играет в темных прядях, удерживаемых лентой. И совершенно внезапно он подумал о том, что не видел ничего красивее в своей жизни. Никого красивее. — Осторожнее, здесь плохая дорога, еще не просохло, можно провалиться. Он уверенно взял ладонь Сичэня, как и раньше, не задумываясь над тем, почему и можно ли, сжимая в своей и ведя вперед, второй рукой закрывая его от низко склонившихся к реке еловых ветвей. — Почти пришли. За полосой леса каменная скала над рекой была чистой, зацелованной солнцем и надежно скрытой от любых посторонних глаз. Так далеко они вдвоем раньше не заходили. — Хотел показать тебе это место. — Я слышал любопытную новость, друг мой, — с тихим смешком отозвался Сичэнь, вытягивая руку и кончиками пальцев цепляя растения, стремящиеся, казалось, оплести ноги, всё тело, и остановить его от дальнейших шагов по лесу… и не только. – Будто бы наследнику великого ордена Цинхэ Нэ нашли невесту и дело уже решённое, — он посмотрел с тонкой улыбкой. – Но наследник великого ордена не стал бы таить такие важные новости от своего друга? Сложно сказать, почему это его цепляло. Цепляло вовсе не радостью за того, кого считал братом, хоть он и отчаянно пытался радоваться. На самом деле, слухи всегда оставались слухами – просто обмолвился кто-то в ордене. Рано или поздно что-то подобное должно произойти с каждым из них, клану нужны наследники. Но… Почему вообще возникало какое-то «но», Сичэнь и не знал. Поэтому стоило выдохнуть и наслаждаться спокойной красотой природы, солнечными лучами, близостью лучшего друга рядом… Не выпуская его руки из своей. — Очень красиво, — Сичэнь улыбнулся, снова отводя взгляд куда-то за горизонт. Конечно же, когда-нибудь жизнь разведёт их по разные стороны, как бы ни хотелось верить в вечную дружбу, чаще она сохраняется лишь на бумаге. Союз, политический и военный, совместные ночные охоты, взаимоподдержка – так оно будет называться когда-то. Но стоило ли думать об этом – сейчас? Возможно… Особенно, если Лань Сичэнь действительно правильно понял содержание той книги, что привела его в Цинхэ в этот день. А вот Минцзюэ не ощущался ни напряжённым, ни настороженным, и это успокаивало – странным образом, но успокаивало всегда. Придавало уверенности, которой зачастую не хватало, хоть вряд ли кто-то мог заподозрить подобное. Но он цеплялся за него духовно ровно так же, как сейчас – за его руку. Хоть это и было неприличным, кто их увидит и кто осудит? — Ты никогда не думал, какой должна быть твоя невеста? – он тихо рассмеялся. У самого Сичэня был готов ответ на этот вопрос, если вдруг кому-то пришло бы в голову такое спросить: такой, чтобы понравилась дяде. А вот какие женщины могли понравиться дяде… Он даже не представлял. Наверное, чтобы та обязательно была заклинательницей, но не слишком амбициозной. Красивой, но, по правде, среди всех тех женщин, что ему встречались, Лань Сичэнь не знал ни одной, в которой бы оказалось невозможно найти ни единой красивой черты. Не слишком склочной по характеру – это убьёт любую красоту… Про всё те же слухи о неразделённых чувствах нынешнего Старейшины Лань к некоей Цансэ он старался не думать, не его дело. Хотя и предполагаемая невеста Нэ Минцзюэ – тоже не его дело. Ну, только если поздравить и пожелать счастья, ведь именно так делают друзья. Внизу бурлила река, стремящаяся откуда-то с гор, ледяная и чистая, ярко отражающая блики солнца. Сосновый лес шумел за их спинами, где-то в вышине расправляла тяжелые крылья огромная хищная птица. Здесь было ощущение свободы, позволяющее дышать полной грудью и не думать о заботах, оставленных за стенами Цитадели. — Что? Невесту? – удивленно взглянув на Сичэня, Нэ Миндзюэ рассмеялся. Шутка показалась ему очень забавной, но он неожиданно понял, что друг не улыбается вместе с ним, и лицо его стало озадаченным. — Нет… я, разумеется, сказал бы тебе. Кому бы еще? Миндзюэ нахмурился и невольно сжал ладонь Сичэня в своей чуть сильнее. Он вообще не собирался отпускать ее до того момента, пока не почувствует, что ее захотят забрать. Так, ощущать кожей прохладу его пальцев, было правильно и гармонично. Всегда так было. — Нет никакой невесты. Глупые слухи. Когда он сердился, это было почти физически ощутимо. Кому вообще пришло в голову распускать подобные сплетни? Да, где-то там, в неопознанном и неясном будущем, наверное, нужно будет обсудить с отцом подобные вопросы, но в этот момент никто в Цинхэ Нэ не видел в том ни малейшей необходимости. А высокий и злой наследник ордена радовался появлению лишь одного ханьфу на горизонте. Но вопросы сегодня Сичэнь задавал такие странные! — Никогда не думал, — честно ответил Миндзюэ, со своей непрошибаемой, местами почти звериной искренностью. – Зачем она мне? Зачем мне о ней думать? Женщины не привлекали его внимания. Хотя, правильнее было бы сказать, что его внимания не привлекало ничего, что не касалось бы войны в той или иной степени. Возможно, появись в Цинхэ Нэ сильная и прекрасная воительница, и наследник ордена бы захотел помериться с ней умениями боевых искусств, но не более того. Наверное, будь на его месте кто-то другой, то промелькнула бы хотя бы тень подозрения о том, нормально ли озвучивать подобное вслух, но Миндзюэ всегда говорил то, что было у него на уме. — Я думал о тебе. Ты красивый. Он широко улыбнулся, привычным движением откидывая назад свободной ладонью норовящие перекатиться вперед тяжелые пряди. Без клановой заколки они вообще откровенно мешались. — Я думаю, подобные слухи возникают про каждого… — Сичэнь улыбнулся, легко и свободно, очень надеясь, что в его взгляде сейчас не читается радость и облегчение, совершенно неуместные сейчас. — Всем интересно, кто станет, в конце концов, достойной госпожой в том или ином ордене. Хоть я и не могу понять этого интереса. Итак, никакой невесты не было, и это… А что, собственно, это меняло? Так, чтобы расстраиваться или, наоборот, радоваться слишком сильно? Как это могло повлиять на их дружбу? Вот смогли бы они стоять вот так, просто, когда над головой синее небо, за спиной тёмная зелень леса, а впереди… А кто его знает, что впереди. Или же всё это время Минцзюэ должен был бы проводить со своей женой? Всё своё свободное время, которого и так было ничтожно мало. И Лань Сичэнь хотел как раз сказать об этом. Что… ну не то, чтобы он был прям рад, но хорошо, когда есть возможность основательно осмотреться, завершить своё обучение, в конце концов, осознать необходимость семьи… И забыл, что вообще сказать хотел, потому что следующие слова прозвучали слишком неожиданно и слишком откровенно. К такому он был не готов. — Ты... тоже красивый, — и потянулся совершенно необдуманным жестом, помогая поправить волосы. Он так часто делал для Лань Чжаня. Тот не терпел чужих прикосновений, только с братом мирился. И было естественно помочь ему привести себя в надлежащий вид, если тот (что случалось с ним нечасто, примерно никогда) не заметил, что что-то не в порядке. После тренировки, например. Нэ Минцзюэ тоже пришёл с тренировки. И было совершенно естественно помочь другу привести себя в надлежащий вид… И невозможно не думать, как приятно касаться его волос, может, чуть жестковатых, но почему-то от этого только приятнее. И настолько близко, чуть приподнимаясь на пальцах, стоять тоже приятно… Несмотря на то, что стало чересчур жарко. Поэтому он отстранился, чуть резче, чем следовало бы, надеясь, что со стороны незаметно, как жадно он глотает прохладный, напоённый речной влагой, лесной воздух. Потому что захотелось не просто прикоснуться пальцами к волосам. И что делать с этим желанием, практически оглушившим, он не знал. Наверное, никогда не говорить о нём вслух. Даже не думать о его природе, о том, почему вообще возникло какое-то… желание. Не то, чтобы подобное удивило его… Скорее, удивляло только в себе самом. Сичэнь сделал глубокий вдох, прикрывая глаза, словно бы наслаждался природой, резко потерявшей для него всё значение и малейший интерес. — Не хочется возвращаться, но, наверное, уже пора? – обернулся он с почти прежней своей улыбкой. Почти. Миндзюэ, на всякий случай, коротко кивнул, соглашаясь со словами друга. Хотя, вот ему лично было совершенно не интересно, какая госпожа будет в том или ином ордене. Он был глубочайше далек от сплетен и слухов любого направления и обсуждений всего, что не касалось оружия или планов военных кампаний. Возможно, причина была в том, что в Цинхэ Нэ действительно ни разу пока еще не поднимался вопрос о женитьбе наследника. С того момента, как он взял в руки саблю, подобные вещи становились не сильно радостным событием. Родовой Некрополь оставался мрачной тенью, спящей посреди леса, до поры – до времени. Но прямо сейчас всему этому не было места посреди залитого солнцем камня, нагретого лучами с одной стороны и омытого ледяным прикосновением тающих снегов с другой. Миндзюэ улыбнулся, интуитивно подставляясь под ладонь Сичэня, позволяя ему, как угодно касаться своих волос в том полном доверия жесте, который не спутать ни с каким другим. А потом мир внезапно изменился. Солнце светило по-прежнему, шумела река, и пел свои песни сосновый лес. И ответ на вопрос внезапно пришел сам собой, такой очевидный и такой простой. Никого другого он и не хотел бы видеть рядом, представлять и думать о ком-то еще. Миндзюэ шагнул вперед, опуская ладонь на талию Сичэня и прижимая его к себе, горячему, полному солнца и той жизненной силы, которая способна сворачивать горы, когда в душе есть твердая вера. Склонился, касаясь губами теплых губ, целуя и успевая удивиться тому, какое множество чувств и эмоций будит внутри одно такое легкое даже соприкосновение тел. Он никого не целовал прежде. И даже от попыток младшего брата коснуться его щеки, всегда уклонялся с неизбежностью человека, непонимающего и нелюбящего подобных нежностей. Но сейчас было иное. И целовать Сичэня было приятно, а еще приятнее – ощущать едва слышимый сердцем ответный трепет. Наверное, так поступать было нельзя, Миндзюэ не знал. Но даже если друг сейчас захочет его оттолкнуть или ударить, он не станет возражать и ему мешать. И никогда не пожалеет о сделанном. — Ты самый лучший для меня, Лань Хуань, — горячий шепот прошелся по виску, и Миндзюэ чуть отстранился, улыбаясь с неотвратимостью наступающей грозы. – Вот теперь, пора возвращаться. Разумеется, слишком будоражащие воображение книги были в Облачных Глубинах запрещены. И, разумеется, всё-таки умудрялись просочиться на территорию и разойтись по ученикам. И, разумеется, Лань Сичэнь их видел тоже, но… В отличие от брата не спешил сразу же доложить об обнаруженных вопиющих нарушениях. Он их читал. Просто потому, как он говорил себе, что знание – всегда сила. И… к чему врать, было действительно интересно, способен ли действительно один-единственный поцелуй навсегда перевернуть душу и поставить мир с ног на голову. Оказалось – да. Они должны или не должны? Наверное, всё-таки, нет. И дело не в том, что это, наверное, было лишним для друзей… Они не имели права. Возможно, будь оба простыми адептами… Возможно… Но почему-то совсем не хотелось думать об этом, а хотелось – только о нём, таком близком, ближе, чем когда-либо они были друг к другу. Ближе, чем когда-либо будут. Это было начало – и, одновременно, конец. — Наверное… — проговорил тихо Сичэнь, наконец, отстраняясь, буквально заставляя себя отстраниться и задумчиво касаясь пальцами губ, — наверное, именно это я и хотел сказать. Но сказать не мог. Теперь ты знаешь. Он улыбнулся, и на душе одновременно было так хорошо и так горько, как никогда раньше. И это всего лишь один поцелуй. А если… Хотелось надеяться, что прохладный горный ветер способен охладить вспыхнувшие ещё сильнее щёки. О таком он точно думать не имеет права. — Наверное… Пойдём, да. Лань Сичэнь уверенно и твёрдо кивнул, только непонятно, кому – призывая Минцзюэ идти за собой, и сам шагнув вперёд так уверенно, будто бы это он был будущим хозяином этих земель, — или себе, как бы напоминая, что да, надо идти, и да – надо сохранять холодную голову. Вроде как никто их и не искал? Лань Сичэнь помнил, что как-то услышал во время одного из визитов – что де господин Нэ полагает, что такому воспитанному и чистому молодому человеку как наследник ордена Гусу Лань можно поручить своего сына и быть уверенным, что в такой компании тот не склонен будет совершать глупости, свойственные юному возрасту. И вот теперь он не был уверен, настолько ли теперь чист, как прежде? Явно совершив одну из тех глупостей, свойственную юному возрасту, от которых должен был оберегать своего старшего товарища. — Может, стоит пойти и?.. Лань Сичэнь хотел предложить пойти и обсудить всё спокойно, ну или забыть обо всём и потренироваться, или заняться ещё чем-нибудь, но не договорил, потому что в их сторону, едва завидев, кинулось несколько стражников, выкрикивая имя наследника ордена Нэ. Судя по всему, произошло что-то важное… И, хотелось бы верить, что ничего непоправимого. Теперь он знал, да. Вернее, знали они оба, но это знание не приносило Миндзюэ печали. Наоборот, оно наполняло его уверенностью и новой силой, словно сама его жизнь внезапно стала больше, обретая новые горизонты и очертания. Всё, что происходило между ними, было взаимно, и этого было более, чем достаточно сейчас. Мир пока еще имел весьма зыбкие границы, в нем не случалось необратимых перемен, и можно было позволить себе немного надежд. Ни на что конкретное, просто на лучшее. Полыхающие скулы Сичэня говорили куда красноречивее, но эту мысль Миндзюэ оставил на некоторое время – чтобы воспроизвести потом в памяти. Он, конечно, представить себе не мог, сколько лет подряд перед мысленным взором будет вновь проступать эта картина. — Да, идем. Он двинулся следом за Сичэнем, машинально поправляя вновь съехавшую перевязь сабли на плече, и успевая выставить вперед руку, чтобы отлетевшая сосновая ветка не задела лучшего друга. Или уже не друга? Как бы там ни было, другом он будет всегда. Мешает ли одно другому? Это были новые вопросы, которые прежде Миндзюэ никогда не волновали. Но куда было с ними торопиться… Собираясь было нагнать Сичэня и предложить сходить вместе на тренировочную площадку, он не успел озвучить задуманное, потому что появление стражей Цитадели не могло нести ни малейших приятных новостей. — Говорите. — Глава ордена очень плох, молодой господин! Вам лучше немедленно пойти к нему. Лекарь… лекаря… Стражи переглядывались, не решаясь сказать, что лекаря в орден придется искать нового, но Миндзюэ уже знал все и без них. Хрупкая, как первый лед на реке, надежда разбилась с холодным звоном стали. — Мне надо идти. Прости. Бросив короткий взгляд на Сичэня, он почти бегом направился в покои отца, надеясь застать его еще живым. 2-й год правления Ин Чжэна, 37 год 60-летнего цикла, 20 декабря Казалось, с тех пор как Лань Сичэнь, как и собирался, написал Нэ Хуайсану письмо, в котором, в числе прочего, вскользь поинтересовался, что тот слышал об ордене Аньшань Ли, прошло не так уж много времени, а с другой стороны – достаточно. Жизнь как-то снова оказалась насыщена событиями, пусть и не всегда приятными, но, если смотреть на ситуацию в целом – это было, наверное, хорошо. Снова погрузиться в дела и не позволять себе думать ни о чём лишнем. Ни о чём личном. Личное не заслуживало никакого внимания по сравнению с тем, что им удалось узнать, например, в Иньчжоу. Лань Сичэнь бегло просмотрел аккуратно выписанные иероглифы на дорогой рисовой бумаге с печатью клана Нэ. Непростое донесение, да и сам тон письменного разговора к концу стал немного… личным. Но информация подтвердилась – особо Аньшань Ли не привлекал к себе никакого внимания. Правда, заканчивалось письмо не сожалениями о том, что глава Нэ не может предоставить достаточно информации, это было в середине. И не о том, что дела в Цинхэ идут, в общем-то, нормально, это было примерно там же. И даже не о том, что орден тоже обеспокоен странными происшествиями, это сообщалось в самом начале. «Хотелось бы сообщить о том, что выяснились новые подробности дела, касающегося произошедшего в одном храме, несколько лет назад. Возможно, глава Лань будет заинтересован в информации достаточно, чтобы нанести визит…» Пальцы похолодели и чуть не смяли ломкую бумагу. Не требовалось уточнять, о каком храме шла речь, а тем более – о событиях, которые там произошли. То «дело» хотелось оставить там же, в прошлом, несколько лет назад. И какая информация могла открыться ещё, по прошествию времени, что требовалось нанести визит? А оно требовалось, несмотря на всю завуалированность этого предложения. И, скорее всего, этот визит он должен будет совершить в одиночку. На самом деле, в ордене уже впору бы привыкнуть к тому, что глава слишком часто стал покидать Облачные Глубины… После нескольких лет почти что заточения. Лань Сичэнь никогда не замечал за собой стремления к крайностям. И то, и другое, по его мнению, было вызвано лишь необходимостью и обстоятельствами. Не хватало ещё того, чтобы призраки прошлого вновь подняли головы, если Нэ Хуайсан выяснил что-то ещё, стоило немедленно отправиться в Цинхэ и разобраться в ситуации, пока не стало слишком поздно. Кто знает, какие ещё сюрпризы мог приготовить Мэн Яо и его помощники в своей жажде мести и экспериментов?.. Сердце уже даже почти не кольнуло. Либо он уже привык, как оно отзывается на саму тень этого имени. Этого – и того, которое даже вспоминать не было сил. Он собрался почти сразу же, поручив своему ученику объяснить Старейшине Лань, что его присутствие как можно скорее требуется в Нечистой Обители, но призвав не волноваться попусту. Всё же, хотелось верить, что если и вскрылись какие-то новые подробности, они не смогут больше никому навредить. Конечно, это было… невежливо. Импульсивно. Почти ужасно и точно не соответствовало тому, как должен держать себя глава ордена. Оставалось надеяться, что его смогут понять. А ещё – надеяться на то, что дрожь в холодных пальцах уймётся сама собой. Крепость встретила его… не той напряжённостью, которая, казалось, поселилась в ней навечно, несмотря на все старания Нэ Хуайсана. Наверное, его попытки наладить жизнь, наконец, начали приносить свои плоды… Перелёт на мече отнял некоторое количество сил, но не самообладание, хоть и нельзя было заметить, что на главу Лань адепты ордена поглядывали… странно. Несмотря на всё почтение, с которым его проводили в один из павильонов для приёма высоких гостей. Либо не на него, просто действительно будто что-то неуловимо изменилось. На вопрос о том, когда появится сам глава Нэ ему ответили обтекаемо «Скоро», хоть и с тем же почтением. Что ж… ради действительно важных новостей Лань Сичэнь готов был подождать. В конце концов, даже в почти пустом павильоне ему было, чем заняться – кажется, обновили цвет стен и повесили новые драпировки. В целом… не настолько мрачно, как было раньше. Насколько он помнил. «Да, я просто пытаюсь отвлечься» — повторил он себе. Дни после возвращения в родную обитель, были наполнены воспоминаниями и несколько непривычными для Миндзюэ занятиями. Он не умел отдыхать и находиться без дела, а поскольку дал себе слово не вмешиваться в новые порядки, установленные Хуайсаном, то проводил время исключительно в тех местах, где брат бывать не любил – но они тоже требовали внимания от главы ордена. Рассчитывать на то, что младший все же возьмет в руки родовое оружие, было одновременно бесполезно и, возможно, жестоко. Но представление о мужчине без меча в голове у Миндзюэ сбоило, поэтому он предпочел об этом пока не думать. Да, с вопросом мести младший справился иным образом, но кто осмелится обвинить его в этом? Перепись содержимого оружейной, посещение семейного некрополя, тренировки с Бася – пока Хуайсан занят ремонтом и хозяйственными вопросами. И пока письмо путешествует до получателя. Странно чувствовать себя гостем, но при этом – снова живым, способным контролировать свой разум… хотелось на это надеяться. О прибытии главы ордена Лань сообщили сразу. Да, Миндзюэ не спешил объявлять всему миру о своем возращении, но и прятаться, скрываться не собирался. Шила в мешке не утаишь, но первыми новость должны узнать самые важные для него люди. Дальше будет видно. На данный момент он нужен был Хуайсану в Цинхэ Нэ. Подходя к павильону, он все еще ломал себе голову над тем, как именно появиться перед Сичэнем, чтобы это не стало для того особенно неприятным сюрпризом. Это к младшему брату можно было войти, гаркнув его имя так, что оно еще полчаса после звучало в каждом уголке здания. Тут следовало действовать деликатнее, но, увы, когда раздавали это качество, Миндзюэ стоял за чем-то другим. И сейчас чувствовал себя – чуть ли не впервые в жизни – крайне неуверенно. Он все же умудрился войти бесшумно, несколько мгновений созерцая стоящего к нему спиной Сичэня, который, кажется, с присущей ему бесконечной вежливостью, рассматривал новый гобелен, недавно появившийся на одной из стен в ходе смены декораций. Оптимального решения вопроса так и не пришло в голову, поэтому Миндзюэ выбрал тот, который всегда казался ему единственно верным: говорить и делать. Напрямик, правдиво, даже если последствия могут оказаться не настолько приятными. «Белоснежный меч», как и много лет назад, когда он впервые увидел его, казался таким же прекрасным и светлым. Сделав еще несколько шагов внутрь, сокращая расстояние между ними до возможности протянуть руку и коснуться края одежд, Миндзюэ остановился и негромко прокашлялся. Наверное, то редкое время, проведённое в Нечистой Обители, Лань Сичэнь помнил слишком хорошо. Помнил свои ощущения, призраки прошлого, которые, казалось, притаились за новым фасадом, делая его всё равно узнаваемым больше, чем того хотелось бы. Не единожды он уже стоял так, но всегда ждал совершенно конкретного человека… Казалось, до сих пор можно было ощутить его присутствие, тяжёлую поступь, ту силу и уверенность, которые всегда исходили от него. Лань Сичэнь и не знал, что так много собственных сил черпал из этого источника, пока тот не иссяк… И не без его вины. Если бы кто-то вошёл, то вряд ли смог бы прочесть истинные мысли на его лице, которое оставалось привычно бесстрастным. Выглядеть так, словно никогда в жизни не имел дел с мирскими заботами – то, чему не учат на занятиях, но чему научиться являлось обязательством. Поэтому, услышав за спиной кашель (смутно знакомый, но эта мысль не успела даже задержаться в его голове), Лань Сичэнь медленно развернулся, готовясь ответствовать одному из адептов, что дожидается здесь главу ордена. Потому что, наверняка, кто-то проходил мимо, и не сразу понял, что за гость тут стоит совершенно один, решив проявить бдительность, но не решив, как обратиться. И замер. Отчаянно захотелось проснуться и так же отчаянно – не просыпаться. Где-то в сознании промелькнуло, что он, видно, сошёл с ума окончательно, либо же это предвестники близкой смерти – лики прошлого, которые готовы позвать его за собой. Но он не думал, что судьба ему умереть посреди зала приёмов ордена Цинхэ Нэ… Это было, в конце концов, просто некультурно. Конечно, иногда ему являлись смутные видения, почти неосязаемые, которые терзали его, что-то хотели, изводили до утра, требовали ответа, не давая погрузиться ни в сон, ни в медитацию, и лишь музыка могла развеять их. Рука сама потянулась к Лебин у пояса, но замерла на половине движения… Слишком уж реальной была эта иллюзия. — Минцзюэ-сюн?.. – наконец, спросил он – и не узнал свой голос, настолько глупым и беспомощным тот показался на слух. Нет, он всё-таки помешался. И больше не имеет права называть бывшего главу Нэ братом. Неужели это его наказание? Никаких признаков искажения ци Лань Сичэнь у себя не замечал. Но всё-таки не стоило исключать, что это мог быть просто очень реальный сон, сколько их было за эти годы? В которых он пытался что-то объяснить, просил прощения, просто молчал, пытался убежать – или догнать. А сейчас ничего не может сделать. Только протянуть руку, касаясь края рукава – плотной шёлковой ткани, слишком реальной наощупь. Лань Сичэнь побледнел так сильно, что в первое мгновение это отдало болью внутри, и вновь стало холодно, как под крышкой тяжелого гроба, когда лед – это состояние всего, не только тела, но и души, которая даже неподвластна собственным желаниям и надеждам. Не рад его видеть? Влетевший в павильон следом за Миндзюэ ветер прошелся невидимой поземкой по краю их одежд, лишь чуть всколыхнув тяжелые ткани. Движение за Лебин он отметил и это, странным образом, изменило многое, позволив мысленно выдохнуть. Собственные адепты и в обморок падали при виде его возвращения. Фраза «выглядит так, будто увидел призрака» никогда не была так ярко физически воплощена. Но Лань Сичэнь был не тем человеком, который потеряет сознание от избытка эмоций. Его не нужно было подхватывать под локоть, вести к диванчику, помогать прийти в себя и подносить пиалу с холодной водой. Миндзюэ смотрел, пару мгновений просто не отводя взгляда от этого красивого лица, которое он помнил до мельчайших подробностей. А потом протянул руку навстречу, перехватывая ладонь Сичэня своей, твердой и горячей. Да, он позволил себе это прикосновение, и спустя столько лет, оно казалось обжигающим, а невероятно прохладные длинные пальцы в его широкой ладони почти утонули, и он слегка сжал их. Потому что нет лучшего способа развеять любой сон, чем дать ему встретиться с реальностью. И сейчас, хотя он не был так уверен в себе, как это было всегда, но не имел права показать и тени сомнений в том, что его рады видеть. В этом они всегда были отражениями друг друга, каждый безмолвно чувствуя тот идеальный момент, когда нужно подставить плечо. — Сичэнь, — отдаленная нотка хрипотцы потерялась в нарастающем звуке голоса. – Это я. Я вернулся. Остальное можно сказать чуть позже, когда усвоится главное. И когда достанет сил разжать ладонь, выпуская согревающиеся в ней пальцы. Вернее, нет. Он просто дождется, когда Сичэнь заберет их сам, позволив себе удержать эти мгновения чуть дольше. В павильон не только никто не войдет сейчас, но и не приблизится к нему на расстояние крика. Они имеют право поговорить наедине, если найдется, о чем сказать. «Этого не может быть» — хочется сказать вслух, но жизнь давно отучила даже думать так, не единожды доказав, что может быть всё, что угодно. Как так… как так вышло? Это именно те «обстоятельства», о которых хотел сказать глава Нэ? Как давно он знает? Как давно… это всё случилось? Наверное, Лань Сичэнь должен быть бесконечно благодарен уже за то, что его решили посвятить в эту тайну. Прикосновение сказало многое, если не всё. Его пальцы мелко дрожали в такой знакомой руке. Настоящее тепло человеческого тела невозможно было перепутать ни с чем – ни с иллюзией, даже самой реальной, ни, тем более, с кожей мертвеца. Они нечасто касались друг друга прежде… Достаточно, чтобы хранить в памяти каждый такой момент. И совсем не хочется разрывать прикосновения рук. — Как… так получилось? – всё же произносит он, всё так же не до конца веря в реальность происходящего. Он запрещает себе радоваться раньше времени, заранее, пока не убедится полностью. Всё же… это слишком напоминает те недели безумия ещё давно, те недели, которые он провёл в одиночестве. Наедине с призраками. В конце концов… Вэй Усянь тоже каким-то образом ухитрился вернуться. Но это явно был не тот случай, не похожий. Лань Сичэнь помнил, как страдал тогда брат, все те годы бесплодных попыток, поисков и дум. — Я… В это сложно поверить, — на губах промелькнула едва заметная, робкая улыбка, неверящая. Сложно поверить, страшно. Даже в самых безумных мыслях он не надеялся, не имел права. И совершенно не знал, что говорить, и совершенно не знал, что делать. Только жадно вглядеться в лицо напротив, как никогда не позволял себе раньше. И, наверное, стоило что-то сказать, но слова совершенно не шли на язык. А стоило ли что-то говорить? Кое-что сказать действительно хотелось, за эти годы. После того как он узнал правду, после того как взглянул в истинное лицо того, кого называл своим другом и братом – и увидел в нём своё собственное отражение. Он всё же тянет пальцы прочь и медленно опускается на колени, чтобы затем согнуться в поклоне. — Лань Сичэнь просит прощения, — и кроме этих слов тоже ничего не идёт, ни одно из тех, что он заготовил ещё очень давно. Рисунок каменных плит пола повторяется тысячи раз, уводя взгляд за собой и окончательно крадя остатки умения трезво мыслить и держать себя в руках. Даже если он действительно умирает, или же спит, небеса благословили его возможностью попросить прощения. То, что он уже делал тысячи раз. Подобие улыбки, возникшее на губах Сичэня, было тем ожидаемым, драгоценным подарком, ради которого стоило умереть несколько раз. Оно заставляло крепнуть надежду в душе, что его возвращения в мир живых ждал не только младший брат. Да, так выходило, что ордену Лань не впервые встречать оживших мертвецов, но в этом, кажется, для обоих братьев не было ничего особо неприятного. И все же, трезво взвешивая ситуацию, Миндзюэ был готов к любой реакции: от радости до равнодушия. Но не к тому, что произошло мгновение спустя. Он ошарашенно взглянул на опустившегося на колени Сичэня, ощущая в мыслях совершенно священную пустоту от непонимания его действий. А в следующую минуту сильная ладонь ухватила мужчину в синих одеждах за плечо, одним движением поднимая его на ноги. — Лань Хуань, ты с ума сошел?! Когда Миндзюэ сердился, это было ощутимо даже физически всем вокруг. Воздух нагревался вокруг него, температура в помещении росла, а сейчас, возможно, это было уже связано с некоторым изменением его собственной силы после перерождения небожителем, даже ветер стал горячим, будто дыхание пустыни на долю секунд прошлось вокруг двоих. Пахло огнем и озоном, как во время грозы. От резкого движения край серого шелка на воротнике чуть съехал, открывая ровную линию шрама, идущего по шее. Оставшегося до скончания времен, как и прочие. Порывы гнева, возникающие, как цунами, могли сметать все на своем пути. И лишь одна монолитная преграда всегда останавливала их. Вот и сейчас Миндзюэ взглянул в глаза человека напротив и разжал ладонь, делая глубокий вдох и шаг назад. — Извиняться должен я. Он никогда в жизни не произносил этих слов, и вот, они звучат второй раз за последние несколько дней. Он клялся защищать Хуайсана и названного брата. Он не сдержал своего слова. Они, вообще, понимают, насколько он виноват перед ними? — Ближайшие десять лет я могу провести в этом мире, — Миндзюэ сложил ладони перед собой и коротко поклонился. – Я буду рад, если глава ордена Лань захочет дать мне шанс снова быть его другом. Другом. Мертвец, даже с божественной сущностью, не может рассчитывать на большее. А самый прекрасный меч живого мира, разумеется, достоин только лучшего. — Наверное, сошёл, — отозвался Лань Сичэнь с нервным смешком, совершенно неподобающим как главе ордена, так и просто взрослому мужчине его возраста. На безумие было очень похоже, а ещё безумнее – что против воли в душе поднималась волна радости, непрошенной, незаслуженной, но совершенно неконтролируемой. Или же так казалось от того, что воздух в помещении ощутимо нагрелся, или же… Нет, если сейчас всё это пытаться осмыслить – голова лопнет. И ленточка не спасёт. Поэтому он на мгновение прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и улыбнулся – так же, как и всегда. — Минцзюэ-сюн не должен извиняться. Сомнений не было, он – не мертвец. Не… не так, как раньше. Не то. Такой как прежде – и совершенно другой. В этой природе хотелось бы разобраться, задать свои вопросы… Позже. На самом деле, меньше всего сейчас хотелось пытаться различать природу энергий и думать о том, кто и как получает возможность вернуться обратно. Смывает ли смерть все грехи? Этот вопрос Лань Сичэнь тоже задавал себе не один раз. Смывает ли смерть клятвы? — Минцзюэ-сюн… — было странно снова произносить это имя, обращаясь. Не просто вслух, не в мыслях, не пытаясь позвать ускользающие тени. К этому человеку, стоявшему напротив него прямо сейчас. – Ты никогда не переставал быть моим другом. Хотелось сделать что-то… дружеское, но приемлемое между взрослыми мужчинами. Они уже давно не мальчишки, чтобы обниматься, хлопать по плечу… Поэтому Лань Сичэнь коротко коснулся пальцами края рукава в ободряющем, как ему хотелось верить, жесте. — Я не буду спрашивать, как… так всё получилось. Если небеса даровали тебе новую жизнь, значит, так и должно быть. Наверное, он ещё не осознал окончательно. Стоит, пытается быть вежливым… Всячески не роняет лицо. Привычка, в любой ситуации, чтобы ничто не могло выбить из колеи. Но стоило ли быть таким – сейчас? Возможно, нет… Лань Сичэнь не был не рад, он просто пока не мог поверить полностью. Он надеялся, что Нэ Минцзюэ даст ему это время. Десять лет… А если меньше? В сердце вновь зажглась тревога. Терять ещё раз он не был готов. Но он сам сказал – не будет спрашивать. Не хочет говорить об этом. Не хотелось вспоминать и прошлое. Пусть всё будет… так, как получится. «Жаль, это не Облачные Глубины, мне бы не повредила прогулка по саду», — невольно пронеслось в голове. Хотелось… развеяться. А не стоять столбами друг напротив друга, не зная, что сказать ещё. Выдержке главы ордена Лань могли позавидовать небожители. Могло ли что-либо вообще в этом мире заставить его измениться в лице и забыть о впитавшихся под кожу правилах и запретах? Было ли что-то, способное поменять выражение этих красивых глаз? Миндзюэ хотел бы знать ответ на этот вопрос. Но не сегодня было для этого время. Впрочем, он задавал его себе и в прошлой жизни тоже, неоднократно. — Благодарю. Это было искренне. Он не желал вспоминать то прошлое, которое касалось тех моментов, когда его разум был до такой степени затемнен искажением ци, что он не помнил того, что творил. К счастью, оба дорогих ему человека остались живы, и теперь есть возможность вернуть им долг в новой жизни. — Я не захотел оставаться среди небожителей, — Миндзюэ сложил руки за спиной, словно опасаясь того, что не сдержится, и захочет снова коснуться ладони Сичэня. И так позволил себе уже дважды это сделать. – Хуайсану пригодится моя помощь в возрождении нашего ордена. Мне… в некотором роде теперь проще обращаться с Некрополем. Побуду немного гостем на почетном положении. Он понимал, конечно, что Лань Сичэню нужно время, чтобы осознать мысль о его возвращении. Но не мог просто развернуться и уйти. Для начала, это было бы невежливо. А во-вторых, он не хотел этого делать так быстро; может ли хватить каких-то двадцати минут после стольких лет, чтобы насмотреться? — Я попросил приготовить чай в беседке, — негромко произнес Миндзюэ, глядя, как ветер развевает темно-серую ткань у входа в павильон. – Который ты любишь. Приходи туда, если захочешь составить мне компанию. Сегодня или в любой другой день. Ворота Цинхэ Нэ всегда открыты для главы ордена Лань. Скорее всего, письмо Хуайсана выдернуло Сичэня из круговорота важных дел ордена. И он не имеет права его задерживать. Но оставляет возможность выбора: в любое время, когда Сичэнь захочет. Десять лет, это одновременно много и очень мало. В зависимости от того, как они проходят. — Нэ Хуайсану нужна помощь, но… — Лань Сичэнь взволнованно вскинул взгляд, едва услышав про Некрополь. Для бывшего главы ордена не могло быть никаких «но», если речь шла о его родном брате, даже если тот сам думал иначе. И… наверное, сейчас действительно не стоило волноваться. Уже не стоило. Но он просто не мог… хоть и улыбнулся снова, — Минцзюэ-сюн, тебе всё равно стоит быть осторожнее. Конечно же, глава Лань себе такого никогда не позволял. Даже когда не был главой, и хотелось себе позволить… чуть больше, чем положено правилами ордена, который он никогда не должен был посрамить. Но сейчас ситуацию можно счесть достаточно исключительной, чтобы… Просто сжать эти крепкие руки в своих ладонях, на несколько коротких мгновений, за которые их тепло всё равно успело отогреть вечно холодные пальцы. — Возможно, господин Нэ не откажется проводить своего гостя в беседку? Боюсь, я не найду дороги… Нет. Прямо сейчас уйти – нет. Наверное, все силы мира не оторвали бы ног Лань Сичэня от земли Нечистой Юдоли – сейчас. Сегодня. У него есть день… Может, два. Примерно столько и мог занять «важный разговор», ради которого он спешно покинул провинцию. Примерно, о таком сроке он и сообщал. Поэтому в беседку они тоже отправятся – сейчас. Уже отправились, и Лань Сичэнь помнил и не помнил это место одновременно. Многое стёрлось из памяти под гнётом проблем. Многое, что казалось не слишком значительным для его жизни как главы ордена. Но было ли это важно Лань Сичэню как человеку? Возможно, его глаза слишком долго были закрыты. И всё же, это было невероятно! Его дорогой друг, его старший брат снова с ним. И не в недостойном теле живого мертвеца, нет, его действительно благословили небеса. Не было никаких сомнений – Нэ Минцзюэ этого заслуживал. Приготовление чая всегда успокаивало. Лань Сичэнь и не думал, что этим займётся хозяин, так же, как и не думал, что тот попросит об этом слуг. Действительно – его любимый чай… Мельком он позволил себе ненадолго перехватить взгляд Минцзюэ и снова едва заметно ему улыбнуться. Его друг, его брат… О чём-то ином Лань Сичэнь запретил думать себе ещё давно, тогда, когда Нэ Минцзюэ был вынужден возглавить орден. До этого… могло быть время, но он не решался. После – этого времени у них уже не могло быть никогда. Лань Сичэнь смирился. Стоило ли быть осторожным тому, кто уже умер? Став небожителем, он обрел определенную уверенность в завтрашнем дне, которой не было у простого человека. Можно было позволить себе планировать на годы вперед, и это оказалось внезапно увлекательным занятием, на которое прежде никогда не хватало времени. Потому что раньше в ордене Нэ все жили так, что готовы были к смерти в любой момент. Но слова Лань Сичэня очень согрели. — Я буду осторожен, даю слово. О, в этот раз он действительно не собирался действовать столь необдуманно, как в прошлом. Совершенные ошибки и их искупление, все же, многому научили. Миндзюэ не ожидал, что Сичэнь согласится задержаться; в этих прочных и, казалось бы, вечных стенах надежда всегда была редкой гостьей. Привыкли полагаться на силу. — Это честь для меня: быть спутником главы Лань, — в голосе проскочила едва заметная искра, обозначившая двойственность фразы, но Миндзюэ уже шагал рядом с Сичэнем, впервые обращая внимание на то, как тени ложатся на каменные плиты, которыми были вымощены дорожки в Цинхэ Нэ. Беседка здесь была всего одна, и не удивительно, что Лань Сичэнь не помнил до нее дороги, потому что он никогда прежде в ней не был. Построенная еще отцом Миндзюэ, в те времена, когда ему нужно было чем-то радовать жену, а после и наложниц; она долго стояла в запустении. Сыновья не приводили в крепость женщин. Да, некоторые незначительные эпизоды в жизни старшего, конечно, были, но ни один из них не задел его души. Главной страстью всегда была и оставалась война. Гостей обычно принимали в главном павильоне. Но сейчас их никто не должен был потревожить, хоть бы и случайно, а потому Миндзюэ выбрал это место. Сам он был здесь последний раз совсем мальчишкой, когда была жива мать – с ней и сидел. К счастью, за прошедшие годы, благодаря стараниям Хуайсана, это место не заросло бурьяном и оставалось таким же ухоженным, как во времена, когда было построено. В чайной церемонии он, по-прежнему, совершенно не разбирался. Просто велел принести жаровню и все необходимое, полагая, что с остальным они как-нибудь разберутся, если достигнут этой точки пути. И было еще кое-что, что теперь должно было стать по-другому. Возможно, будучи предельно честным с врагами, он не всегда был настолько же искренен с собой, когда полагал, что его отношение к белоснежному мечу исключительно платоническое. — Радостно вернуться домой, зная, что найдешь не руины. И видеть твою улыбку. Когда-то Хуайсан потратил несколько недель на то, чтобы попытаться донести до него хотя бы основы политики комплиментов. Из этого, впрочем, ничего не вышло, Нэ Миндзюэ, как и прежде, как и всегда, выбирал откровение в лоб. — Последнее время у меня не было поводов для улыбок, — Лань Сичэнь разлил чай по пиалам, маленьким, настолько тонкой работы, что вряд ли в них можно было заподозрить руку одного из местных мастеров. В этих землях всё отличалось своей крайней основательностью и надёжностью, даже фарфор. – Я рад, что теперь этот повод появился снова. В этом не было ни капли лжи, Лань Сичэнь вообще не привык лгать и, до некоторых пор, полагал, что и не умел, но, как оказалось, мастерски мог обманывать сам себя, а следом, пусть и невольно, но и других. Они договорились не говорить о прошлом, но невозможно было не думать об этом… Хотя, наверное, возможно. Просто запретить себе думать, сосредоточившись на других вещах. Например, на том, что сейчас перед ним сидит бывший глава Нэ – живой. Именно это обстоятельство и не могло не вызывать улыбку на лице. — Глава Нэ, наверное, рад, — Сичэнь снова улыбнулся. – Он хорошо справляется. И ни разу не попросил помощи, хоть и знал, что может это сделать в любой момент. Ты зря за него переживал, Минцзюэ-сюн. Хотя… — Сичэнь усмехнулся, — как старший брат я понимаю тебя, невозможно не переживать. И переживания эти… — хотелось сказать «только начинаются», но также хотелось отметить, что «уже закончились». Спокойная жизнь, насколько это было возможно в их мире, всё, что желал он для Ванцзи. Они все прошли слишком длинный путь от мальчишек, собирающих гусениц на тренировочной площадке, чтобы выпустить их в лесу, до тех, кем являлись сейчас. Слишком длинный, как на таком пути не потерять себя? Вкус любимого чая, наверное, и было тем, что полностью и бесповоротно возвращало в реальность. Хотелось… кричать. Петь. Прыгать. Делать тысячу вещей, которые обычно могут позволить себе только дети, выражая чувство охватившего их счастья. Ни одну из этих вещей не мог себе позволить сделать глава ордена, кроме, пожалуй, одной… — Господин Нэ позволит своему гостю сыграть? У Минцзюэ были сложные отношения с музыкой, насколько помнил Сичэнь, но выразить охватившие его чувства казалось настолько жизненно необходимым, что Лебин готова была зазвучать без его участия, лишь ощутив настроение своего хозяина. Он не знал, как выразить всё, что он чувствует, по-другому и более точно. Не было таких слов, что подошли бы сейчас. Не было таких прикосновений. Резной белый нефрит казался тёплым под его пальцами, охваченный лёгким сиянием духовной энергии. Лань Сичэнь задумчиво огладил гладко выточенную флейту, расправил тяжёлую шёлковую кисть на конце. И снова вопросительно посмотрел на Нэ Минцзюэ. Миндзюэ вовсе не умел улыбаться. Никто не мог бы сказать, что когда-либо слышал, как глава Нэ смеется. Последний раз он это делал, кажется, незадолго до смерти отца. Были ли с тех пор у него поводы для радости? Он не знал. Не задумывался на этот счет. В прошлой жизни он не сказал многого из того, что стоило бы озвучить, но в этой не собирался повторять этих заблуждений. Впрочем, торопиться тоже не стоило. На Небесах прошло достаточно времени, потраченного на переосмысление собственных поступков и мыслей. Когда Лань Сичэнь заговорил о Хуайсане, на лице старшего брата Нэ появилось выражение нескрываемой гордости. — Он отлично справляется. У ордена Нэ достойный новый глава. Спасибо, что присматривал за ним. Миндзюэ не сомневался в том, что глава ордена Лань никогда не оставил бы его младшего без поддержки, в случае возникновения в том необходимости. Но разговор о Хуайсане неизбежно приводил их к обсуждению тех действий, что стали причиной и следствием, а потому надо было сменить тему. Не сильно деликатно, но все же: — Я слышал, твоя семья стала больше. Прими мои искренние поздравления. Когда, рассказывая о событиях в мире людей, пропущенных старшим братом по весьма уважительной причине, Хуайсан упомянул про свадьбу в ордене Лань, Миндзюэ на несколько мгновений ощутил странное яростное чувство — смесь изумления и злости, незнакомое и очень яркое; но оно развеялось дымом, стоило прозвучать именам супругов. Признаться, во времена Аннигиляции Солнца, ему было вовсе не до пустых слухов, блуждающих по ветру, вместе с огнем и пеплом. И теперь некоторые новости были воистину… удивительны. Времена менялись и, похоже, в лучшую сторону. Музыка. Теперь он очень хорошо знал, в чем была причина такого быстрого помешательства. Только двое людей играли для него в прошлом. Одного из них он надеялся никогда более не встретить, второй же сейчас сидел напротив. И по-прежнему оставался тем белоснежным лучом света, способным разорвать любую тьму, как падающий с небес меч. — Сыграй. Люблю слушать, как ты играешь. Этого он прежде тоже никогда не произносил вслух. Возможно, зря. Но правду говорить всегда легко, она, как музыка, льется с губ сама. Между ними сейчас лежало расстояние примерно в два чи. И, по сравнению со смертью, оно было просто ничтожно. — Благодарю. Мы все… искренне рады. Ну да, особенно был рад дядя такому расширению семьи. Всё оказалось, конечно, лучше, чем вообще можно было предполагать, только Лань Сичэнь не был уверен, что предполагать такое не запрещено правилами ордена, но… не стоило делать это событие достоянием широкой общественности. Чему они все точно были рады – Ванцзи, наконец, обрёл своё счастье. Даже если это «счастье»… хм, могло быть и получше, по мнению некоторых родственников. — То, что до сих пор кто-то может позволить себе… — нет, не так, — что до сих пор в этом мире остаётся место любви – поистине прекрасно. Хотелось бы верить, что это знак того, что наступают лучшие времена. Все заслужили хотя бы передышку. Конечно, нельзя было забыть ни о донесениях со всех окраин земель, ни о том, что рассказал орден Аншань Ли, ни о том, что снова начинали говорить – нависает новая угроза… День. Всего лишь день не думать об этом. Не думать ни о чём. Действительно поверить в то, что теперь всё будет хорошо, не может не быть, раз можно победить даже саму смерть. Наверное, на словах Нэ Минцзюэ о том, что ему нравится, как играет Сичэнь, тому не удалось сдержать лёгкого удивления. Иногда он всерьёз полагал, что дорогой друг терпит его игру исключительно из вежливости, потому что это время можно было потратить на что-то более полезное… На прорабатывание очередной тактики или построения отряда, например. Но Лань Сичэнь нечастно играл ему… просто так. Лишь во дни юности. Если бы он знал, что случится дальше… Но вряд ли Минцзюэ понял, что начальные робкие ноты незамысловатой мелодии были фальшивыми. А ведь он играл её уже когда-то, очень давно, и вряд ли Нэ Минцзюэ, едва ставший главой ордена тогда, её запомнил. Вряд ли он вообще что-то слышал тогда, и как облегчить тот груз ответственности и горя, что лёг на его плечи, Лань Сичэнь не знал. Тогда в мелодии звучала грусть от несбывшегося. Сейчас же хотелось вплести в неё ноты надежды. Мелодия закончилась так же плавно и тихо, как и началась, и Лань Сичэнь облизнул губы, опуская Лебин. — Кажется, чай уже остыл… — сказал он, потому что казалось, что стоило хоть что-то сказать. – Я заварю новый. С одной стороны, Нэ Миндзюэ, как и многие, считал Вэй Усяня крайне неоднозначным «подарком» любому ордену. С другой стороны, его это совершенно никоим образом не касалось до тех пор, пока тот не пытался жениться на Хуайсане. Ну и, как бы там ни было, раз Лань Сичэнь рад за своего брата, значит, всё хорошо. Этого знания было более, чем достаточно. Удивляло лишь то, что младший из братьев умудрился пробить кажущуюся незыблемой стену запретов ордена Лань. Нэ Миндзюэ остро взглянул на Сичэня. Тот, словно озвучил его собственные мысли, только обернув их в правильные и подходящие слова, которых у самого бывшего главы Нэ никогда не находилось. Сам он этого определения эмоций и вовсе не произносил вслух никогда в своей жизни. — Наверное, ты прав. Мелодия казалась знакомой, но он не смог бы сказать наверняка, что узнал ее. Музыка, как и любое искусство, кроме военного, была очень далека от Нэ Миндзюэ. Но ему нравилось наблюдать за Сичэнем, касались ли его пальцы белой флейты или струн гуциня. Поднявшись из-за стола, он сделал несколько шагов по беседке, вслушиваясь в звучание нот, отражающееся от стен цитадели и поднимающееся вверх над реющими знаменами. И, когда мелодия смолкла, остановился рядом с Сичэнем, опуская ладонь ему на плечо. — Спасибо. И пусть он не мог понять многого из того, что вкладывалось в музыку, но он не мог не ценить, что сейчас глава ордена Лань играл только для него одного. Не ради исцеления или успокоения ци. Просто для него. Темный взгляд скользнул по губам Сичэня, задержавшись на них чуть дольше, чем следовало бы. Миндзюэ коротко откашлялся и вернулся на прежнее место, опускаясь за стол напротив своего гостя. — Да, время для нового чая. Что бы это ни значило. 2-й год правления Ин Чжэна, 38 год 60-летнего цикла, середина января Около месяца прошло с тех пор, как глава ордена Лань посещал Цинхэ Нэ. За это время не случилось ничего особо непредвиденного, не считая странных донесений с северных границ. Не то, чтобы они были тревожащими, но требовали к себе внимания. Даже в самое мирное время расслабляться не стоило. Холода приносили с собой чуть больше проблем для людей. И если вмешиваться в войны было нельзя, то немного помогать не возбранялось. К тому же, это был хороший повод снова увидеть одного из тех двоих, ради кого он вообще вернулся в старый мир. Мир, который, тем не менее, был всё так же хорош, и умел удивлять. Миндзюэ прибыл на северную заставу Цинхэ Нэ после полудня. Один, без сопровождения, как бы Хуайсан не настаивал. В самом деле, после воскрешения с него пытались сдувать пылинки, и это некоторым образом… раздражало. Проведя смотр гарнизона, Миндзюэ остался доволен. Выдал несколько распоряжений относительно передислокации старых смотровых вышек, а так и придраться было не к чему. Всё работало, как часы, а он отлично знал и верил в правило: работает – ничего не меняй. Слухи, добравшиеся до этих границ, были немного иными: будто не просто пропадали люди, а совершались кровавые жертвы. Не иначе, как без демонов тут не обошлось. Орден нуждался в новом влиянии крепкого хозяйственника, который точно знает, как прокормить, торговать и где выгоднее это делать. В этом плане было, на кого положиться. А вот странные события привлекали внимание многих. И вполне очевидным казалось приглашение для совместного расследования непонятных инцидентов. Чтобы потом не говорили, что орден Нэ единолично хозяйничает на нейтральных землях. Миндзюэ ждал Лань Сичэня, заняв место на одной из сторожевых башен, с которой открывался прекрасный обзор на многие сутки пути. Северные границы продолжали тревожить вестями, хотя по-прежнему не попадалось среди них ничего чересчур уж выдающегося, словно бы кто-то специально выдерживал негласную норму происшествий, не вызывая чрезмерных подозрений, но и не привлекая повышенного внимания… А может, это всего лишь разыгрывалась паранойя. В любом случае, мир неуловимо менялся, и не только из-за странных происшествий. Конечно, об этом не говорили вслух, по крайней мере, громко, но не отметить, что и глава Лань изменился, теперь куда более напоминая себя прежнего, тоже не могли. Конечно, он не считал необходимым комментировать всё это. А вот оказать посильную помощь союзникам – это было необходимо. Хотя бы для того, чтобы показать, что эти союзы действительно существуют, и заклинатели заняты не только самосовершенствованием, но и более приземлёнными и полезными с точки зрения обычных людей делами. Тем более, что ситуация действительно, даже на беглый взгляд, вызывала слишком много вопросов. Сначала запрашивают помощь, потом от неё отказываются (даже если предложить совершенно бесплатно, что не могло не служить весомым аргументом для крестьян), сначала люди пропадают, потом не пропадают, а затем и вовсе всплывают слухи о жертвоприношениях… Донесения были похожи друг на друга как близнецы братья, и разнились, словно вообще не родственники. И всё это одновременно. К тому же, был ещё один повод, чтобы заинтересоваться делом лично, а не посылать, пусть и самых лучших, но всё же других заклинателей ордена. — Такое ощущение, что на заставе ожидают визит самого Императора, не иначе, — Лань Сичэню сразу же сообщили, что его ждут, едва он успел прибыть на место. Орден Цинхэ Нэ всегда отличался особой дисциплиной, но сейчас… они будто решили превзойти самих себя, и нетрудно было догадаться, почему, и кто, чтобы ожидание не прошло впустую, решил заняться смотром. — Минцзюэ-сюн, — Сичэнь коротко склонился, — позволь не тратить много времени на приветствия, потому что новости, которые я получил… тревожные. Он уже написал после их первой встречи почти подробное письмо (что только можно было указать в письме) по поводу ордена Аньшань Ли, их запросов и проблем… почти сходных. Что-то пробуждало духов в горах, именно в северных районах. Хотелось верить, что здесь всё не настолько сложно окажется… хотелось верить. С другой стороны, если готовиться к худшему, больше шансов, что всё окажется не так уж и плохо. Северная застава действительно выглядела так, словно готовилась принять участие в величайшем соревновании всех времен по идеальному внешнему виду. Стражи казались каменными статуями, замершими по периметру ровно так, чтобы обзор каждого совпадал до последнего цуня. Оружие наполировано и блестит. И даже знамена, кажется, реют по ветру строго в указанном направлении. Возможно, не все были так уж рады возвращению прежнего главы. Но его рука сразу чувствовалась повсюду. Здесь он чувствовал себя на своем месте. Не мешал Хуайсану и при этом не сидел без дела. — Сичэнь, — Миндзюэ поспешил навстречу старому другу, широкими шагами пересекая каменную площадку, на которой не осталось шанса прорасти ни единой травинке. Камни ловили отблески зимнего солнца. Пошел бы снег прямо сейчас, наверное, растаял бы еще в воздухе, потому что рядом с аурой старшего из братьев Нэ холодно быть не могло, он всегда был сам – огненная ярость. Изменялся лишь вектор. — Оставим праздные разговоры, — указав на двери во внутренний павильон, Миндзюэ кивнул и пропустил гостя вперед, сделав знак своим людям, чтобы принесли все необходимое и не беспокоили их. – До Цинхэ тоже донеслись отголоски странных событий. Я полагаю, нам есть, что обсудить. Тяжелые двери закрылись у них за спинами, тайны здесь хранились хорошо, монолитно. Иногда даже слишком, как для живых людей. — Не люблю использовать такой источник информации, как слухи, но слишком много схожих рассказов начинают наводить панику на ближайшие деревни. Простым людям много ли надо для страха? Особенно, если причину нельзя увидеть, она лишь передается из уст в уста пугающими подробностями… которыми, зачастую, обрастает по ходу дела. Миндзюэ, конечно, мог отправиться в соседнюю деревню лично с целью выбивания толковой информации, но некоторый уже сложившийся жизненный опыт подсказывал ему, что в данном случае силовой прием не будет особенно успешен. Тут следовало действовать тоньше и аккуратнее, человеку с большим терпением. — Пожалуй, я расскажу, что мне удалось выяснить, — Лань Сичэнь позволил себе вздохнуть, когда за ними закрылись двери. Невозмутимость и несгибаемость изображать было необязательно. – Сначала в орден пришло прошение о помощи, написанное группой крестьян во главе с деревенским старостой, о том, что пропало несколько девушек, ушедших в горы, якобы чтобы принести дары местному божеству, обещающему удачный брак, обратно они не вернулись, а в лесах слышали крики и нашли ленту одной из девушек, в крови. Обычно с такими рассказами обращались устно, к ближайшим заклинателям, суетясь и торопясь, и не составляли подробное длинное письмо. Но не проверить было нельзя, поэтому небольшой отряд адептов отправился в указанную деревню, где тот же самый староста заявил, что помощь не требуется, девушек убил скрывающийся в горах преступник, хоть и ужасный, но самый обычный человек, который был пойман и наказан. Всё это Сичэнь и рассказал Минцзюэ, заодно передав письмо, которое захватил с собой. — Наверное, ваши адепты тоже столкнулись с этим. Исчезают люди, помощь сначала требуется, затем не требуется. Слухов множество, но только лишь слухи, однако, если бы мы их не проверяли, многое было бы упущено… Не думаю, что этот раз – исключение. Не было причин так думать, тем более – махнуть рукой. Сичэнь невольно скомкал в пальцах жёсткий край верхнего одеяния. — Последний раз о помощи наших адептов попросили не так давно, но когда Лань Цзинъи попытался расспросить жителей деревни как следует, его буквально вытолкали за ворота… По их словам, но у меня нет причин им не верить. Он бывает несдержан, но никогда – настолько. Все присутствующие отметили, что переход настроения крестьян от вполне добродушного до вспышки злости был слишком уж резким… Никакого влияния извне на их сознание обнаружить не удалось. Лань Сичэнь достал ещё один свиток – подробный отчёт о произошедшем за подписью участвовавших адептов ордена. — Здесь дословно описаны те вопросы, которые они задавали жителям. В соседней же деревне в таверне рассказали о том, что в горном районе давно происходит неладное. На самом деле, земля слишком полнилась слухами и страхами, а наследие того же Старейшины Илина ещё не было забыть, и «что-то происходило» практически везде. Люди передавали из уст в уста небылицы одну страшнее другой, но не всегда это оставалось пустыми толками. — Не думаю, — он протянул свиток Нэ Минцзюэ, — что эта целая деревня колдунов и ведьм, как утверждал хозяин таверны, и после их визита у него скисает вино… Но простые пропажи в их словах превратились в кровавые жертвоприношения, а последняя пропавшая девушка, которая якобы просто сбежала из дома, на самом деле была обращена в демона. Можно посмеяться, но, к сожалению, мы все прекрасно знаем, что это могут быть не досужие сплетни. Просто взгляни, думаю, тебе тоже покажется любопытным это. И вызывающим ещё больше вопросов. Фраза, которую произнёс Лань Цзинъи, и которая вызвала такую яростную реакцию, действительно была безобидной. Адепты, в принципе, уже собирались уходить и просто поинтересовались, к какому празднику в деревне готовятся люди. Все официальные вступительные мероприятия при Миндзюэ можно было оставлять за дверьми без каких-либо колебаний. Он и сам придерживался действующих правил далеко не всегда, особенно – в военное время. Пусть сейчас оно не было таковым, но главу ордена Лань сегодня привели на заставу Цинхэ вовсе не вопросы землеустройства. А значит, можно было считать, что неспокойная ситуация требует отказа от лишней траты времени. Взяв письмо, он внимательно выслушал Сичэня и кивнул: всё, сейчас им рассказанное, практически один в один совпадало с тем, что происходило в Цинхэ в последнее время. Просьба о помощи и – резкий отказ от нее же. Словно кто-то по рукам палкой стукнул, чтобы не лезли, куда не надо. А вот подробный отчет от Лань Цзинъи добавлял еще немного информации к уже имеющейся, правда, яснее она от этого не стала. Смеяться он не стал. Тот, кто однажды уже был лютым мертвецом, не станет относиться к подобным слухам с хоть каким-либо оттенком веселья. Взяв свиток, Миндзюэ пробежался по нему взглядом и нахмурился. — Ты прав, всё это не похоже на ерунду, которой не стоит уделить внимание. Праздник… и жертвоприношение, уже складываются в некоторую общую картину. Здесь, безусловно, требуется непосредственное вмешательство. Нужно отправиться туда и разобраться на месте. Их-то, конечно, за ворота не вытолкают. Хотя бы потому, что тогда он положит половину деревни. Но план должен был выглядеть несколько иначе. — Если они действительно приносят жертвы… важно разузнать, кому именно. Начиная с нескольких деревень, эта дрянь может распространиться и стать действительно неприятной угрозой на наших землях. С которой лучше всего покончить до того, пока опасность не стала реальной. Ты говоришь, что на селян не оказывалось магического давления… но кто мешает их просто запугать? Без применения каких-либо особых техник. Страх – не менее сильное оружие против простых крестьян, им достаточно пообещать, что урожай не взойдет, а дочери не выйдут замуж, и они уже готовы приносить в жертву ближнего, ради своей счастливой жизни. — Можно десять раз поразмыслить, а можно один раз увидеть и размышлять уже над тем, что открылось собственным глазам. Но, боюсь, если в эту деревню ещё раз отправить заклинателей, крестьяне тех встретят вилами… Конечно, с простыми людьми легко справиться, но именно это-то и может потом вызвать недовольство других. Что снова переходят черту и выказывают своё превосходство. А от простых людей зависело многое. Далеко не все из заклинателей были столь совершенны, чтобы жить в уединении в горах, одеваясь в порывы ветра и питаясь утренней росой, как говорилось в сказаниях… Многие более слабые кланы вообще больше походили на обычную вполне земную аристократию. Земную во всех смыслах. И именно они вызывали наибольшее удовольствие, а учитывая, что не упускали момента подчеркнуть покровительство великих орденов… — Надо расспросить так, чтобы рассказ того стоил. Конечно, ситуация не выглядит той, о которой хвастают в чайных домах, но… — Лань Сичэнь задумчиво скомкал пальцами рукав. Что может развязать язык? Немного выпивки да интересная компания, это известно и заклинателям, и заклинателям из Гусу, и было известно задолго до того, как порог обители переступила нога Вэй Усяня в самый первый раз. Тем не менее, подобные методы достойными не казались, можно ли использовать информацию, добытую нечестным, унизительным путём? Сам Лань Сичэнь считал, что если от этого напрямую зависят жизни других людей… Иногда можно и поступиться принципами. Совсем немного, исключительно для пользы дела. Но разве можно кого-то подвергать риску снова, после того, как вырисовывалась ситуация всё более и более запутанная и сложная? — Минцзюэ-сюн, почему бы нам самим не проверить, что происходит в этой деревне? Но только… — он окинул своего собеседника задумчивым взглядом, оценил праведно-возмущённое выражение лица, поблёскивающую рукоять сабли за плечом и общий воинственный вид. – Так, чтобы не вызвать при этом лишних подозрений. В конце концов, идея казалась дикой, но почему нет? Заклинатели сколько угодно могут бегать от двора к двору, им ничего не расскажут. Но ничего и не сделают. А вот простой путник мог бы узнать и услышать чуть больше… Хотя бы потому, что при нём не будет меча, резко убавляющего желание сплетничать. — Поэтому нам придётся замаскироваться. Понимаю, это может показаться недостойным воина, но… — Лань Сичэнь развёл руками. Идея была сомнительной. А ещё хуже – откровенно, вопиюще мальчишеской. Не было еще такого случая в их общей истории, чтобы Нэ Миндзюэ не прислушался к мнению Лань Сичэня. Это вообще был единственный человек, способный повлиять на категоричные и жесткие решения бывшего главы ордена. Даже младший брат не обладал подобным влиянием на старшего и, возможно, дело тут было не только в успокоительных техниках. Миндзюэ знал, что ум и стратегический талант давнего друга подскажет менее радикальное решение этого вопроса, чем мог бы предложить он сам. В конце концов, всегда есть способы допросить и мертвых. Но… Замаскироваться? Спрятать саблю, сделав вид, что он – простой человек? Прийти в город, словно бы безоружным? Сама мысль об этом была одновременно и кощунственной и – неожиданно открывающей новые перспективы. Предложи подобное кто-то другой, и он бы получил немедленный отказ. Вскинув бровь, Миндзюэ несколько мгновений смотрел на Лань Сичэня, повторяя себе, что он не ослышался. Ему только что предложили отправиться вдвоем в ближайшую деревню под личинами простых смертных. И провести там какое-то время. Вдвоем, без свиты из адептов, сотен правил и внимательных взглядов. — Я всегда восхищался твоим умением найти золотую середину при принятий решений, — он коротко усмехнулся и кивнул. – И буду рад снова сражаться плечом к плечу. Хорошо, так и поступим. То, что сражаться им все равно придется, он не сомневался ни на мгновение. Сколько бы времени они не провели под масками простых людей, рано или поздно придется открыться, потому что недооценивать врага не стоит. Особенно, когда ты про этого врага ровным счетом ничего не знаешь, кроме странных и нелепых слухов. — Я предупрежу своих людей, чтобы продолжали создавать полное ощущение нашего присутствия на северной заставе. Никто не должен сомневаться в том, что мы остались здесь. Скрываться Лань Сичэню уже приходилось, и тогда тоже пришлось некоторыми принципами пренебречь, в том числе – одеяниями ордена, по которым опознать его легче лёгкого в первую голову. Хоть это и ощущалось неправильным… Ленту он не снял, просто закрыв её волосами и шляпой и повязав так, чтобы она не бросалась в глаза. Выглядело… убедительно. Даже в чём-то, признаться, интересно. Небожители могли скрывать своё присутствие на земле и выдавать себя за простых смертных, и хотелось надеяться, что умения Нэ Минцзюэ хватит на двоих. Если не считать роста и выправки, то их обоих можно было принять за путников, особенно с мешками за плечами, но не из тех, на которых невозможно не обратить внимание. Деревенские жители обычно подозрительны и знают всех наперечёт, но в этих поселениях путникам не слишком удивлялись, так как гора в нескольких десятках ли от деревень считалась священной, и туда часто ходили в надежде обрести милость. Они подошли к воротам ближе к вечеру, и от ворот как раз недалеко было до той таверны, где Лань Цзинъи с прочими заклинателями услышал самое большое количество слухов. Раз уж местные жители здесь говорливее, чем в той деревне, что вызывает наибольшие опасения, почему бы не начать с них? На них смотрели, но не особо, и не с таким любопытством, как можно было ожидать, разве что на Минцзюэ – людей такого роста и телосложения, и правда, можно было встретить нечасто. Два бывших воина из армии местного управляющего от лица Императора, принёсшие обет проделать весь путь до священной горы без оружия в руках, во искупление всех тех убийств, что им пришлось совершить на службе, хотя бы и во имя долга. Неудивительно, ведь на горе, по поверью, обитала богиня, «чья доброта и всепрощение расцветают, словно первые цветы средь снегов, призывая лютые морозы к миру». Даже наёмники и бандиты раздумывали, а не совершить ли паломничество и не попросить ли богиню списать хотя бы часть преступлений, чтобы посмертный суд оказался легче. Впрочем, историю эту стоило рассказывать только если спросят, а пока что никто ничего не спросил у них, быстро вернувшись к своим разговорам и вину, кроме мальчишки из обслуги, который поинтересовался, что принести, и порадовался, что гостям повезло найти себе место в такое время – обычно людей набито как рыбы в бочке. — Что изволят господа? – мальчишка переводил взгляд за одного на другого, выражая полнейшую готовность сорваться потом с места и принести заказанное, даже палочку поджечь не успеешь, а Сичэнь понятия не имел, что изволят господа в такой ситуации, поэтому его взгляд, почти такой же вопросительный, тоже сместился в сторону Нэ Минцзюэ. Заклинание изменения внешности Миндзюэ, конечно, использовал на них обоих, хотя к подобному вот ему приходилось обращаться впервые. Люди видели перед собой высокого широкоплечего мужчину, закутанного в неприметный серый плащ с капюшоном, полностью скрывающим голову и лицо. Бася же теперь была вовсе невидимой для простого взгляда. Странно, может быть, но он чувствовал себя несколько в долгу перед оружием за подобное представление. В таверне они заняли достаточно неплохой стол, и, конечно, Миндзюэ не преминул будто бы неверяще поинтересоваться у мальчишки: раз такая редкость, что же случилось, они не настолько удачливы с компаньоном, иначе не оказались бы здесь в поисках благословения богини. — Принеси вина, — ленивым и спокойным тоном человека, который является завсегдатаем подобных заведений, произнес Миндзюе. – И ваше фирменное, мне и моему приятелю. Мы идем издалека, устали и желаем отдохнуть. Вообще, он несколько сомневался, что Лань Сичэнь часто бывает в подобных местах, а вот для ордена Нэ они не являлись ничем удивительным. — Ну, и пока готовят… расскажи что-нибудь. Чем живут эти места? Истории всегда были частью заказа в любой таверне. За них мальчишка мог получить свою мелочь на чай – если гостям понравится байка и они останутся довольны; или не получить. Не было ничего сложного в том, чтобы изображать из себя простого вояку, не обремененного правилами этикета, и Миндзюэ мысленно сочувственно улыбнулся, потому что его другу явно было в этой ситуации куда сложнее, чем ему. Просто ввиду того, что идеальное следование правилам не позволяло опуститься на одну планку с простыми людьми. И все вышеперечисленное не мешало Миндзюэ любоваться непривычным образом Сичэня, в котором он его еще никогда прежде не видел. Лань Сичэнь не был против вина и любого блюда, которое бы ни выбрал Нэ Минцзюэ, тем более что изображали они совершенно непритязательных к быту воинов, которые уж точно не имели ничего против мяса и, особенно, вина. Мальчишка быстро вернулся с вином, разлив его по совершенно крошечным пиалкам, и сообщил, что такое везение, хоть и редко, но сейчас случается почти каждый день – эти столы обычно занимали глава соседней деревни с его подручными, а сейчас им некогда, сейчас к чему-то готовятся, к ярмарке, наверное, надо бы сходить посмотреть, да и гостям поглядеть он очень советует, почему бы не остановиться, как раз и комнаты свободные тоже есть, самые лучшие, причём… — Благодарим за такой подробный рассказ, — губы вновь ощутили терпкость вина, такую незнакомую ранее и слишком знакомую за то время, что он… кхм, отдыхал, временно отойдя от клановых дел. – Но хотелось бы знать, а что за праздник? В пути постоянно об этом слышим. Ситуация позволяла усесться расслабленно, делая вид, что пьёт – медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Не стоило в таких местах сидеть, будто кол проглотил, тем более, учитывая их внешний вид. Да и то, что было строго запрещено в Облачных Глубинах… ради необходимости на ночной охоте могло быть принесено в благую жертву. К тому же, ничего такого они и не делали. — Да у них каждый год ярмарка, посвящённая духам леса, много поделок, которые их изображают, страшные – жуть! – с восторгом отозвался мальчишка, старательно разливая ещё вина, — детям очень нравятся. Говорят, поглощают все плохие эмоции, и ребёнок просто золото становится, я всем своим младшим братьям и сёстрам в прошлом году купил… По всему выходило, что праздник, о котором слышал Лань Цзинъи, и эта ярмарка в честь каких-то духов леса – одно и то же. Событие, ради которого можно было даже пропустить обед в лучшей таверне соседней деревни… Мальчишка всё продолжал. О том, что много там интересного, все стремятся попасть на ярмарку, потом проходят обряды и ритуалы в лесу, в местном храме… Обычно в дар приносились особым образом замороженные в снежных ямах в горах персики, которые за это время умудрялись стать священными. Вот, как раз на днях должны пойти с песнями, танцами и почестями их выкапывать… Лань Сичэнь переглянулся с Нэ Минцзюэ. Священные замороженные персики, конечно, были крайне важной деталью… Но, может, и сливы, если персиков выдался неурожай. Однако, небольшой кусочек серебра мальчишка, всё же, заслужил. И как все удачно складывалось на первый невооруженный взгляд: и хорошие места за столами в таверне, и лучшие комнаты в гостинице, будто нарочно поджидавшие совершенно обычных гостей, волею судьбы проходящих мимо. Но паранойя Миндзюэ уже разворачивала первую линию фронта и устанавливала на ней катапульты. Не бывает столько случайных совпадений. Ощущение, что их заманивают в ловушку казалось более реальным с каждой фразой паренька, но – ведь именно за этим они сюда и направились. Миндзюэ не делал вид, что пьет – он именно пил, неспешно, но до конца. Ему даже очень большая доза алкоголя и прежде была нипочем, а сейчас, с новыми, божественными способностями, было подозрение, что и вовсе осядет лишь ощущением винограда на губах. Страшные духи леса, значит… что ж, пока что все неплохо складывалось в цельную картину. Кроме выкапывания персиков из могил, разве что. Но тут можно было сделать скидку на возраст рассказчика. — Почему бы нам действительно не остаться и не взглянуть на эту ярмарку? – будто бы сомневаясь, колеблясь, обратился он к Лань Сичэню. – После стольких дней пути подобное развлечение не будет лишним. Разве, могли простые люди, путь и воины, не заинтересоваться таким удачным стечением обстоятельств! Да тут все, словно бы, специально ради них и происходило. Еще и на праздник попасть получится, пришли в самое нужное время. «Как много совпадений». Отдав должное принесенным кушаньям, Миндзюэ кивнул мальчишке: — Скажи хозяину, мы берем эти комнаты. Вопрос цены значения не имел, война всегда платит щедро. Всё же, если посмотреть на ситуацию отвлеченно, это было похожее на неплохое совместное приключение, с приятной долей риска и горизонтом необъявленных возможностей. Часто ли себе подобное мог позволить Лань Сичэнь? Позволял ли себе вот так оставлять орден бывший глава Нэ? В какую бы ловушку они сейчас не ввязывались, это становилось необходимым звеном к чему-то большему. — А ещё, — с самым заговорщическим видом сообщил мальчишка, — храмовые танцовщицы и певицы тоже будут участвовать в празднике и развлекать гостей. Поганец не удержался от того, чтобы подмигнуть, точно веря, что двух усталых воинов сие весенние развлечения, на которые так усиленно намекал его заблестевший взгляд, крайне заинтересуют. Пришлось расстаться с ещё одним кусочком серебра, чтобы дать понять – воины точно заинтересовались, и у них появился действительно веский повод остаться и… отдохнуть. Не то, что гуляния по ярмарке и рытьё в товарах, всё же, это было более присуще женщинам. К сожалению, комнаты находились в разных концах длинного решётчатого коридора на втором этаже, но были чистыми, не такими уж тесными, как можно было подумать, и, наверное, всё же стоили своих денег. Получив ещё несколько комментариев от мальчишки, который провожал их до дверей, что более прочих славится своей красотой и манерами, лучше всех поёт, танцует, рассказывает стихи, знает историю деревни и праздника некая юная девица по имени Мэй Ляньхуа, они, наконец, остались одни, и зашли в ближайшую из снятых ими комнат, чтобы обсудить всё, что удалось узнать. Для надёжности Лань Сичэнь наложил купол тишины, потому что… Мало ли здесь любопытных мальчишек и не только. Чужаки всегда привлекают внимание, особенно – чужаки при деньгах, а на деньги они сегодня не поскупились. — Знаешь, Минцзюэ-сюн, если эту обстановку кто-то сочтёт неподозрительной, значит, я совсем не смыслю… Совершенно ничего и ни в чём. Но не кажется ли тебе, что она… чересчур подозрительна? – Сичэнь снял шляпу, вешая её на деревянный колышек, закреплённый кое-как, но обещавший выдержать не слишком много вещей. – Хочешь что-то спрятать, стоит держать это на поверхности. Тем не менее… В голове всё как-то неуловимым образом мешалось. Стоило разобраться в этом клубке, у них было несколько нитей, за которые можно потянуть, но не все они приведут к нужному результату… А выбирать стоило. — Мы можем просто дождаться ярмарки, а днём невзначай расспросить местных жителей. Мы можем пробраться в деревню сами, ближе к ночи, и обследовать… например, храм. Если удастся – войти внутрь, не вызывая подозрений. На тот случай, если это невозможно будет сделать тайно. Или… хм, обратиться к этой госпоже, Мэй Ляньхуа. Может, она действительно знает что-то интересное. Но… сам понимаешь, наверняка, — Сичэнь откашлялся, — такие визиты тоже лучше совершать ближе к вечеру. Если честно, я… не уверен, когда это делать уместно. Миндзюэ очень старался придать своему лицу хоть сколько-то заинтересованное выражение, когда речь зашла о местных красавицах. Танцовщицы для него всегда были лишь приложением к победному пиру – после удачного военного похода. И являлись таким же его элементом, как вино. Не вспоминаешь же потом, из какого кувшина его пил. Но обычный воин, конечно, должен был несколько вдохновиться данным рассказом, поэтому Миндзюэ понимающе покивал, сделав вид, что уже несколько пьян – и это было бы неудивительно, учитывая количество вина, которое со стола уже пропало. Но стоило мальчишке исчезнуть из поля зрения, а дверям закрыться, как все намеки на хмель испарились. Прислонившись плечом к стене, Миндзюэ скрестил руки на груди, прислушиваясь к затихающим шагам слишком уж расторопного, по его мнению, слуги. Перевел взгляд на Лань Сичэня. — Мне кажется, что она слишком хороша, чтобы звучать правдиво, — ответил он. – Двое обычных воинов заходят в трактир, и удивительным образом на них спускается, буквально, благословение всех богов, волшебные удачливые совпадения и не хватает только мешка с золотом под половицей одной из комнат с дарственной на нужное имя. По-хорошему, он взял бы мальчишку за шкирятник и вытряс бы из него правдивую информацию, возможно, вместе с духом, но это точно спугнет более крупную рыбу, а потому пока что приходилось довольствоваться имеющейся в наличии информацией. — Я не стал бы тратить ночь на сон. Это неплохая возможность исследовать происходящее в городе, — Миндзюэ кивнул в сторону окна. – Дождемся, пока все заснут, и пройдем крышами. Ночь будет достаточно темной, чтобы не прибегать к дополнительным мерам маскировки. Что до визита к… госпоже… Он приподнял бровь, с легким интересом изучая покашливающего Сичэня. — …уместен к вечеру, если планируешь остаться до утра. В противном случае, госпожу можно скомпрометировать. Вдруг, она достойная женщина? В последнем он очень сильно сомневался, поскольку был прекрасно осведомлен о характере услуг, предоставляемых танцовщицами в подобных заведениях, но решил не развивать тему. — На самом деле… — Лань Сичэнь был задумчив, потому что, наверное, не должен был произносить такие вещи. Не только вслух, но и мысленно, а желательно, даже не подозревать о таком. – Мальчишка, может, и болтлив, может, и преследовал какие-то свои цели, помимо желания заработать, но, если вдруг двух путников застанут посреди ночи на улице после такого громкого восхваления особых… талантов и умений одной весенней госпожи, то никто и не увидится. Даже если они будут идти, озираясь и оглядываясь, явно показывая, чтобы их не заметили – по подобным заведениям мало кто ходит смело и открыто. Сичэнь присел на узкую деревянную кровать, оказавшуюся достаточно жёсткой, к тому же. Поправил рукава и волосы, проверил, чтобы лента не сбилась шляпой. Конечно же, никто и не думал, что этой ночью они оба проспят, а завтра, как ни в чём не бывало, отправятся в путь. — Это может быть ловушкой, Минцзюэ-сюн. Но… ты не думал, что это может быть и своеобразной просьбой о помощи? О которой не можешь сказать вслух. Я бы проверил эту девушку, осторожно, но в любом случае. Вдруг она и правда что-то знает. Что-то… о традициях и праздниках этих мест, это прозвучало любопытно, не находишь? По-хорошему, он должен был продолжить рассыпаться в комплиментах её красоте, ведь не за разговорами ходят к госпоже Мэй. К тому же… не всегда род занятий соответствует достоинству человека, она может и оказаться честной женщиной, вынужденно вставшей на подобный путь. В открытую выходить им, наверное, всё же не стоило, но и если их увидят на улицах – есть повод оправдаться. Обычных людей им нечего было бояться, но если за всеми происшествиями и правда стоит нечто большее… Пока что всё прямо кричало, вопило и топало ногами – так оно и есть. Иди и поймай меня, человек, если сможешь. И поддаваться этому призыву сразу не стоило. В деревнях рано встают, но и рано ложатся, не прошло слишком много времени, прежде чем окончательно стемнело, в домах погасли огни, а на улицах стихли все звуки, кроме песни одинокого перебравшего прохожего, но и она вскоре стихла. В Облачных Глубинах тоже ложились рано, но во время ночных охот это правило соблюдать никогда не удавалось. От привычной, едва подступившей сонливости, было легко избавиться, сконцентрировавшись на деле. Окно было достаточной ширины, чтобы, приложив совсем немного усилий, без лишнего шума проникнуть через него на крышу, кровля которой казалась почти новой и многообещающе крепкой. А луна, заглядывающая внутрь комнаты, казалось, так и манила выбраться наружу именно этим способом. — Наверное, я первым пойду, — Сичэнь подошёл к окну и, скрепя сердце, начал выбираться. Возмутительно, чем занимаются иногда главы великих орденов… Но раз уж к подобному снисходят сами боги… Тихую усмешку невозможно было сдержать. Просьба о помощи? Сичэнь всегда был слишком добр к окружающим, но это являлось неотъемлемой частью его натуры. Там, где Миндзюэ предпочитал пройти насквозь, раздавив гусениц сапогами, он выбирал отнести их в сторону и сделать своими союзниками. Их методы всегда кардинально различались. Но при этом, успех заключался в том, что они умели слышать друг друга. — Хорошо. Раз ты считаешь, что это имеет смысл, давай нанесем ей визит. Вынужденно или по иным мотивам, но женщина подобного рода занятий не вызывала у него симпатии. Впрочем, никакие женщины не привлекали его внимания. Но раз Сичэнь полагал, что она может оказаться невольной заложницей ситуации, что ж, спасать несчастных тоже часть их долга. После вознесения в мир небожителей понятие «сон» стало крайне сложным и неоднозначным. И если с такими вопросами, как жажда и голод все было предельно ясно, то относительно необходимости отдыхать именно так Миндзюэ не был уверен. Ему редко хотелось закрывать глаза… снова. Поэтому, время до полуночи прошло в более привычной медитации. Окна и крыши его не смущали и прежде. Глава ты великого ордена или нет, но необходимость диктует свои законы. И нет ничего постыдного в том, чтобы пользоваться всеми способами, которые предоставляет тебе окружение, если в них не входит предательство и нарушение слова чести. Легко выбравшись на крышу следом за Сичэнем, он убедился в том, что кровля действительно способна выдержать его вес – что ж, делали на совесть, вот и хорошо. При своем росте он мог двигаться совершенно бесшумно, но не все подвластно заклинанию изменения внешности. Яркий свет луны был, с одной стороны, отличным проводником, но с другой – создавал ненужные тени, которые выдавали их присутствие не только наверху, но и на земле. И через некоторое время перемещений по крышам, Миндзюэ коснулся рукава Лань Сичэня, привлекая его внимание и указывая коротким жестом на почти зеркальное их отражение. — До храма уже недалеко. Предлагаю спуститься вниз, — негромко произнес он. – У меня есть смутное ощущение, что мы здесь уже не одни. Чье-то незримое присутствие ощущалось в этой ночи. Их пока что не обнаружили, в этом он мог поклясться. Но оставаться настолько на виду уже не следовало. Там, внизу, в пересечениях узких улочек, скрыться сейчас было проще, чем на залитой лунным светом крыше. Ощущение, что за ними наблюдают, коснулось и Лань Сичэня, и у него не было причин не допускать и такого варианта развития событий. В конце концов, даже если отбросить всю мистическую составляющую, они оба были чужаками здесь, имеющими определённый статус и деньги при себе. Простые люди иногда способны на большее количество злодейств, чем самые мстительные духи. Вряд ли кто-то рискнул бы их ограбить… А вот убедиться, что в комнатах пусто, и тщательно их обчистить – запросто. Проблема в том, что в комнатах действительно было пусто, и дело не в отсутствии временных хозяев. Тем не менее… — Да, лучше всего будет спуститься, — их тени отчётливо выделялись, а свет Луны был невероятно ярким. Наверное, именно такая Луна вдохновляла на поэзию, возможно, и Лань Сичэнь бы вдохновился, только сидя в одной из беседок в Облачных Глубинах, а не посреди деревни где-то в горах, на крыше, нащупывая ношеным сапогом крепкую кровлю и стараясь при этом передвигаться совершенно бесшумно. – Только… Из рукава, едва ли на цунь, показался край талисмана, призванный отображать присутствие рядом духов или хотя бы следы их ци. Талисман… не светился, выглядя обычным куском бумаги. Странно, потому что буквально за мгновение до этого буквально холодом по коже пробрало. Лань Сичэнь даже не смог сдержать удивления. — Думаю, лучше не использовать цингун, — шепнул он Минцзюэ. Если кто-то увидит, как два простых воина в развевающихся одеждах планируют на землю в лунных лучах… Отличная маскировка для того, кто прикидывается простыми людьми. С другой стороны, вряд ли местные домики можно было назвать высокими, по крайней мере, двух «пьяных» солдат такая высота точно бы не остановила. — Думаешь, сначала стоит зайти в храм? Если за нами следят, то это самый… неочевидный путь для тех, кем мы являемся. Хотя… — Лань Сичэнь подошёл к краю крыши, посмотрел вниз. Усмехнулся, — всегда можно сказать, что мы просто отправились на поиски питейного заведения, не закрывающегося до утра. Внизу не было ровным счётом ничего особенного. Никаких вил, по крайней мере, под ногами и прочего рабочего инструмента, никакого забора, за который можно было бы крайне неудачно зацепиться, спускаясь «по обычному» и тому подобное. Внутри как-то странно защекотало. Нет. Не стоит терять голову, это вовсе не весело. Это их работа. Возможно, стороннее присутствие не было магически обосновано, но оно, совершенно точно, было. И даже не способности небожителя, а какое-то врожденное чутье подсказывало Миндзюэ, что им нужно как можно быстрее убираться с освещенного пространства. Не дожидаясь того, что может появиться, чем бы оно ни было. Он бросил короткий взгляд на темнеющую в конце улицы храмовую пагоду и неопределенно повел плечами. Среди ночи, два незнакомца, желающие узнать – не тут ли на них снизошло благословение богини? Не было времени обсуждать такие подробности. Они спустились с крыши, но едва коснулись сапогами земли, как звуков в этой ночи стало гораздо больше. До них отчетливо донесся пока приглушенный звон оружия и чьи-то приближающиеся шаги. Да, наверное, причин объяснить свое местонахождение здесь и сейчас найдется много, но лучшее из всего – вообще ни перед кем не оправдываться. Перекрестья улиц между простыми домами всегда были узкими, а пространства между парой покосившихся хибар – и вовсе крохотными, темными и никому не нужными. Не дожидаясь появления в поле зрения вооруженных лиц, Миндзюэ утянул Сичэня в одно из таких мест, и темнота моментально охватила их, надежно укрытая сверху заклинанием легкого морока. Проходящий мимо никогда не обратит внимания на этот темный угол, если не полезет в него нарочно. Но зачем бы ему это делать? Шаги слышались всё ближе, лязг железа на какое-то мгновение приблизился почти полностью и… начал отдаляться. Прошло, должно быть, время, которое можно было исчислить десятком-другим ударов сердца, прежде чем до Миндзюэ дошло, что он буквально прижимает Сичэня к стене хижины, машинально закрывая собой от единственного открытого пространства. И аромат любимого чая главы ордена Лань не спутать ни с чем иным. А еще… еще они не были так близко друг другу уже очень много лет. Практически никогда, если не считать одного момента в далеком прошлом. — Стража?.. – тихо спросил Сичэнь и подавил в себе желание как следует откашляться, настолько хриплым показался собственный голос. Положение казалось настолько двусмысленным и недвусмысленным одновременно, что нарочно и не придумать. Оставалось только порадоваться, что шаги прошли мимо, и не только потому, что если бы их обнаружили, это бы очевидно помешало выполнению плана… Возможно, им бы стоило разделиться? Один продолжит путь до храма, а второй проследит за людьми с оружием, чьи шаги доносились уже с противоположной храму стороны. И хотелось бы предложить это, и продолжить делать то, что должно, но он почему-то так и продолжал стоять, зажатый между стеной и горячим телом, даже тогда, когда все шумы вновь растворились в ночи, причём достаточно давно, и… не хотел ничего менять. Хотелось позволить себе ещё немного этих мгновений близости, самое большее из того, что они когда-либо смогут позволить себе – это стало ясно ещё много лет назад. — Минцзюэ-сюн, — Сичэнь всё-таки деликатно кашлянул, пошевелившись и пытаясь выглянуть хотя бы из-за его плеча, чтобы оценить обстановку на улице. – Возможно, нам следует разделиться?.. – во всех смыслах. – Когда мы шли сюда, разве ты видел, чтобы кто-то охранял улицы?.. У ворот было несколько людей, но у них были с собой деревянные дубины. Дерево, а не звонкая сталь, хоть и, судя по всему, не самого лучшего качества. Вряд ли местные добровольцы, призванные охранять жителей деревни от хулиганов и прочих напастей, могли себе позволить хорошее оружие, скорее уже, потратят всё на хорошие хозяйственные инструменты. Но… звук мечей вряд ли кто-то из них мог бы спутать с чем-либо ещё. На самом деле, ни одного из них не готовили к незаметному передвижению в стане врага всерьёз, но, разумеется, основные принципы каждый должен был знать. Впору пожалеть, что знаешь наперечёт дипломатические традиции, да и в открытом бою стоишь многого, но как шпион… Не настолько хорош. Однако, их не выставили в первый же день, это ли не начало успеха? Конечно, много было способов выяснить всё, что требуется, и все они были подвластны… заклинателю. А это-то, почему-то казалось, сразу обнаруживать было и нельзя. Интуиция буквально вопила о том, что собственные силы следует использовать как можно позже. Да и пока ситуация того не требовала. Разве что найти в себе силы оторваться от стены… и от тела. Звон оружия не принадлежал ни стражам храма, ни кому-либо из местных жителей. Прямо сейчас даже нельзя было сказать с уверенностью, что эти мечи несли живые люди, потому что из своего укрытия оба «воина» никого из них не смогли рассмотреть. Но, возможно, именно в эту ночь им и не следовало связываться с неизвестными, кто знает… Одной ладонью Мидзюэ по-прежнему упирался в холодную, чуть шершавую стену хижины на уровне плеча Сичэня, и сейчас для него это было единственное соприкосновение с реальностью, напоминающее о существовании обычного человеческого мира. Всё остальное тонуло в непроглядной темноте. Лань Сичэнь тоже не был в этой деревне главой ордена, а просто странствующим воином, который попал сюда буквально случайно, со своим старым приятелем, с которым они вместе пережили не одну битву, не так ли? Миры разделились и одновременно слились. И не нужно было обладать каким-то особым чутьем, чтобы понимать, что второй раз такой возможности может не представиться никогда. — Нет, — неожиданно спокойно, но очень твердо ответил Миндзюэ. – Нам не стоит разделяться. О чем именно он говорил, оставалось неясным. Свет луны оставался далеко в небе, внизу наступала тишина, нарушаемая лишь дыханием их обоих. «Мы и так были слишком далеко долгое время. Интересно, ты всё так же краснеешь?» Проверить это в полной тьме, конечно, не представлялось возможным, но всегда можно было просто представить. Как представлял много лет раньше. Наклонившись, он повел губами по губам Сичэня, сперва словно просто собирая с них вкус того вина, что они пили в таверне днем ранее; а затем вовлекая его в глубокий, горячий поцелуй, такой же откровенно-открытый, как и все, что делал бывший глава Нэ. Не оставляющий сомнений в его намерениях. Он знал, и оба они знали. Но времена менялись, и иногда следовало немного подтолкнуть ход событий, чтобы эти изменения стали очевидны каждому. Он даже не успел ничего возразить, где-то на грани сознания понимая, что и не стал бы. Как и тогда, много лет назад. И, как и тогда, совершенно не знал, что делать. Оставалось надеяться, что Нэ Минцзюэ простит ему эту неловкую неопытность… Сложно было сказать, сколько длился поцелуй, наверное, целую вечность, ровно ту, в которой они, казалось бы, никогда не могли позволить себе ничего подобного, но сейчас этот шаг оказалось сделать неожиданно легко. Сделать и понять, что впереди ещё целый путь. Наверное, всё же алкоголь на него подействовал и действовал до сих пор, иных причин целоваться посреди улицы с главой… бывшим главой другого ордена Лань Сичэнь не видел. Ни единой объективной причины. А что до личных… Их было куда больше, чем одна, но все они, по сути, всё равно сводились к одной. Всегда. Он его любил. И, наверное, это тоже то, что знали они оба… Знали и никогда не могли сказать об этом вслух. И сейчас не могут. Но теперь… Он обязательно скажет, позже. — Минцзюэ-сюн… — отстранившись, Сичэнь мог только радоваться, что вокруг достаточно темно, и невозможно угадать выражение лица. – Конечно, я готов простоять так до рассвета, — он не удержался от тихого смешка, — но нам всё же стоит заняться делом. Заняться делом, чтобы потом… всё же сказать друг другу всё то, что собирались, когда их прервали известия о том, что отцу тогда ещё юного наследника ордена Нэ стало хуже. Глава Нэ не смог задержаться на этом свете надолго, и о собственных желаниях и чувствах пришлось надолго забыть. Затем же… Лань Сичэнь полагал, что его сердце навсегда осталось там, вместе с ним, несколько раз похороненное. Но если и могли всё ещё оставаться смутные тени сомнений, эти горячие губы были живыми точно по-настоящему, а биение сильного сердца под ладонью нельзя было спутать ни с чем. Он… действительно вернулся. Один год, или десять, все эти годы должны теперь принадлежать им, без остатка. Слишком много их до того было упущено. Но прямо сейчас… Не хотелось бы упустить несколько невинных жизней, никак не замешанных в их личных трагедиях и обретениях. — Разделяться нам не стоит, — медленно выдохнул Сичэнь, — но двигаться дальше просто необходимо. Между тем и этим мгновениями времени прошло более, чем достаточно. Миндзюэ уже прожил одну жизнь, в которой слишком явственно не хватало чего-то важного. Кого-то важного. И, получив возможность жить снова, было бы совершенно нелепо повторить прежнюю ошибку с точностью до каждого шага. Впрочем, если бы сейчас ему сказали, что ради того, чтобы получить следующий поцелуй, придется снова умереть, он согласился бы, не раздумывая. Но, возможно, в таких кардинальных мерах уже не было необходимости, потому что тепло дыхания под его губами говорило само за себя. Но если бывший глава Нэ больше походил на яростное торнадо, то Лань Сичэнь был тем человеком, который мог управлять этим безумным смерчем, не прибегая для того ни к каким особым секретным техникам. Скользнув ладонью по плечу Сичэня, Миндзюэ разжал руки, отпуская его в уже сумеречную полутьму улицы, где очертания их фигур становились более отчетливыми. — Обойдем храм по периметру? Голос звучал столь же ровно, словно они только что вышли из дверей гостиницы. Звон чужого оружия стих вдалеке, по улице скользили тени, призванные рваными облаками, норовящими спрятать свет луны. Все было одновременно, как раньше – и иначе. Но в озвучивании подобного рода чувств Миндзюэ не был силен. Зато он точно знал, что хотел бы сделать. И хотелось верить в то, что в этот раз у них хватит времени. На себя. Для других, кажется, сделано было немало. Подобные ночные перемещения нельзя было назвать тем, что хоть сколько-нибудь практиковалось в Цинхэ Нэ. Но, учитывая обстоятельства, ему тоже не повредит открыть для себя нечто новое. Например, научиться идти рядом с Сичэнем и не думать о том, что у него невероятно мягкие губы, к которым хочется прикасаться снова и снова. Получалось пока плохо. Стоило как можно быстрее добраться до храма и выяснить всё, что они хотели выяснить, или хотя бы немного прояснить ситуацию, ибо погода внезапно вспомнила о том, что она должна быть зимней, и с неба, за считанные мгновения затянувшегося набежавшей тучей, посыпались сначала мелкие снежинки, затем слипаясь в большие хлопья снега, бесшумно укрывающие землю, с которой предыдущий снежный покров уже почти успел стаять. Лань Сичэнь не боялся холода, но, если начнётся сильный снегопад, мало что удастся разглядеть по дороге. Впрочем, идти действительно было недалеко. По идее, здесь находилось несколько деревень, они стояли настолько близко друг к другу, что сложно было сказать, где заканчивалась одна и начиналась другая, потому что главная широкая улица прямо и свободно тянулась через все три. Но считались тремя отдельными деревнями, потому что так сложилось исторически, а разрослись они совсем недавно. Храм находился в той, что можно было назвать центральной, и, судя по внешнему виду, знавал лучшие времена. И был абсолютно пуст. И обходить даже было нечего, потому что высокие деревянные столбы, поддерживающие крышу, продувались всеми возможными горными ветрами. Лишь между двумя из них была перегородка, видимо, чтобы не сдуло окончательно внутренний алтарь. Венчавшую крышу пагоду было видно издалека, из-за чего Сичэнь был готов увидеть нечто… более внушительное. Архитектура была… что-то было не слишком правильное в ней, наверное, какие-то местные мотивы накрепко переплелись с традицией. Этим же можно было объяснить и то, что в статуэтке божества, одиноко возвышающейся внутри на каменном постаменте, сложно было опознать кого-то конкретного и знакомого. Вокруг были разложены основательно промёрзшие персики и сливы. Свежие… насколько они могут быть свежими в подобном состоянии. Но ведь мальчишка говорил, что выкапывать их пойдут только на днях? Да и возлагать те предписывалось духам леса, а эта статуя не несла в себе ни единого намёка на связь с природой. Она вообще была удивительно безлика. Невозможно было сказать даже, мужчина это или женщина, да и человек угадывался лишь по количеству конечностей и общей форме. Вот и весь храм. — Это как-то… — слова не приходили на ум, — по-деревенски, не находишь? Даже если бы очень захотелось провести в храме кровавый ритуал, он бы моментально превратился в достояние толпы, потому что справа от алтаря тянулись ряды базарной площади, слева толпились домики жителей, а за ним раскидывались поля и почти до основания сейчас промёрзшая речушка, питавшая всё население водой. Слишком оживлённое место для тайных ритуалов. Сердце местной жизни. Но, конечно же, он добросовестно обошёл алтарь несколько раз. Ещё одна вещь, казавшаяся слишком простой и неподозрительной, словно кто-то решил всласть понасмехаться над проснувшейся на старости лет тягой к загадкам и приключениям. Он не чувствовал холода, но начавшийся так неожиданно снег сейчас вовсе не играл им на руку. Во-первых, на нем оставались следы, слишком отчетливые для любого зрячего. Во-вторых, укутанная белым саваном деревня становилась ярче, наполняясь ненужным сейчас светом, снова выдавая их присутствие, которое так пыталась спрятать ночь. Надвинув капюшон ниже на глаза, Миндзюэ шел на шаг позади Сичэня, перекрывая его следы своими, более широкими. Храм, мягко говоря, не впечатлял. И несколько не вязался с рассказом о пышных празднованиях и крупных городских мероприятиях. С одной стороны, просвещенные даосы, конечно, всегда довольствовались малым, но великомучениками тоже не были. Бедность храма можно было понять, но не то, что они сейчас видели перед собой. Песни, танцы и почести в честь праздника не очень подходили для этого места. — Не похоже на храм с благодарными прихожанами, — наконец, подал голос Миндзюэ. Сложив руки на груди, он некоторое время наблюдал за тем, как Сичэнь изучает алтарь, но испытывал при этом несколько странное желание стереть это место с лица земли. По какой-то необъяснимой причине оно ему не нравилось, хотя к местам поклонения богов он всегда относился со всем почтением. Было ли тут что-то, похожее… на родовой Некрополь? Какое-то неуловимое дыхание смерти, быть может. Или же теперь он постоянно чувствовал ее ледяные пальцы, напоминанием о прошлом скользящие по шее. Наверное, просто прошло слишком мало лет, со временем и эти ощущения иссякнут, оставшись фантомом. Но сейчас, по необъяснимой причине, ему казалось, что какая-то нехорошая и неживая тень бродит кругами. На совершенно недосягаемом для них расстоянии. — Здесь пусто. Нет, он не озвучивал очевидное. Здесь не было течения линий жизни, которые всегда чувствуются в намоленных местах, куда люди – неважно, богатые или бедные – приносят свои просьбы, молитвы и надежды. Здесь ничего этого не было. Словно сам храм был… иллюзией? Обманкой? Или ловушкой. — Я предлагаю возвращаться. Мы слишком на виду теперь. Утром нанесем визит той танцовщице, возможно, он принесет больше толку. «Странное место…» — Знаешь… — с сомнением произнёс Сичэнь, медленно и тихо, — мне кажется, если мы придём сюда во время церемонии, нам удастся… больше понять про это место. Определённо, храм был не так прост, не мог быть так прост, ну или они оба ничего не смыслили в совпадениях, случайностях, да и собственное чутьё можно было выбросить на мусорную кучу. Но… чего-то, возможно, не хватало. Чтобы понять суть. А может, им действительно кажется? Столько боёв и происшествий не могли не оставить след на душе, заставляя подозревать двойное, а то и тройное дно, и… Двойное дно. — Нам нельзя сейчас здесь оставаться, но обязательно надо будет дождаться церемонии и посетить её, — почти скороговоркой пробормотал он, ухватив Нэ Минцзюэ за рукав и буквально утаскивая с площади в тёмный узкий проулок, скрываясь от слепящей белизны снега и света луны. Деревня продолжала мирно спать, никто не заметил их (хотелось бы в это верить), никто не будет коситься подозрительно и задавать вопросы… по этому поводу. Почему-то казалось, что весь путь они проделали зря, все догадки, внезапно осенившие на площади, ложные, а руки опускались сами, словно стремясь сбросить весь груз ответственности и сомнений, что держали до этого. Хотелось развернуться и уйти, но Лань Сичэнь гнал от себя подобные внезапные, но упорно роящиеся в голове мысли. Они обязательно должны довести это дело до конца. Вернулись в комнату так же через окно. На первый взгляд – никто не входил. А если кто и был здесь в их отсутствии, то явно понял – поживиться нечем. Разве что порыться в тюке, в котором была лишь одна смена одежды, да сухие дорожные припасы – для простого воина, даже скопившего кое-какие деньги, купить у заклинателей цянькунь было бы слишком шикарно… Всё остальное же вполне можно было носить с собой. Никто добровольно не расстанется ни с оружием, ни с кошельком. — О чём я хотел сказать, Минцзюэ-сюн, но не стал, — убедившись, что дверь заперта и подкрепив уверенность талисманом, Сичэнь прислонился к ней спиной, скрещивая на груди руки. – Не стал говорить там, на площади, чтобы… исключить соблазн проверить теорию на месте, потому что оставаться там ещё дольше не следовало. Не хотелось говорить, но он опасался, что в его друге и соратнике, и… друге ли? Не важно, потом об этом подумает. Что в его друге вспыхнет неудержимый энтузиазм, и задержаться им придётся, а от такой перспективы прямо веяло опасностью не хуже, чем морозным зимним ветром. — Сверху-то мы мало что видели. Крыша, столбы, статуя. Помост невысокий, но… Позволяет, наверное, иметь что-то ниже. Вроде потайной двери, ведущей под помост. Я плохо рассмотрел, на самом деле. Двойное дно, да. У Миндзюэ сейчас было то, чего он никогда не мог позволить себе раньше: свободное время. Орденом номинально занимался брат, он же принимал теперь основные решения, а за самим Хуайсаном прекрасно приглядывал Нэ Чжунхэй, и потому можно было позволить себе потратить ближайшие десять лет на такие занятия, которые прежде всегда откладывались в долгий ящик и, по итогу, никогда из него не извлекались. Такие, как распутывание сложных загадок, связанных с темными силами, например. Прежде, он просто бы распорядился сжечь подозрительные места, не оставив камня на камне. Нет храма – нет проблемы. Не хотят говорить – развяжем языки другим способом. Прежняя жизнь не оставляла времени на долгие размышления, действовать всегда приходилось быстро. А привычки не так просто искоренить, даже после смерти. Так что, в чем-то Лань Сичэнь был прав, когда увел его подальше с городской площади. Миндзюэ, безусловно, не стал бы дожидаться следующего дня, и ринулся бы проверять подвал под храмом незамедлительно. Что ж… кто-то слишком хорошо его знает. Коротко усмехнувшись, он отошел к окну, еще раз проверяя, что за ними никто не направился. Но продолжающий падать снег засыпал только две пары следов на крыше, и вскоре должны были исчезнуть и они. — Что-то мне подсказывает, — наконец, произнес Миндзюэ. – Что наше присутствие на этой церемонии и есть целью всего происходящего. Возможно, кто-то как раз рассчитывал, что все произойдет именно так. «И это мне не нравится». Он не любил быть частью чужого замысла. Впрочем, события развивались сейчас таким образом, что требовали приложить к себе пару хороших ударов мечом. Но до утра они, в любом случае, ничего не могли сделать. В отличие от Миндзюэ, Лань Сичэнь был живым человеком, пусть и главой великого ордена, и ему требовался отдых и сон. Убедившись в том, что со стороны окна опасности ждать не следует, Миндзюэ подошел к двери, останавливаясь на расстоянии ладони от своего давнего друга. — Я полагаю, все вопросы могут подождать до утра. Он протянул руку, лишь движением воздуха задев плечо Сичэня и опуская ее на дверь у него за спиной. — Отдыхай пока. Хорошей ночи. — Не думаю, что они ждут именно нас, — Сичэнь слегка улыбнулся. – Но, определённо, могут быть рады любым гостям… С другой стороны, до этого пропадали, в основном, юные девушки, изредка молодые мужчины. Вряд ли им обоим что-то грозило, если только не решат наказать слишком любопытных путников. Эта мысль почему-то немало веселила, хоть веселиться сейчас и не следовало. — Да, до утра. Утром, наверное, всё же стоит нанести визит той женщине. Или, хотя бы, осмотреться в деревне, пока мы будем туда идти… Днём это явно вызовет меньше подозрений, чем идти куда-то ночью и постоянно оглядываться, — он не смог удержаться от лёгкой усмешки. – И знаешь, сейчас я рад, что адепты ничего не находили в этой деревне и возвращались обратно. Потому что здесь совершенно точно происходит что-то серьёзное. А может, было просто не время привечать дорогих гостей?.. Либо же чем-то эти гости не устраивали местных жителей. Через эти дороги и правда проходило много людей, о пропажах же стало известно лишь недавно. — Жаль, деревенский глава явно откажется с нами разговаривать, а то можно было бы узнать, не пропадали ли здесь люди… Скажем, лет десять назад? Ты не слышал, случайно, подобных разговоров там, внизу? Конечно, в той пьяно-весёлой суете мало что можно было услышать. Они и сами воспользовались этим. Всё же, и сейчас казалось, что не зря свои догадки и мысли насчёт подземных помещений он решил озвучить только сейчас, когда они уже вернулись, потому что вряд ли бы Нэ Минцзюэ что-то удержало от возможности обнаружить зло и свершить справедливость прямо здесь и сейчас. И вряд ли бы кто-то смог его остановить, особенно теперь, когда силы того возросли, наверное, просто невообразимо по сравнению с тем уровнем, что он имел ранее, хоть и тот был достаточно высок. Но пока что им надо дождаться утра… И Сичэнь понял, что очень хочет сказать кое-что. Должен. — Ты можешь не уходить? Если бы в комнате не было так темно, слова, наверное, никогда бы не сорвались с его губ, потому что просить о таком оказалось одновременно и легко, и очень сложно. Потому что просил он вовсе не о том, чтобы задержаться и обсудить подробнее их дальнейшие действия… Но, наверное, Нэ Минцзюэ мог подумать именно об этом? И разразиться очередной теорией о том, что происходит в этой деревне. Наверное, чтобы не оставалось никаких сомнений, ни у кого из них, Сичэнь сам подался навстречу, касаясь уже знакомых губ, легко, едва касаясь, словно бы на пробу, словно раздумывая, а стоит ли. Стоит ли – сейчас. Он собирался уходить. Именно потому, что более всего на свете хотелось остаться. Но за все те годы, что они оба старались не выдавать своих истинных чувств, умение скрывать боль и счастье глубоко внутри стало уже второй кожей. И он бы действительно ушел, не позволив себе прикоснуться, потому что, как ни странно – при всем долголетии их отношений, спешить не стоило. Но достаточно было Сичэню произнести одну только фразу, и можно было уже не сомневаться в том, что в эту комнату до самого утра больше не войдет никто: ни боги, ни черти. Просто потому, что была граница, за которой сгорало всё в бесконечном и ровном пламени, к которому они шли так долго. Замерев на мгновение, когда губы коснулись губ, Миндзюэ коротко и беззвучно выдохнул, обнимая ладонями талию Лань Сичэня и прижимая его вплотную к себе. Вопреки бытующему мнению, бывший глава ордена Нэ железным не был. Темнота не имела значения: черты любимого лица он мог бы воспроизвести с закрытыми глазами в своей памяти, и делал это сотни раз. Не являясь ни художником, ни человеком, хоть сколько-нибудь сведущим в искусстве, он мог с точностью сказать, как изменяется выражение глаз Сичэня, когда он мысленно улыбается или как напряженно приподнимает уголок рта, если расстроен. Разумеется, всё это он никогда не озвучивал вслух. Наверное, и не озвучит, потому что и не умеет, никогда не умел оборачивать мысли в слова. Но предпочитал показывать делом. Поцелуй становился всё глубже и откровеннее, и из крепких объятий человека, ждавшего его так долго, не было возможности высвободиться. Как и напиться дыханием было невозможно, заставив себя оторваться хоть на мгновение, чтобы поймать воздух губами, на которых теперь оставался новый, такой невероятно дурманящий голову, привкус. Не отпуская Сичэня от себя, Миндзюэ сделал несколько шагов в сторону той совершенно обычной, деревенской кровати, которая была в доставшемся им «лучшем» номере. Пальцы скользнули по завязкам широкой шляпы Сичэня, отправляя ее куда-то на пол, позволяя, наконец, провести ладонью по тягучим черным прядям, как давно хотелось сделать. Он не собирался ни торопиться, ни торопить. Но в эту ночь они заслужили немного больше поцелуев и прикосновений. Немного – настолько, чтобы запомнить их вкус и снова сойти с ума. Никто не смел обращаться с главой ордена Гусу Лань так. Прижимать так, прикасаться так – властно, бесцеремонно, но в то же время с какой-то удивительной трепетностью, от которой мурашки проходились волной по всему телу, слишком быстро сейчас забывающему все годы тренировок самоконтроля. Наверное, он думал об этом… много раз, но лишь смутно представляя себе, как всё могло бы случиться, если бы вообще могло. Не более чем фантазии, которыми не стоило забивать голову, занятую и так тысячей мыслей. Теперь можно было почувствовать. Горячность этих губ, запах волос и кожи, твёрдые мышцы под руками, широкие ладони на своей талии… Собственное сердце, заполошно бьющееся где-то у самого горла. Хотел ли он? Определённо хотел. Не оставалось больше никаких сомнений, и лёгкость от того, что этот груз сброшен только вызывал ещё большее желание… радоваться жизни. Стоило ли сейчас? Возможно, он не так всё себе представлял, если вообще представлял, но… почему нет? Слишком много «нет» уже было в их жизни, чтобы снова терять моменты. Стук падающей на пол шляпы заставил вздрогнуть и совсем на немного, но прийти в себя. Сичэнь невольно потянулся привычным движением поправить ленту, как делал частенько, даже не обращая на этот жест никакого внимания, но сейчас… Решительно потянул тонкую, но плотную шёлковую ткань прочь с головы, даже не думая о том, что она могла оставить едва видимый, но точно не слишком красивый след на лбу, но на лбу ей сейчас совершенно точно было не место. Вряд ли что-то можно сейчас разглядеть, но всё же… Снять её не получилось бы, не распустив волосы, и те рассыпались по плечам, что тоже было… непривычно. Он к такому не привык. Не привык быть полностью открытым. Окончательно. Но то, как его мягко, но настойчиво повели в сторону узкой деревенской кровати, было настолько совершенно и ошеломляюще ясным, что иметь при себе всё ещё какие-то сомнения решительно не получалось. — Нет, я так… — «не могу»? «Не хочу»? Мысли балансировали где-то на этой грани, но не относились к происходящему. Чтобы не произносить слов, которые могли бы быть истолкованы неверно, хотя бы на секунду, Сичэнь просто мягко вывернулся из объятий, не имея ни малейших сомнений, что легко это сделает, какой бы крепкой ни была хватка за мгновение до этого. Поймал себя на мысли, что без тепла чужого тела уже чувствует себя… неуютно. Но ему нужно было это время. Не только для того, чтобы окончательно привести собственные разрозненные сейчас чувства в порядок, тот спокойный порядок, который спасал его не раз. Но не сегодня. — Так будет лучше, — он зажёг несколько светильников, слишком слабых, чтобы как следует осветить комнату, но их тусклого света было достаточно, чтобы больше не теряться в темноте. – Не умею видеть в темноте, — он несколько криво, в несвойственной манере усмехнулся. На губах главы ордена не бывает таких усмешек. На губах просто Лань Сичэня – вполне. Миндзюэ никогда не позволил бы себе прикоснуться к ленте, что белоснежным обручем сжимала темные пряди главы ордена Лань. Он всегда относился с особым почтением к чужим обетам и традициям иных кланов. Это же было… настолько интимно, что движение в темноте он сперва не распознал, уловив лишь едва различимый шорох. И стоило Сичэню произнести «нет», как стальные объятия разжались, моментально отпуская его, всегда, когда бы он ни захотел. И только побелевшие костяшки на стиснувших воздух ладонях выдавали то нечеловеческое напряжение, которое потребовалось для того, чтобы совершить этот поступок: отпустить его. Отпустить после того, как узнал стук его сердца. Тени светильников сыграли странную шутку, обрисовав знакомый и – совершенно незнакомый силуэт в комнате. На мгновение у Миндзюэ перехватило дыхание, когда он понял, что ленты, сдерживавшей пряди Сичэня, больше нет, и это сумасшедше-прекрасное видение ему не чудится. Такого он не видел никогда, даже в самых отчаянных грезах, которые приходили иногда под утро, иногда в горячем бреду. Но в них неизменно, пусть без одежды, но в этой ленте… — Я видел несколько миров, — хрипловато произнес Миндзюэ. – Но ни в одном из них не было никого, кто был бы прекраснее тебя. Удивительно, он, кажется, впервые сказал подобное, не прибегнув к размышлениям о том, как одни люди хотят сделать приятное другим, но сейчас оно шло просто от самого сердца. Миндзюэ коснулся застежки перевязи у себя на плече, медленно снимая Басю вместе с ножнами. Сделал несколько шагов, опуская ее у порога комнаты – не у кровати, где она была всегда, всю его жизнь, сколько он себя помнил. Словно очерчивая границы прошлого и настоящего, оба они сейчас оставались безоружными друг перед другом. Не было глав орденов, были только Лань Хуань и Нэ Миндзюэ. Двое людей, двое мужчин, с одинаковой жаждой в черных глазах. Вернувшись назад, оставив ее у дверей, Миндзюэ протянул к Сичэню руку ладонью вверх. Словно приглашение на танец, еще более древний, чем сами горы. — Иди ко мне? Он не сделал бы ничего, что не захочет Сичэнь. Не позволил бы себе причинить ему боль. Но он хотел сделать его счастливым, насколько это было возможно и в человеческих силах. И не было нужды озвучивать всё это вслух, потому что Сичэнь об этом точно знал. Всегда. Аккуратно сложенная, лента мягко легла на стол из грубовато отёсанных досок — для одной из лучших комнат. И принять чужую руку было очень легко. Словно так и должно быть. — Неужели даже в мире, где обитают лишь совершенные, ты не нашёл никого? – Сичэнь улыбнулся. Любовь слепа. Но насколько грело сердце само это слово – любовь. Призраки прошлых лет всё бледнели, рассыпаясь перед мысленным взором в пыль, уносимую ветром. Ничего не случается слишком рано или слишком поздно, всё случается вовремя. Из каждой ситуации полагалось извлечь урок, но сейчас не хотелось думать ни об уроках, ни о выводах, только – о нём. О них. Тени дрожали и плясали на стенах, лоб, не ощущающий более прикосновения шёлковой ткани, будто бы холодило, тяжёлые пряди волос непривычно свободно рассыпались по плечам – таким ли он был настоящим? Лань Сичэнь и сам не знал. Будто бы существовали на свете искусницы, способные выткать на каждой из шёлковой нити все несколько тысяч правил до единого, сплести их в единое полотно, навсегда запечатывающее в человеке все его недостойные желания, стремления и стороны натуры… Сичэнь никогда не воспринимал это так, но сейчас чувствовал… лёгкость? Сбросив с себя груз обязанностей, забот и правил. С этим человеком. — Только… — он улыбнулся снова, немного смущённо. Всегда думал, что будет смущаться больше, намного больше, но, наверное, с годами просто растерял это умение, потому что ни смущения, ни неловкости, ни недосказанности между ними просто не осталось. – Я не знаю, что делать. Ты поможешь мне, Минцзюэ-сюн? Нет, Сичэнь, конечно, знал. В теории. По крайней мере, какие-то смутные картины всплывали в его голове… сейчас гораздо реже, чем в юные годы, и он полагал, что, наконец, почти достиг полного успокоения своей бренной плоти, но… Сейчас она отчаянно требовала своё, и Сичэнь не знал, как об этом сказать… чтобы не потерять собственного достоинства. На самом деле, он надеялся, что ему не придётся ни говорить о таком, ни просить… Как-нибудь само произойдёт. Хотелось верить, что эта отчаянная уже просьба не отражалась слишком явно в его глазах. Поэтому он закрыл глаза. И не нашёл ничего лучше, чем снова потянуться за поцелуем, сначала не слишком уверенно, но затем твёрдо и смело опустив ладони на крепкие сильные плечи, позволяя себе их даже сжать, даже притянуть к себе, вплотную, совсем близко, так, как всегда хотелось. — Я никого не искал, — Миндзюэ покачал головой, чуть сжимая пальцы Сичэня в своих, когда тот коснулся его ладони. Это было правдой. Он не смог бы сказать точно, были ли красивы те небожители, с которыми пересекались его пути на Небесах, хороши ли они внешне, интересны ли их истории. Просто он никогда не обращал на это никакого внимания. Его жизнью была война. И в ином мире предпочтения не изменились. Яркие или скромные, величественные или лучезарные – все небожители, вместе взятые, не интересовали его нисколько. Был только один человек, чья улыбка стоила того, чтобы умирать и возрождаться вновь из любого пепла, даже если все эти годы их любовь была лишь платоническим сном на грани тени ночи, когда до рассвета остается ровно один вздох. Видеть согласие в этих глазах было, казалось бы, самым большим подарком, но следующие слова Сичэня заставили Нэ Миндзюэ ощутить совершенно незнакомое, впервые настолько реальное чувство абсолютного счастья. Он не умел говорить красивых слов. И, хотя понимал, что должен, обязан ответить на это признание чем-то более ярким, но никакой поэтики никогда не существовало в его словарном диапазоне. Поэтому он просто прижал его ближе к себе, к грохоту сердца, которое будет правдивее любых речей, не представляя, чем заслужил такую верность, которая плавила собой любой металл и крошила монолитные скалы в мелкую пыль. Наверное, все эти годы они и были – отражение силы в двух ее проявлениях, физическом и ментальном. — Да, — голос Миндзюэ сейчас звучал хрипловато, на низких нотах, потому что откровения этой ночи были уготованы каждому из них. – Я помогу. Ни о чем не беспокойся. Делай всё, что тебе захочется. В таких вещах не может быть правил. Ни единого, даже если в ордене Лань и для подобных случаев была заготовка, о ней стоило бы забыть. Никогда еще бывший глава ордена Нэ не оставлял свою саблю у порога, даже если это был порог спальни, который вместе с ним кто-либо пересекал не часто. Никогда его не заботил вопрос – не оттолкнут ли такого прекрасного шрамы на его коже, которые он всегда носил прежде с гордостью. Скользнув ладонью под затылок Сичэня, он целовал мягкие губы, неспешно, но с каждым мгновением все более жарко, уводя его за собой в мир на двоих, не связанный законами и рамками, четкими правилами и обязательствами. И ткань одежд Лань Сичэня медленно открывала его светлую кожу, бесшумно опускаясь на пол, отправленная прочь сильной ладонью Миндзюэ. Делать всё, что захочется. Осознание этого рождало внутри странный восторженный трепет. Ещё никогда Лань Сичэню не позволялось делать всё, что захочется. Да и всё, что он хотел бы сделать, по большей части, он и так позволить себе мог. А чего же он хотел сейчас? Не сохранять ничего, что бы могло встать сейчас между ними. Ни страха, ни неуверенности. Ни ткани одежд, ни ленты, ни оружия. Никаких лишних слов. Невинность… Сичэнь не считал себя невинным, нельзя называть невинным того, кому хоть раз пришлось проливать чужую кровь, а телесный опыт не в счёт. Хотелось касаться – пальцами, изучая голую тёплую кожу в разошедшихся полах одежд, прослеживая старую вязь шрамов на шее. Хотелось, чтобы под прикосновениями те исчезли – но они не исчезали. И никогда не исчезнут. Напоминание. Было ли его раскаяние достаточным, или же ещё придётся ответить за всё, что совершил – и за то, что не совершал, чего не замечал, — после, когда и его час настанет? Лань Сичэнь не сомневался, что Нэ Минцзюэ простил его, если вообще винил в произошедшем, слишком благородной душой обладал этот человек. Его нынешняя судьба – только подтверждение этому. Простил ли Лань Сичэнь сам себя? — Нет, — он тихо покачал головой, — это ты можешь делать всё, что захочешь. Совершенно. Эти сильные руки столько раз крепко сжимали рукоять сабли. Что можно почувствовать, когда они так же крепко сожмут его самого? Не отнимая пальцев от шрамов на шее, Сичэнь свободной рукой подхватил руку Минцзюэ, поднося к своей шее, совершенно гладкой в том же самом месте. Словно бы ему не довелось побывать ни в единой битве. Вынудил слегка сжать пальцы, обнимая кисть поверх своей ладонью. Прикрыл глаза, ощутив вновь тот самый трепет, который медленно, но верно сводил с ума, заставляя лишь тихо выдохнуть вместо всего, что хотел сказать ещё. И всё же, казалось, что это сон, один из тех, что терзали ранее. Не сладкая предрассветная нега, рождающая томление тела, а те изматывающие ночи после, когда мир виделся словно в бреду, который не залить даже строго запрещённым в обители алкоголем, потому что не существовало на свете мелодии, способной успокоить болящее сердце. Сичэнь уже видел подобное. Он никогда не мог подумать, что и сам испытает это. Но он – есть. И он – рядом. Прямо сейчас и, хотелось бы верить, что навсегда, пусть и не стоило гадать на вечность. Теперь их и правда больше ничто не разделяло, только зимний воздух холодил разгорячённую кожу. — Скажи мне, — каждое слово обязательно перемежать поцелуями, он больше не может без этих губ, — что ты хочешь, — и все эти годы не мог, хоть и держался изо всех сил. Многие завидовали самоконтролю главы Лань, знали бы они, насколько тяжёлые тренировки пришлось перенести… — Я сделаю всё для тебя. «Потому что я хочу того же», — и взгляда тоже было достаточно вместо слов, но не вместо прикосновений. Они так и замерли у самой кровати, словно бы не решаясь нарушить этот последний барьер и, недолго думая, Сичэнь опустился на жёсткое ложе (и это самая лучшая комната!), утянув за собой. Шрамов было достаточно много, старых и новых, глубоких и едва заметных линий, не только тех, что остались после известного им обоим инцидента. Война щедро платила Миндзюэ взаимностью и любовью, выплавляя на нем свои следы, год за годом, расписываясь на коже, но никогда – насмерть. И то, что все эти жутковатые отпечатки не отталкивали Сичэня, согревало отдельно. Все же, прекраснейший из мечей заслуживал кого-то получше бешеного чудовища. Но только он и мог с ним справиться одним только взглядом. Его пальцы сомкнулись вокруг горла Сичэня, повинуясь его руке, но это был лишь намек на применение силы, ладонь почти сразу скользнула вверх, заставляя слегка приподнять подбородок, чтобы Миндзюэ вновь мог накрыть поцелуем эти губы, от которых не было никакой человеческой воли оторваться. Чего он хотел? Он, безусловно, знал ответ на этот вопрос. Но между «я хочу для себя» и «я хочу для него», для Миндзюэ никогда не стояло выбора. — Хочу, чтобы ты был счастлив, — это был самый точный ответ, но он включал в себя многое. И «хочу сделать тебя своим». И «хочу видеть твою улыбку». И «хочу – тебя, навсегда, рядом». Но только лишь в том случае, если этого хотим мы оба. Такой же яростный и нетерпеливый всегда за порогом спальни, как и в бою, сейчас Миндзюэ запретил себе думать о желаниях собственного тела, потому что тому была веская причина. Торопиться не стоило. Склонившись над Сичэнем, он, наконец, дал волю рукам, позволяя себе касаться светлой кожи, лаская, изучая, запоминая сладкую дрожь его пульса. Горячие, возможно, даже слишком – но это уже было не остановить, поцелуи покрывали шею, плечи Сичэня, не оставляя без внимания ни единого участка. И сильные ладони скользили по его телу, приучая и рассказывая пока лишь так – о нарастающей жажде, такой ослепительно яростной, что могла быть новым солнцем. И пускай он не умел говорить это словами, но поцелуи и прикосновения на грани, не оставляющие следов и отметин, ласкающие и разжигающие жар, сами рассказывали о том, как долго и как сильно он желал – и будет ждать столько, сколько понадобится. Потому что было уже – много, и от возможности вдыхать аромат его кожи, целовать, перекатывая на губах бусину соска, обжигая ее горячим и хриплым дыханием; вести ладонями по узким бедрам, восхищаясь их изгибом; просто прижимая к себе, раскаленному и сильному, провожая сквозь желание дальше, с каждым прикосновением рассказывая – ему и себе, как это бывает, когда сплетаются не только тела, но и души. Тяжелые темные пряди падали вперед с тихим перестуком металлических бусин на косах, стоило наклониться ниже. Обняв широкой ладонью член Сичэня, Миндзуэ неспешно и уверенно приласкал его, снова накрыв поцелуем губы, чтобы отобрать у воздуха первый вздох, которым не согласен был делиться ни с кем вообще. Шрамы на этом теле остались, в том числе, из-за него и за него, и он изучит их все, со временем, ни одного не пропустит. То, что между ними будут не только поцелуи, Сичэнь, конечно, знал, но не мог себе и представить весь обрушившийся на него жар, целую лавину прикосновений и ласк, от непривычности которых оставалось лишь невольно вздрагивать всем телом, постепенно растворяясь в нахлынувшей неге, лёгкий отблеск которой он уже чувствовал ранее. Но никогда ещё – реально, так, что его собственные… попытки, казавшиеся недостойными и смущающими когда-то, ни в какое сравнение не шли с тем, кого он всегда представлял, представлял – и говорил себе, что это совершенно не так. А сейчас он даже не знал, как ответить. Меньше всего хотелось сделать что-то не так, возможно, не делать совсем ничего было плохим выбором, но всё же… Слишком много всего происходило, чтобы хоть как-то вернуть себе былое самообладание и решить, как сделать всё-так-как-положено. Оставалось просто бездумно цепляться за широкие плечи, забывая себя, глаза тоже закрыть, потому что всё плыло перед ними, и от этого кружилась голова. Пытаться не издать ни звука, лишь тихо, хрипло выдыхая, хотя через тот барьер, что окружал их комнату, вряд ли что-то можно было услышать… Наверное, ему должно быть страшно. Или не должно? Страшно настолько раствориться в другом человеке, но это не тот страх, от которого хочется убежать. Когда горячая рука скользнула вниз, он всё-таки не удержал тихий стон, растворившийся в поцелуе, сгрёб целую пригоршню мелких кос, зажимая в пальцах, инстинктивно подался навстречу сильному телу, никогда ещё в жизни не ощущая себя настолько беспомощным… настолько не своим, принадлежащим кому-то другому. Человеку, которому давно уже хотелось отдаться, невзирая на всю недостойность подобных мыслей. Готов ли был Лань Сичэнь пройти до самого конца? Готов, если он того захочет. Его руки реагируют быстрее его разума, проводя вдоль сильного тела в ответ, запоминая всё, что попадает под пальцы, каждый изгиб, каждый шрам, и это тело не похоже на идеальные формы выточенного из дерева циня, и ошибиться было проще, но всё же они умудрялись рождать вместе какую-то совершенно особую гармонию, неподвластную ни одному музыкальному произведению. Сегодня он не был ведущим, но он мог стараться повторить то, что делали с ним… Как коснуться, где коснуться. Думая, что никогда в жизни так не сделает, коснуться чужого члена, повторяя то, что доставляло столько удовольствия и ему самому. И тихие вздохи, которые удавалось поймать и сцеловать с губ, наверное, говорили о том, что он не так уж сильно и ошибался. Невероятно хотелось слышать – его, каждый вздох и стон; но Лань Сичэнь оставался верным своим привычкам, и Миндзюэ, как ни странно, понимал, что потребуется время на то, чтобы осознание пришло. Осознание того, что между ними нет ничего такого, что требует смущения или попыток не выдать себя. Они были разными и воспитывались в разных условиях, так было всегда. Здесь же, в полностью изолированной от мира комнате, можно было позволить себе всё, без оглядки на кого бы то ни было. В конце концов, им обоим было уже достаточно лет, чтобы забыть о том, как люди вообще могут смущаться. Но не все сразу, и лучшее решение, которое может быть: показать на собственном примере. Горячий, хриплый стон обжег кожу на виске Сичэня, негромкий, но полный нескрываемой жажды. И то, как сладко вздрогнули сильные плечи от одного, такого простого прикосновения, тоже было вполне откровенно и искренне. Подставляясь под его руки, как опасный, хищный, но прирученный зверь, он каждым движением давал понять, что можно вцепляться в него, как угодно, потому что, для чего еще могли быть предназначены такие литые мускулы, как не для того, чтобы за них держаться при любом шторме. Невыразимо хотелось зайти дальше легких и предельно понятных ласк, но торопиться не следовало, и Миндзюэ позволил себе надеяться (или рассчитывать?) на то, что впереди у них, хотя бы, десять лет, и они наверстают всё упущенное. Потому что для начала Сичэню нужно было привыкнуть к нему. А он мог подождать, ждали же его все эти годы даже после того, как надежды уже не было. Сильная ладонь скользила по всей длине ствола, чуть прижимая у основания, умело дразня и разжигая пламя ярче, и то, как Сичэнь касался его в ответ, наполняло жарким и жадным восторгом, заставляя оставлять на его плече россыпь влажных горячих поцелуев, почти на грани укусов, огненными выдохами по коже. Пальцы ласкали член откровенно, постепенно увеличивая ритм, набирая все больше и больше энергии, без колебаний размазывая выступившую на головке смазку и подталкивая к удовольствию, в котором все были равны, все люди и небожители, заклинатели и простые крестьяне. И горячий, сбивчивый шепот над ухом рассказывал Лань Хуаню что-то совершенно неразборчивое, несвязное, но очень искреннее о том, насколько сильно он желанен. На самом деле, внутри Облачных Глубин каких только разговоров не ходило тайком, и о прогулках по весенним садам, и об отдыхе под сенью персиковых деревьев на шёлковых рукавах, но, понятное дело, никто особо не стремился вести такие разговоры при – и, особенно, с – будущим главой ордена, даже когда тот был ещё весьма юн, и сам был не против… Прояснить некоторые моменты. По горькому стечению обстоятельств, с тем, кто был его единственным другом, названным старшим братом, с тем, кому он доверял как кровному родственнику, обсудить с ним эти темы не мог… И теперь, оказавшись в его руках, Сичэнь не мог не думать, что, наверное, можно было обойтись без лишних слов… Прикосновения говорили многое, очень многое, слишком многое, невыносимо, заставляя целый мир разделиться на «до» и «после». Он даже не мог разобрать всех тех слов, что ему говорили, но запоминая звучание каждого из них, слушая сердцем, а не ушами, и точно зная, что любое из них мог бы повторить в ответ. Сложно было сказать, от чего сильнее пульсировало по всему телу острое возбуждение – от откровенных ласк, которые ему дарили столь щедро, или от осознания того, что сам он способен доставить удовольствие, хотелось верить, не меньшее. Возможно, его пальцы и казались тонкими, по крайней мере, в сравнении с рукой Минцзюэ, но сжимать могли не менее сильно, а для того, чтобы постичь такую простую и понятную науку, много времени не требовалось… достаточно было подумать, как бы приятно было ему самому. И всё-таки, представить себя ранее, вот так сжимающим член главы другого ордена, было уму непостижимо. Впивающимся жадным поцелуем в его губы, зажимающим крепкое тело между бёдер. И при этом совершенно не чувствовать себя опороченным или потерявшим последние остатки пристойности. Он всё-таки не сдерживается, срываясь на стон в последний момент. Никогда раньше это не было так, будто бы перед глазами действительно взорвалась сотня тысяч фейерверков. Помнится, раньше он мог только стыдливо думать о том, как быстрее избавиться от следов семени со своих рук. Никогда ещё по телу волнами не растекался огонь, никогда не чувствовал он себя настолько свободным. И никогда не мог сделать раньше то, что по-настоящему хотелось в такие моменты – целовать и целовать эти губы, не имея ни малейшей возможности остановиться, хотя остановиться им, наверняка, стоило, ведь ночь была на исходе, а за пределами этой комнаты всё ещё лежал целый мир, в котором было слишком много проблем. И как не хотелось об этом вспоминать… Прошлое таяло, окончательно уходя в небытие. Что бы ни случилось с ними прежде, теперь всё пойдет по другому, более радостному, сценарию. Они справятся с любыми трудностями, если те вообще рискнут снова возникнуть. Право на то, чтобы быть вместе, они уже заслужили. Поймав губами стон Сичэня, Миндзюэ ощутил, что в этот момент уже сам балансирует на последней грани, за которой даже его железная воля трещит по швам, но лишь через несколько мгновений позволил себе вздрогнуть всем телом, изливаясь в ласкающую ладонь и на пару секунд закрывая глаза. Чтобы открыть их снова и коснуться губами его влажного виска; лба, на котором осталась едва заметная полоска от ленты; снова вернуться к поцелуям, теперь более ласковым, постепенно успокаивающим. И, как бы ни хотелось большего, но это произойдет не сегодня. Потому что Сичэнь, с его точки зрения, заслуживает самого лучшего, и это должна быть нормальная, широкая кровать, наверное. Он плохо разбирался в ухаживаниях, но искренне хотел все сделать, как положено. Сейчас положено было отдохнуть. Немного поспать, время на это еще оставалось. И Миндзюэ, не слушая возможных возражений, прижал Сичэня ближе к себе, укрывая его одеялом. Но небожителю сон не нужен. Он лишь дождался момента, когда тот, ради кого он вернулся в этот мир, начал дышать ровно и спокойно, и поднялся с постели, оставляя на комнате все необходимые щиты. Когда Лань Сичэнь открыл глаза, было чуть позже, чем он привык просыпаться в Облачных Глубинах, но все еще достаточно раннее утро. Миндзюэ лежал рядом с ним, на боку, потому что иначе им вдвоем на такой узкой кровати было не поместиться при его росте, прикрыв глаза и снова прижимая его к себе одной рукой. На столике рядом с кроватью появился… ну, наверное, это все-таки был букет? Состоящий из свежих еловых веток, одуряюще пахнущих хвоей на всю комнату. И крохотных белых цветов, впутанных в эти ветки, словно бусины в узор из нитей. Чуть дальше стояла жаровня, чайник и несколько горшочков с завтраком. Ночь несла в себе свои открытия, но и утро принесло их не меньше. Во-первых, едва открыв глаза, Лань Сичэнь понял, что время уже гораздо более позднее, чем подобало, возможно, что и час кролика уже на исходе. Во-вторых, он отчётливо помнил своё желание ночью заснуть непристойной позе на спине, сложив руки, а свернуться клубком, замотавшись в лёгкое покрывало – привычка, от которой его отучили ещё в раннем детстве, — но… что-то мешало. На кровати едва ли хватало места просто лежать, и хотелось бы знать, в чём причина, не такой уж узкой та казалась вечером, как… Как он вспомнил. Сначала почувствовал горячее тело рядом, вспомнил уже потом. Едва ли не подскочил, усаживаясь, сдёргивая с кровати покрывало, чтобы набросить на плечи, и если оно было чем-то или кем-то прижато – того он не почувствовал… Коснулся лба. Совершенно голого, как, впрочем, и он сам. Это всё напоминало один из его снов, иногда в конце его нежно целовали и предлагали принести друг другу тайные клятвы, иногда – в покои вламывался дядя и молчаливый Ванцзи, в глазах которого, опять же, попеременно сменялось то одобрение, то неодобрение… Но сегодня это не было сном, а ему было уже не двадцать. С небольшим. Или тридцать. Потом – тоже с небольшим. Если с усмирением тела глава Лань справился, то с усмирением мыслей у него получалось плохо, хоть и совершенно неочевидно для других… Это всё не имело значения. Уже не имело, потому что всё, чего он желал лично для себя, уже у него было. — Доброе утро, — просто сказал он, слегка улыбнувшись, и посмотрел на кое-как устроившегося на кровати Нэ Минцзюэ. Лань Сичэнь не знал, что ещё сказать, и что сказать было бы уместно. Словам любви, по его мнению, всё же требовался покров ночи, о делах хотелось некоторое время не думать, а утро… Утро действительно было очень добрым. Холодный пол обжёг босые ступни, но он всё равно поднялся, плотнее запахиваясь в покрывало. Волосы тоже были в полном беспорядке, но Сичэнь попросту сдул со лба мешающуюся прядь. Коснулся кончиками пальцев свежих зелёных иголок, с наслаждением вдохнул запах хвои, разливающийся в зимнем воздухе, свежесть которого не могли изменить даже жаровни, призванные давать комнате тепло. Цветы он заметил не сразу, а после поразился, насколько хрупкими они казались на фоне строгой зелени. При всей любви и уважении, главе Нэ всегда недоставало поэтики… — Очень красиво, — Лань Сичэнь улыбнулся, — я сохраню его. Лишь на мгновение по зелени иголок и белизне цветов пробежали голубоватые искры, потухнув и запечатав всю композицию на то время, пока он будет жив. И у него достанет сил поддерживать простенькое, в общем, заклинание. Но уберёт всё он чуть позже. Сейчас хотелось смотреть. — Ты, как всегда, обо всём позаботился, — и еда, и чай были очень кстати, — а вот я… проспал? – это до сих пор удивляло даже его самого. Миндзюэ не пошевелился, когда Сичэнь вскочил, только приоткрыл глаза, наблюдая за ним. Сожалеет? Упрекает себя? Раскаивается в том, что произошло? Ни одна из этих эмоций не отразилась в красивых глазах, и по губам бывшего главы Нэ скользнула странная, непривычная улыбка, которую можно было бы назвать ласковой. Впервые, кажется, за всю его долгую жизнь… за обе жизни. С десяток тонких кос перекатились вперед, когда он подпер ладонью скулу, приподнявшись на локте, но все еще не нарушая прозрачную утреннюю гармонию Сичэня с его первым новым утром и, что греха таить, любуясь им. Сейчас можно было себе позволить делать это открыто. — Ты такой красивый. В постель, после прогулки по лесу в поисках букета, он вернулся уже в брюках и нижней рубашке, так что, сейчас просто поднялся, коротко хрустнув плечами – старая привычка разминать мускулы, как большой зверь встает из берлоги, проверяя свою боевую готовность. Бася так и лежала у входа в комнату, и никто не мог переступить порога, пока они не захотят этого. Приблизившись к Сичэню, Миндзюэ обнял его ладонями за плечи, на мгновение прижимая к себе спиной и касаясь губами спутанных прядей у него на затылке. Последняя вольность, которую он позволит себе этим утром. — У меня есть еще кое-что для тебя. В ладонь Сичэню лег тяжелый резной гребень из кости морского чудовища. Не такой изящный, как принято дарить невестам, без особых украшений, строгий и немного даже грубовато-агрессивный всем своим внешним видом. Очень мужской. «Примешь?» Скосив взгляд на стоящий возле жаровни чайник, Миндзюэ коротко усмехнулся: — Проспал? Нам с тобой столько лет, что иногда можно себе позволить проспать. На самом деле, он хотел сказать другое. Хотел бы как-то выразить, что для него проснуться рядом с Сичэнем – это самое лучшее утро в мире. И что он хотел бы, чтобы оно длилось вечно, и каждое мгновение в нем было драгоценнее всех сокровищ на свете. Но он не умел говорить об этом. — Ты голодный, наверное. Я взял у хозяина лучший чай, который можно было здесь найти, но я не уверен, что он достаточно хорош… Он никогда еще так остро не ощущал себя лесным медведем, который предпринимает совершенно неуклюжие попытки ухаживания. — Красота – это очень относительное понятие, потому что… — нет, сегодня он точно не хотел разводить пространные беседы о пространных вещах, поэтому просто улыбнулся. – Спасибо. Мне бы хотелось быть красивым для тебя. Да, пожалуй, так. Пожалуй, именно это чувствует Сичэнь, когда Минцзюэ говорит ему о том, что он красивый. Он рад, что нравится ему. И хотел бы нравиться всегда. Не испытывая до этого желания нравиться кому-либо вообще… это был интересный опыт. Нет, разумеется, он старался вести себя достойно, приветливо… и так далее. Но не потому, что хотел этим что-то выгадать или понравиться кому-то конкретному. Возможно, когда они закончат с делами, стоит погрузиться в медитацию, чтобы осмыслить каждый новый оттенок чувств, что довелось ему испытать, впервые – или заново, под другим углом. Казалось, он почувствовал прикосновение раньше, чем тёплые руки коснулись его – настолько было желанным ощущать этого человека рядом. — Это… — Лань Сичэнь немного растерянно проследил резной узор на гребне, едва касаясь его пальцами. Тихо усмехнулся, — это то, что мне надо. Он вернулся к кровати, присаживаясь на самый край, и, когда пришлось высвободить руки, покрывало всё же сползло с плеч, но всё ещё целомудренно прикрывало нижнюю часть его тело. Конечно, стоило бы одеться. Не хотелось только из какого-то внезапно родившегося внутреннего упрямства. — И нам с тобой столько лет, чтобы простить себе это, — Сичэнь провёл гребнем по тёмным прядям, перекинув волосы через плечо. – Любой чай хорош, когда просто хочется чай. Но… — он чуть прищурился, усмехаясь, — полагаю, заваривать чай тебя не научили даже на небесах. Да, Цзао-ван явно не спешил благословлять Нэ Минцзюэ, ну может, за исключением искусства жарить дичь во время походов… И это не делало его хуже, что бы он там себе не думал, потому что то, как он нервничал, не заметить было невозможно. Оставалось только догадываться, как выглядел сам Лань Сичэнь. — Впрочем, долгие церемонии устраивать нет необходимости, нам же скоро идти… Всё же стоит навестить ту девицу. Я буду настаивать на том, что это мог был сигнал о помощи. Интуиция главу Лань практически никогда не подводила, очевидно, имея с ним какой-то свой особый договор. И счёты, очевидно, потому что когда интуиция изменяла главе Лань, последствия были… фатальны. — А так... да, — он пожал плечами, что тоже позволять себе было верхом отвратительных манер, но не всё ли равно? — Я голоден как стадо демонов, и сомневаюсь, что этого... — Сичэнь озадаченно окинул принесённое взглядом, — хватит. Хотя, может, жадность говорит вместо меня. Жаль, рассчитывать на бочку с горячей водой не приходилось. На это точно у них не было времени, ну да ладно... Ничего, что бы не вписывалось во внешний вид обыкновенного вояки, который, хоть и получал неплохо, берёг каждую мелкую монетку. Нет, Миндзюэ категорически не понимал всех хитросплетений этой модной поэзии, в которой красота воспевалась через сложные мыслеформы, изливалась стихами и прозой. Он мог сказать, что прошедшая битва была красивой – если соперники были достойными. Мог согласиться с тем, что флаг его ордена на завоеванной крепости реет очень роскошно. А еще он знал, что нет никого, такого же прекрасного, как его «белоснежный меч», который сейчас улыбается так лукаво, отлично зная все его неумение обращаться с высокопарным слогом. Вообще, отлично зная все слабые стороны Нэ Миндзюэ. Просто потому, что они всегда были ему открыты. — Для меня никогда не существовало никого, кто мог бы хоть в чем-то быть лучше тебя, — просто ответил он, поводя широкими плечами и наблюдая за тем, как Сичэнь перебирает гребнем по темному шелку своих волос, и с огромным трудом заставляя себя отвлечься от этого зрелища и перестать думать о том, что осталось под покровом прошедшей ночи. Первой, но не последней. И это понимание согревало душу. Чай. Ну, конечно. Миндзюэ негромко рассмеялся, разводя руками. И сам удивился этому звуку, настолько непривычному, совершенно все еще незнакомому. Последний раз он смеялся так легко не просто в другой жизни, а, кажется, две жизни тому назад, незадолго до смерти отца, в тот день, когда они гуляли в лесу и впервые позволили себе открыть самые тайные желания и надежды. — Ты, безусловно, прав. Но я могу принести другой, если этот чай тебе не понравится. Или отрубить голову трактирщику, если все его чаи тебя недостойны. С легкостью подняв стоящий возле окна низкий стол, Миндзюэ перенес его ближе к кровати, устраивая перед Сичэнем и переставляя на него чайник и горшочки с завтраком. — Они все твои, — заверил он. – С некоторых пор я даже привык к тому, что чувство голода и необходимость во сне стали практически незаметными. В этом есть свои плюсы. Если набрать таких целую армию… Миндзюэ уже машинально расставлял на столе пиалы для чая в правильном нападающем порядке. Некоторые вещи оставались вечными, хоть что с ними делай. — Навестим эту женщину, — кивнув, он бросил короткий взгляд на дверь, но за ней не ощущалось никакого чужого присутствия. Словно то, с чем они столкнулись вечером, не появлялось при свете дня. Или это были просто домыслы, вызванные привычной охотой на демонов? — Пожалуй, мы не будем никому рубить головы… По крайней мере, здесь. Конечно, если ситуация будет располагать к бою, то особого выбора им никто не предоставит. Нет… это утро хотелось ещё хотя бы немного сохранить свободным от дел. Он привёл в порядок волосы и оделся, почувствовав себя более… привычным. Обычным. Обыденным. Он не стал из какого-то мальчишеского упрямства повязывать ленту – был негласный «обычай» хоть раз, да показаться без неё, если накануне… кхм. Когда-то и Сичэнь о таком думал с замиранием сердца. Потом – забыл, не до того, глупо, несерьёзно, по-детски, да и незачем. И вот, на старости лет… Он тихо усмехнулся своим мыслям. - О… — когда стол внезапно оказался прямо у постели, Сичэнь озадаченно приподнял бровь. – Я бы подошёл, — он улыбнулся. – Но, если честно, так лучше. И его ждал чай. Готовый к атаке. Война текла в жилах Нэ Минцзюэ, и это, наверное, невозможно будет исправить ни в одном из перерождений. Слишком сильно пламенел его дух, но это не было ревущим испепеляющим всё на своём пути пламенем ордена Цишань Вэнь. В свете этого огня можно было согреться. — Мы не можем позволить себе пропустить ни единой зацепки, Минцзюэ-сюн, — пиала приятно согревала руки, и главное достоинство её содержимого было в том, что оно было горячим. Терпковатый вкус передержанного чая тоже бодрил больше, чем заваренный по всем правилам. – Возможно, мы пока ещё не видели ничего странного, но… Чьё-то присутствие, определённо, ощущалось, и оно вовсе не было дружественным. На первый взгляд было всё спокойно, обычное утро, обычная таверна, но… Слишком много «но». Наверное, это все заклинательские инстинкты просто на взводе. Если ночью присутствие чужой энергии было почти чётким, то сейчас это, скорее, было похоже на тысячу раз прокрученные в голове мысли, позволившие закрепиться в самом сердце смутному чувству грядущей опасности. Аккуратно вернув пиалу на низкий столик, Сичэнь потянулся к Лебин, и та привычной, успокаивающей прохладой легла ему в руку. На всякий случай чуть качнул головой, чтобы Нэ Минцзюэ не брал в руки своё оружие. Всё в порядке. Все талисманы работают. Просто… Мелодия текла тихо и неспешно, словно прихоть богатого отдыхающего музыканта сыграть себе этим утром, чтобы хоть как-то унять уныние от обычного снежного зимнего дня, но, если вслушаться в сплетение звуков, можно было понять… Ничего. Всё спокойно. Мелодия резко оборвалась, будто нить лопнула. — Почему спокойствие кажется таким подозрительным? – с лёгкой улыбкой спросил Сичэнь у Минцзюэ. Неужели ожидание битвы, подвоха, опасности так сильно въелось в самые кости? Этим утром не хотелось в это верить. Несмотря на то, что это было понятно уже слишком давно. Миндзюэ скользнул коротким взглядом по ленте, оставшейся лежать на поверхности стола, словно белая змея, приготовившаяся к атаке. Когда-то давно он почти ненавидел этот предмет, навсегда разделивший их мечтания и надежды. Сегодня он знал, что она единственная – что могла бы быть обернута вокруг навершия Баси, как знак для всего мира, если вдруг кому-то восхочется заявить свои права. Но время для этого пока не пришло. Дела снова звали их в жизнь людей, простых смертных, которые нуждались в их помощи. Он доверял интуиции Сичэня куда больше, чем своей собственной. И нисколько не беспокоился о роли, отведенной ему в этом расследовании. В конце концов, даже у императора есть личный телохранитель, и каждый должен делать то, что он умеет лучше всего. Желательно при этом, не мешая окружающим делать то, что умеют они. Остановившись возле окна, он скрестил руки на груди, прислоняясь плечом к тяжелой раме и вслушиваясь в мелодию, которая рождалась под пальцами Лань Сичэня. Как раньше. Но, вместе с тем, иначе. — Очень красиво. Возможно, однажды Миндзюэ действительно перестанет ощущать себя в такие моменты динозавром, не понимающим символику оттенков, но он улавливал суть. Всегда. — Потому что мы от него отвыкли? – предположил он, снова переводя взгляд на Сичэня. – Но, вероятно, в городе уже что-то происходит. Тишина никогда не была хорошим знаком. Ему ли не знать, что перед самой страшной битвой всегда царит белый сумрак, в котором не слышно даже дыхания, и только приглушенные удары сердца отсчитывают мгновения до начала смерча… — Как закончишь, пойдем, проверим. — Я уже закончил. Похоже… это утро и правда самое обычное, — с лёгким сомнением произнёс Лань Сичэнь, пряча Лебин в цянькунь. Они всё-таки покинули комнату. Лента всё так же осталась лежать на столе. Может, это всего лишь игра разума и чувств, но Лань Сичэнь действительно ощутил какую-то невиданную, царапающую саму душу свободу. Делать то, что нельзя. Позволить себе делать то, что хочется. Улицы полнились привычной деревенской суетой, кто-то куда-то спешил, кто-то неспешно курил, где-то слышался стук костяшек для игры, и ровным счётом никто не выказывал ни малейшего беспокойства, равно как и не обращал на них никакого внимания. Было видно, что все готовились к празднику и ярмарке, но это всё было так… естественно. Интересующее их заведение найти было легко, и если они и поймали на себе несколько удивлённые взгляды девиц на входе, не ожидавших столь ранних визитов, то это не имело значения. Тут же к ним подбежала одна из них, закутанная в розовый шёлк словно один большой цветок вишни, и завела речь медовым голосом. — Добро пожаловать, господа! Отличное выбрали время, ведь именно утром энергия ци особенно восприимчива к прекрасному. К вашим услугам наши лучшие мастерицы, желаете ли послушать песни или поглядеть на танцы? Ещё мы подаём чай, выращенный здесь же, неподалёку! Наш чай поставляется даже на императорский двор! — От предложения прекрасной девы невозможно отказаться, — с улыбкой ответил Лань Сичэнь, и дева, в чьём девичестве терзали большие сомнения, заученно зарделась, прикрывая лицо платком. – Нам бы хотелось увидеться с Мэй Ляньхуа. — За двоих – в два раза больше плата! – жадно заявила девица, но тут же расплылась в новой улыбке. – Потому что слава Мэй Ляньхуа равна её красоте, а о её талантах ходят легенды. Даже богини завидуют её танцу, а придворные музыканты – мелодиям, которые извлекают нежные пальцы, касаясь струн пипы!.. Впрочем, позвольте проводить вас, сами всё узнаете. Красавица Мэй Ляньхуа сейчас как раз свободна. Их проводили в настоящее царство шёлка, летящих занавесей и благовоний, и девушка, царившая в покоях, была действительно удивительно красива, только взгляд её был цепкий, как у опытной, пожившей достаточно на свете женщины, либо же многое повидавшей. Скользнув по ним взглядом, Мэй Ляньхуа подмигнула приведшей посетителей служанке, плотно прикрыла двери, расточая улыбки и аромат роз, а затем… налепила на двери запечатывающий талисман, самый простой, какой годился для людей. Улыбка сошла с её лица словно снег по весне, а взгляд стал усталым. — Мой брат вчера уже посетил меня и описал вас. Мы очень надеялись, что вы придёте. Миндзюэ не сказал ни слова относительно оставленной в комнате ленты. Возможно, со стороны могло показаться, что он, в свойственной ему манере, просто не обратил внимания на подобный нюанс, но это было не так. Просто некоторые вещи озвучивать необязательно. Дамские заведения вызывали у него легкую головную боль, женская трескотня чаще всего раздражала, а оказываемые «восхитительные» услуги в виде песен и игр на музыкальных инструментах не интересовали совершенно. Так что, можно было сказать, что Миндзюэ мужественно терпел нахождение в подобном месте, как в сосредоточении всего того, что было от него глубоко далеким и оставляющим равнодушным. Сичэнь был галантен, и дабы не портить ему впечатление, он подтверждающее кивнул на все сказанное, не удосужившись открывать рот, чтобы сказать что-то, совершенно неподходящее этому месту. Красота Мэй Ляньхуа не произвела на Миндзюэ абсолютно никакого эффекта. С тем же успехом он мог рассматривать новый веер Хуайсана, пытаясь понять, почему брат так восторжен, и что же такого восхитительного в пустой безделице. Царство шелка и благовоний никак не вязалось с мрачными стенами цитадели ордена Нэ. Бросив короткий взгляд на талисман, Миндзюэ машинальным движением поправил перевязь Баси. — Надеялись, что мы придем? В таком случае, у вас есть для нас конкретная информация, не переплетенная домыслами и слухами? Женщины всегда ужасно говорливы. Часто в их словах одна вода, из которой сложно извлечь действительно полезные факты. Терпение было у Лань Сичэня. У Миндзюэ оно отсутствовало, как вид. Женщина хмыкнула, и Лань Сичэнь подумал, что ему не очень, наверное, нравится то напряжение, возникшее между этими двумя… Со свидетелями из простого люда стоило быть вежливыми, наталкивать их мысли, попутно уговаривая не пугаться и говорить, как есть, никто не сочтёт их сумасшедшими. Но они оба, похоже, любили рубить с плеча. — Информация. Здесь убивают людей. Приносят их в жертву. Но ведь вам, наверное, интересно, как и почему, а на этот счёт больше домыслов, чем реальных вещей. Мэй Ляньхуа прошлась по комнате. Отбросила в сторону веер, с глухим стуком упавший на пол. — Недавно пропала одна из наших девушек, она часто развлекала местного главу и его помощников. Не знаю, спала ли с ними, они уже на такое явно не способны, — женщина фыркнула, — но платили исправно, за песни, танцы, обычно мы принимаем исключительно у себя, но тут я подумала, почему бы и нет. Оставалось надеяться, что Нэ Минцзюэ не станет перебивать и требовать выложить всё здесь и сейчас, потому что здесь и сейчас им, как раз, всё рассказывали и так. Как умели. Лань Сичэнь был готов слушать, даже если не был готов погружаться в историю жизни работниц весеннего дома, впрочем, ничего такого в истории и не было. Девица, порадовавшись непыльному заработку, только и ждала момент, как бы улизнуть, подхватив пипу, и, возможно, даже рассчитывала, что глава, недавно овдовевший, возьмёт её новой госпожой в свой дом, или хотя бы наложницей, или хотя бы служанкой, и она навсегда расквитается с ненавистной работой. Мэй Ляньхуа не раз говорила ей не обольщаться, но и не препятствовала, по крайней мере, платили девице весьма щедро. А потом она пропала. Мэй Ляньхуа, и до того обеспокоенная исчезновениями, лично вышла, чтобы узнать подробности. Разумеется, на порог господского дома её хоть и пустили, но неохотно, и на этом пороге и вели речи. Якобы девица вообще не появилась в тот вечер, и глава весьма разгневан, ибо заплатил ей крупную сумму наперёд. Возможно, свиристелка просто прикарманила денежки и сбежала, решив вести новую жизнь. Неизвестно, насколько достойную, раз она началась с воровства! Но краем глаза Мэй Ляньхуа заметила маячавшую за спиной прислужника главы яркую шаль, валявшуюся в углу прихожей. И нет, её никак не могли забыть раньше, ведь получила её девушка лишь накануне… — А потом, во время подношения плодов к алтарю, они были завёрнуты именно в эту шаль, — женщина закончила свой рассказ. Выпила вина, не подумав предложить им. – Тогда я задумалась о неслучайности. Нет, понимаете, если кто-то из клиентов убивает девицу… Это неприятно, но, увы, бывает. Если кто-то сбегает – такое тоже случается. Но ещё ни разу я не видела части их одежды на жертвенном алтаре. К тому же, заинтересовавшись и посчитав, я поняла, что все исчезновения женщин произошли в определённые фазы Луны… По-моему, не тянет на случайность? Перед ними развернули тонкий свиток, испещрённый рисунками, надписями и подсчётами. Да и места исчезновения на карте напоминали… Чем-то напоминали заклинательский талисман. Нет, на Нэ Миндзюэ невозможно было произвести впечатление фразой: «Здесь убивают людей». Наверное, более равнодушного взгляда в ответ сложно было себе представить. Людей убивали во все времена, и сам он приложил к тому немало сил, пусть и в прошлой жизни. У всех есть враги, у каждого – долг, и потому броское заявление нисколько его не тронуло. С тем же успехом эта женщина могла сказать, что в колодце посреди города есть вода – вот невидаль-то! Интересно ли ему было, как? Да тоже не сильно. Есть множество способов отнять жизнь у другого человека, но все они тлен, если только это – не честный поединок. Но как-то возникали сомнения в том, что к данной ситуации этот вариант подходит. Почему? Это было уже ближе к цели их посещения, но мадам играла какую-то драматическую мизансцену с киданием на пол вееров – а Миндзюэ еще по привычкам Хуайсана знал, что в драму лучше не вмешиваться и дать актеру время сыграть все до конца. Яркая шаль, принесенная в жертву девица – все это было достойно тех самых свитков, которые младший брат читал тайком от него, иногда даже под одеялом. Миндзюэ молчал, сложив руки за спиной и делая вид, что глубоко поглощен рассматриванием креплений на окнах. Не воинское занятие, допрашивать девиц в подобных местах. Поэтому он не вмешивался в дальнейший разговор, оставляя его на Сичэня – только с его терпением можно было продолжать слушать этот поток подсознания, вместо того, чтобы вытрясти из дамы истину. Он покосился на свиток. — Если вы видели доказательства, почему не обвинили? — Так я не могла рисковать своей репутацией, — ответила дама. «И доходами» — вздохнул Лань Сичэнь. Тем не менее, картина, если и не начинала прорисовываться, то хотя бы дополнилась красочными подробностями… Почему нет. Тем не менее, ничего, кроме того, что в деревне «что-то» происходит, они не узнали, а это и так было ясно. На мгновение пронеслась мысль, что, возможно, им и правда показалось. Более всего хотелось покинуть это место и не возвращаться, потому что их обоих явно призывали дела поважнее, но… — Мне надо на воздух, — пробормотал Лань Сичэнь. Дышать действительно было нечем. Распрощавшись наскоро с дамой, они оба покинули это место, но и улицы деревни, то многолюдные, то не очень, не принесли долгожданного облегчения, несмотря на то, что воздух стоял достаточно морозный. Единственное, что привлекло внимание Сичэня, это то, что места убийств… то есть, простите, исчезновений, действительно напоминали начертание какого-то символа. Возможно, стоило пройти по нему? Карт с собой не было, поэтому, завернув в какую-то подворотню, куда вряд ли кто сунется, Сичэнь выдернул тонкий прут из плетёной ограды ближайшего дома и принялся чертить прямо на снегу. — Знаешь, Минцзюэ-сюн, она, конечно, много чего наговорила, но зерно мысли в этих женских речах всё же есть. Либо она заклинательница с не слишком… благосклонной судьбой. Либо кто-то из посетителей любил очень обстоятельно поболтать. Но намеренно или нет, а ввёл женщину в заблуждение в её расчетах. Вот, смотри. Условно… весьма условно изобразив подобие фаз Луны, разделив, опять же, крайне условное изображение деревни на зоны и попытавшись изобразить все карты разом на одном всего лишь заснеженном тупичке, Сичэню удалось воссоздать, всё же, общую картину. — Похоже на какой-то иероглиф, но со всей ответственностью заявляю – подобного я ни разу не видел ни в единой книге библиотеки Облачных Глубин, — он слегка усмехнулся. – Полученные знания и природная любознательность позволили сделать Мэй Ляньхуа выводы, но не совсем верные. Она спутала фазы Луны во время самого первого исчезновения. Стерев пару точек и символов, Сичэнь нацарапал их по-новому. — Лань Цзинъи тоже задевал эту тему в своём письме, и я склонен верить ему больше. Тогда сам смотри, что получилось, если соединить все эти точки в новом порядке. Конечно, следовало приложить фантазию, и немалую, но теперь все точки и линии, соединённые в одно целое, чем-то весьма напоминали действительно один из иероглифов. «Месть». И условное начало его «написания» было вовсе не здесь, в деревне. А в горах к северу отсюда. Лань Сичэнь взглянул на Нэ Минцзюэ. — Как думаешь, может, мы не там начали искать? Идею покинуть эту богадельню и выйти на свежий воздух, Миндзюэ поддерживал полностью. Скользнув на прощание по девице недобрым взглядом, который должен был лучше любых слов донести до нее, что о визите двух незнакомых господ ей не стоит распространяться, он вышел следом за Сичэнем, привычно поправляя перевязь Баси на плече. Басе тоже не нравилось все происходящее, он готов был в этом поклясться. Здесь даже воздух был иным, словно зачарованным, но в худшем понимании этого слова. Остановившись в подворотне, он встал так, чтобы своей спиной закрывать Сичэня от любого постороннего вмешательства, будь то случайный прохожий или наемный убийца, и молча наблюдал за тем, как тот чертит на снегу план деревни. — Месть, — повторил он вслух. – Достаточный повод для всего. На миг перед глазами встал образ, который он не желал более видеть никогда в своей жизни. И пусть смысла искать ту душу и вновь выбивать из нее дух больше не было, но ни малейших теплых чувств к ней давно не осталось. Несмотря на относительно долгое время, которое они провели в одном… гробу, да. — Отправляемся в горы, — подвел Миндзюэ итог их короткого совещания. – Судя по всему, там мы найдем ответы на остальные вопросы. Он взглянул на небо. Снег усиливался. Поверх одежды на плечи Лань Сичэня лег второй плащ. — И ничего не говори. Мертвые все равно не чувствуют холода. Как и небожители, а вот для земного заклинателя обычная простуда может оказаться внезапным сюрпризом. Дорога наверх пролегала через лес, темный уже даже в середине дня. Тяжелые мрачные ели нависали над едва протоптанными тропами, местами снега намело уже в приличные сугробы, быстро идти не получалось. Наверное, имело смысл использовать мечи для полета. Он ничего и не сказал, стараясь держать в уме то, что небожители не боятся ни морозов, ни зноя, а вот человеческое тело, даже если это закалённое тело заклинателя, куда менее устойчиво. Им же в любой момент могли потребоваться все силы. Поэтому нет, Лань Сичэнь не стал возражать, лишь поправил оба плаща так, чтобы они не мешали быстро передвигаться. Они шли по узкой горной тропе, запорошенной снегом, почти скрытой в зарослях тёмных елей, почти не продвигаясь к предполагаемой цели, зато рискуя выбиться из сил. И Лань Сичэнь не мог не думать, как этот путь умудрилась преодолеть хрупкая юная дева?.. Сам он уже начинал уставать, особенно когда под ноги то и дело попадали скользкие, покрытые корочкой льда камни. Поэтому он призвал Шоюэ и вскоре поднялся высоко над макушками елей и сосен. Он всё ещё не мог понять, что именно могло привлечь прийти сюда хоть кого-нибудь – в гуще зелёного моря было не видно ровным счётом ничего. Зато, оглянувшись в сторону деревни… — Минцзюэ-сюн? – голос Сичэня звучал с едва различимой тревогой, он и сам не слишком поверил своим глазам, всё вглядываясь и вглядываясь. – Тебе не кажется, что?.. Уютная чистенькая деревенька, которую они покинули совсем недавно, с высоты небес казалась… грудой старых покосившихся хибар, которых от рассыпания в прах хранит лишь чья-то божественная воля. Лань Сичэнь даже украдкой протёр глаза, думая, что… показалось. Нет, сомнений не могло быть никаких. Всё это было искусно наведённой иллюзией. Вот только – кем и зачем? Причём иллюзией самого высшего класса, у Сичэня ни на мгновение не возникло сомнений в настоящести чего бы то ни было в деревне. — Возможно, мы правильно сделали, что ушли. У тебя не было никаких странных ощущений? Всё же, тебе теперь, возможно, видно гораздо больше, чем мне. Может, стоило спуститься и поискать в лесу ещё, пусть даже толком не зная, что они ищут. Возможно, стоило вернуться в орден и как следует поразмыслить, попросить помощи. Но им точно не стоило возвращаться обратно в деревню – почему-то это казалось совершенно точно. Вряд ли деревня простит им, что они случайно раскрыли её тайну… Возможно, только потому, что от неба ничего нельзя утаить, ведь, уходя в сторону леса, они совершенно чётко видели всё те же чистенькие аккуратные сельские домики. Миндзюэ завис в воздухе в нескольких десятках сантиметров от Лань Сичэня и посмотрел в указанном им направлении. Мрачный темный взгляд мог означать только одно: «мне с самого начала там никто не нравился». Тем не менее, иллюзия была настолько хороша, что они провели ночь в трактире, во вполне осязаемой кровати, и ни у одного не закралось подозрения в том, что они говорили не с живыми людьми из плоти и крови. «Как бы не небожительская работа. Хотя нам же запрещено до такой степени вмешиваться в мир людей…» Ответ на этот вопрос легко можно было найти на Небесах, но возвращаться туда в ближайшие десять лет Миндзюэ не планировал. А потому, разберутся сами, не маленькие. Тем более, когда еще выдастся повод побыть вдвоем практически без посторонних глаз. — Тот, кто создал эту иллюзию, наблюдал за нами все это время, — спокойно ответил он. – Полагаю, в скором времени он должен проявить себя… Практически не успел договорить. Со стороны горы раздался дикий рев, от которого послетали снежные шапки с елей. Огромное чудовище в два их роста, покрытое белой, свалявшейся шерстью, выметнулось из пещеры и неслось в их сторону на дикой скорости, с легкостью преодолевая сугробы, словно они вообще не способны были его задержать. — Прикрой меня щитом и будь готов на случай, если оно еще и летает. Миндзюэ спустился ниже, спрыгивая на остатки тропы и перехватывая Басю за рукоять. Хорошая драка – от этого он никогда не мог отказаться. Пока он сдержит нападение здесь, у Сичэня будет время обнаружить того, кто управляет этим… йети, или что оно такое. Большие лохматые чудища редко бывают разумны. Например, это явно не обладало выдающимся умом. Признаться, подход Нэ Минцзюэ к решению проблемы, в частности, его несклонность стараться видеть в людях и событиях, прежде всего, хотя бы проблеск света, не искать их в беспросветной тьме и не надеяться, что они могут там где-то скрываться, не раз и не два мог бы сослужить добрую службу им обоим, и всё же Лань Сичэнь раз за разом продолжал совершать прежние ошибки, так же не в силах преодолеть свой собственный характер. — Наблюдал, но позволил нам войти. Прочих обычно прогоняли, — а некоторых вообще не досчитались. Сейчас все мелкие несостыковки складывались в одно целое, и немыслимым казалось, как так они могли ровным счётом ничего не заподозрить. Ни один самый свирепый дух не был способен на такого уровня иллюзии, небожители же не стремились заполучить в жертвы человеческие жизни. — Это демон, — озвучивать очевидное, впрочем, было излишне. Были ли жители деревни жертвами, души которых до сих пор не могли обрести покоя, захваченные в плен, запертые в своих телах, либо же обычными живыми людьми – на этот вопрос ещё предстоит дать ответ. Лань Сичэнь с Нэ Минцзюэ начали говорить практически одновременно, как из горной пещеры, которую ранее никто из них не приметил, выметнулся огромный монстр, с рёвом кинувшийся прямо наперерез. — Всё возможно, — усмехнулся Лань Сичэнь, хоть и летающее гигантское чудище было последним, чего бы хотелось в этот момент. Йети, как его звали в горных районах далеко на юго-западе, или сюэжень – демоническое создание, не то человек, не то медведь, не способный испытывать к живущим ничего, кроме ненависти. Лань Сичэнь и не думал, что они из своих горных ущелий, преодолевая огромные расстояния, смогли забрести так далеко, к границам провинции Ляонин, где ранее их не встречали. Воткнув сверкающее лезвие Шоюэ в землю, он сотворил щит, окруживший бьющегося Нэ Минцзюэ едва заметным мерцающим сиянием. Это чудовище не могло сюда прибыть по своей воле, не обладая ровно никакими чувствами и стремлениями кроме жажды уничтожать всё на своём пути, но здесь Бася могла стать для него непреодолимой преградой. Стоило поискать хозяина. Белая шкура монстра буквально пылала от тёмной ци, но подобные силы ему тоже были несвойственны. Мелодия Лебин пронзила воздух, обвивая тушу монстра невидимыми лентами, проносясь мимо, находя… словно бы нити энергии, тянущиеся от него в сторону пещеры. — Ты справишься, — пообещал он Минцзюэ, срываясь с места, взмывая в воздух и в несколько летящих прыжков преодолевая расстояние до пещеры, из чёрного провала которой хлестали порывы ледяного ветра, теребящие обрывок грязной, некогда яркой шёлковой ткани, зацепившейся за костяные пальцы того, что некогда были человеческой рукой. У входа были разбросаны заледеневшие, промороженные насквозь фрукты, в некоторых местах на камне всё ещё была заметна копоть от давно сгоревших благовоний и огней, а листы бумаги, обклеивающие вход, всё ещё хранили на себе полувыцветшие надписи, молящие о том, чтобы «господин сюэжень» помиловал жителей деревни. Бросив ещё один взгляд за спину, чтобы убедиться (нет, он верил ему, но нельзя точно было сказать, что за противник им противостоит), что Нэ Минцзюэ действительно справляется, а щит всё ещё стоит, хоть и занимая собой часть энергии самого Лань Сичэня, тот сделал шаг в ледяную глубь пещеры, куда уходили мерцающие нити мелодии поиска. Как оказалась здесь эта мохнатая тварь, было уже не важно. Мир менялся. Все, что было некогда привычным, уходило в прошлое, и ему на смену приходили новые заклинания, новые правила и сдвигались границы. Если раньше демоны не смели заходить так далеко, то теперь они хозяйничали буквально под носом у великих орденов, и стоило бы спросить, чем они там все занимались последние несколько лет, что позволили врагам подобраться так близко. Но политические вопросы, дипломатия и сбор советов никогда не были сильной стороной Нэ Миндзюэ. Зато он совершенно точно знал, что надо делать, когда на тебя несется огромная разъяренная тварь. Бася, кажется, почти пела от восторга в его руке, соскучившись по битве. Мерцал едва видимый, но хорошо ему различимый щит, поставленный Лань Сичэнем. И надо отметить, что они идеально подходили друг другу еще и в войне, занимая каждый свою позицию. Йети, конечно, был не самым приятным противником, бешенство придавало ему дикую силу, но шансов против другого зверя у него не было никаких. Бася свистнула в воздухе, снося огромную башку, покатившуюся вниз, по склону горы, как детский мохнатый мячик. Огромное тело грузно осело в снег, заливая его темной кровью. Миндзюэ отодвинул сапог – вот же ж, не хватало замазать этой гадостью, поудобнее перехватил рукоять сабли и направился в сторону пещеры, в которую уже шагнул Лань Сичэнь. — Оставь мне там тоже кого-нибудь! А то опять всех выкосишь, я даже размяться не успею… В том, что его помощь может оказаться уже не нужной, Миндзюэ не сомневался. Но и оставлять там Сичэня одного тоже не входило в его планы. Потому что, если оба они не смогли вычислить кукловода, находясь в деревне, совершенно непонятно, на какие уловки может пойти демон, чтобы обвести заклинателей вокруг пальца сейчас. — Да здесь, кажется, уже некого… — по крайней мере, никто не накинулся у самого входа. Лежащий на снегу труп некогда грозной твари Лань Сичэнь отметил с какой-то внутренней гордостью. Не за себя. Но по-другому и быть не могло. Протянув руку, он призвал Шоюэ, и клинок через несколько мгновений ткнулся рукоятью ему в ладонь. Лань Сичэнь не стал убирать меч в ножны. Нити поиска всё ещё пели в глубине, но всё тише и тише, тянулись дальше… Да, надо признать, пройти им придётся изрядно. Небольшое усилие – и вверх взмыло несколько десятков призрачно-голубоватых огоньков, осветивших пещеру, которая была, пожалуй, слишком просторной, с гладкими стенами, чтобы быть творением природы. Кое-где под гладким слоем льда угадывался почти стёртый временем, но всё же рисунок каменной кладки… А если вспомнить ещё и вход, то… — Похоже на какой-то древний храм. Кажется, когда-то местные жители молились этим монстрам. Приносились жертвы, в общем, всё как обычно… — он вздохнул. Наверное, никогда не удастся объяснить крестьянам, что ни одного демона нельзя задобрить человеческой кровью. Они так и будут строить храмы в их честь, приносить жертвы и возносить мольбы о помиловании, тем самым усиливая их ещё и ещё. Однако… вряд ли молились здесь конкретно тому монстру, которого только что убил Нэ Минцзюэ. Тем не менее, ничьего присутствия сам Лань Сичэнь пока не ощущал – ни тёмного, ни светлого, — хоть и прошли они уже не менее сотни шагов, а заклинание всё тянулось и тянулось, уводя вглубь. Ни на секунду нельзя было терять бдительность, им уже хватило деревни, в которой они почему-то так поспешили поверить в полную безмятежность. Здесь тоже было тихо. Слишком тихо… Воздух взорвался треском лопнувшего заклинания, и Сичэнь невольно отпрыгнул в сторону, наставляя меч в туманный тёмный проход, из которого, впрочем, так никто и не появился. — Бежим, — тихо бросил он, и устремился вперёд, надеясь, что физическое мастерство и навыки цингун позволят главе ордена Гусу Лань не упасть в грязь лицом, поскользнувшись на ледяном, гладком, словно отполированное бронзовое зеркало, полу пещеры. Из пещеры на них не выметнулась толпа врагов, и Миндзюэ ощутил даже некоторое разочарование по этому поводу. Вспыхнули кристаллы, рожденные заклинанием Сичэня, и это было красиво – сквозь морозную тьму проникал белый свет, чистейший, куда более белый, чем все снега этих гор. Что-то основательно хрустнуло, и Миндзюэ чуть виновато подвинул сапог в сторону, раздавивший чью-то давно обглоданную волками черепушку. — Извини, не хотел тебе мешать, — пробормотал он так, словно уронил чашку из тончайшего фарфора в гостиной Облачных Глубин. Но разницы, по факту, не было. — Ну, и чья же это берлога? Точно не того мехового друга, который так радостно пытался нас встретить. Они шли вглубь, в абсолютную темноту, из которой знакомо раздавалось дыхание смерти. Но пока что все было довольно пасторально… до того момента, пока Лань Сичэнь не отпрыгнул в сторону. Бася моментально приняла боевую стойку у него за левым плечом. Но нападения опять не последовало. Зачем нужно бежать, Миндзюэ не понял, но ни один военный никогда не станет оспаривать приказ командира, а сейчас, в этой конкретной ситуации, командовал походом Сичэнь. Поэтому, Миндзюэ, не раздумывая, рванул следом за ним, удобнее перехватывая саблю. Но чем дольше они продвигались внутрь, тем сомнительнее казалась славная битва в конце. Живых здесь не было, в том можно было поклясться. Разве что, какие-то злобные духи вступят с ними в жестокую схватку. Некстати перед глазами встала сцена в Некрополе и крик Хуайсана, пробудивший его рассудок, когда было уже слишком поздно. Миндзюэ нагнал Лань Сичэня, не отставая от него теперь ни на шаг. Последнее, чего бы он хотел, так это повторения прошлых событий. Они ожидаемо настигли пустоту. В конце длинного прохода оказалось… помещение. Слишком округлое, чтобы быть природного происхождения. Каменные стены и свод всё так же покрывала глянцевая корочка льда. Словно бы сам воздух пещеры тяжко вздохнул. Странное тянущее чувство в груди куда-то ушло. Заклинание оборвалось здесь. Словно бы какая-то сила разорвала его, что казалось маловероятным, либо… отразила. Что тоже казалось маловероятным. Само по себе заклинание слежения достаточно простенькое, но всё зависит от того, кто его накладывает. В своих силах Лань Сичэнь был уверен. Было бы неприятно обнаружить нос к носу противника, многократно превосходящего по силам. И дело даже не в гордости… Такого уровня демон был крайне, смертельно опасен. Впрочем… всё равно здесь казалось что-то не то. Помимо того, что неужели такой могущественный демон был способен всего лишь на примитивно слепленную, хоть и убедительную для не ожидающих подвоха людей иллюзию и на то, чтобы натравить монстра? — Он сбежал, — кисло подтвердил Лань Сичэнь очевидный вывод. Прошёлся вдоль стен, прослеживая гладкий лёд пальцами. Тот был вполне себе естественен и не напитан магией. А может, магия покинула это место вместе с неизвестным существом. – Или слишком слаб, или... наоборот. Ещё и умён. Огоньки под сводом помигивали, переливаясь, растекаясь тонким свечением по стенам, пронизывая лёд, стелясь по полу, усеянному камнями, каким-то мусором… концентрируясь, словно обволакивая один из лежащих предметов, вспыхивая предупреждающе-белым, но почти сразу успокаиваясь. Можно брать в руки. Вещь была лишена какой-либо силы, лишь хранила смутный тёмный отпечаток энергии. Подвеска, какие обычно носят у пояса: тёмно-алая кисть, пара сандаловых бусин и тяжелая резная бляшка, на которой смутно угадывались полустёртые письмена. Надо будет показать дяде. — Нам оставили подарок, — он покрутил подвеской в воздухе. Тем не менее, они почти ничего не узнали. Было обидно, как будто ему снова двадцать, и он собирался вот-вот совершить подвиг. Лань Сичэнь чуть улыбнулся своим мыслям. Возможно, за время этого приключения, совершенно незапланированного и уже давным-давно ему несвойственного, он успел слишком расслабиться. — Думаю, пора возвращаться. 2-й год правления Ин Чжэна, 38 год 60-летнего цикла, конец января Зимнее приключение, хоть оно и обошлось без тяжелых последствия для кого бы то ни было, всё равно вышло достаточно выматывающим. Частично с непривычки для двух глав орденов, которым пришлось прикидываться обычными людьми. Оказалось, что это очень сложно. Быть бессмертным мастером намного проще… Не было смысла вновь путешествовать на северную заставу. А потому, Миндзюэ воспользовался правом приглашающей стороны, и они направились прямиком в Нечистую Обитель. За столько десятков лет их появление тут уже никого не могло удивить. А Лань Сичэню требовался отдых, достойный его. Не ночевка в промозглой пещере на чужом плаще в сомнительной компании замерзших скелетов и свежеотрубленной головы йети. Добрались до места глубоко за вечер, лишь сигнальные огни встречали их на пути в Цинхэ Нэ, но сегодня они горели бестревожным, каким-то даже уютным светом. — Идем, — просто сказал Минзюэ, едва ощутимо касаясь ладонью плеча Сичэня и призывая его следовать за собой, сквозь полутьму коридоров, похожую на каменную паутину, сквозь странно-надежные лабиринты, ему знакомые с детства. Которые вывели, разумеется, к его собственным покоям. Чуть ли не из воздуха соткался вышколенный слуга, и получил короткий приказ: «Вина и сладостей для нашего гостя», — исчез, растворился тенью. — Ты ведь окажешь мне честь, — Миндзюэ провел ладонями по плечам Сичэня, пропуская его вперед, в прохладную, просторную спальню. – Быть моим гостем в эту ночь. Никто не рискнет их здесь побеспокоить. Никто не станет искать. Никакие демоны не вломятся внезапно. Они заслужили немного времени на двоих. Спустя столько десятков лет… Нечистую Юдоль, ту часть, в которую у него был доступ, Лань Сичэнь знал с детства. Бывшего главу Цинхэ Нэ, покойного отца двух братьев Нэ, учитель Лань когда-то посещал достаточно часто. И не отказывал старшему племяннику в просьбах взять его с собой – не только постигать премудрости деловых связей между орденами, но и чтобы встретиться с другом. Сейчас все эти коридоры казались и знакомыми, и незнакомыми одновременно. Давно он здесь не был. Думал, что, кроме официальных визитов, больше и не доведётся. На словах о вине для гостя Лань Сичэнь едва заметно улыбнулся, вино они заслужили оба. — Конечно же, не откажу. Покои господина Нэ удивительно тому подходили, отличаясь той изысканной простотой, которая была ему свойственна, с лёгким налётом грубости, которая, впрочем, не портила впечатления. Возможно, стоило сразу же подробно изложить случившееся в деревне в свитке, приложить к свитку найденную подвеску-шиву, в том, что это была именно поясная подвеска, не осталось сомнений, как и в том, что та была начисто лишена магии, оказавшись простой безделушкой, но, возможно, ещё хранила след своего хозяина, слишком тонкий, чтобы разбираться на бегу. И язык, к которому относились выбитые на бляшке слова, был не знаком Лань Сичэню. Дядя смог бы разобраться. Или поручить это работающим в библиотеке заклинателям. Но это всё потом. Когда появился слуга с вином и сладостями (зачем столько? Или он просто настолько старателен?), Лань Сичэнь сам принял у него поднос, относя на невысокий столик в глубине комнаты, но перед этим сделал знак задержаться. Подошёл снова с лёгкой, ничего не выражающей улыбкой. — Могу ли я попросить подготовить купальни? Господину Нэ стоит отдохнуть. И ему самому тоже. Сложно сказать насчёт этого господина Нэ, но Сичэнь бы расслабился в горячей воде да сменил эти одежды на что-то более приличествующее. Вряд ли Минцзюэ будет против. — Прости, что приказываю твоим слугам, Минцзюэ-сюн, — с улыбкой Сичэнь опустил ладонь тому на плечо. – Но нет уже никаких сил. Правила нашего ордена призывают к скромности, но быть простолюдином слишком сложно, — он тихо рассмеялся и чуть склонил голову набок. – Найдутся ли в ордене Цинхэ Нэ лишние одеяния для скромного главы Лань? В том, что эти комнаты вообще сохранились в своем первозданном виде, была, конечно, заслуга Хуайсана. Это он велел, чтобы после смерти старшего брата, в них все оставалось, как было при нем. Чтобы приходили убираться в положенные часы. Чтобы драпировка на окнах менялась в зависимости от сезона. Чтобы все было так, словно он может войти в любую минуту. Миндзюэ и при жизни-то никогда не обращал внимания на такие мелочи, но… в этих комнатах не было печали или воспоминаний о смерти. Они были такими же надежными и полными чистого, прозрачного воздуха, как вершины гор, на которые открывался вид из высоких окон. Слуга поклонился Лань Сичэню очень низко и прошептал о том, что купальни для господ будут готовы незамедлительно, а он не смеет более отвлекать их своим присутствием. По губам Миндзюэ скользнула едва заметная улыбка, ему нравилось, то, как Сичэнь обходился с вопросами, которые он сам никогда не умел облекать в нужные слова. — Ты можешь делать в Цинхэ Нэ всё, что захочешь, — чуть повернув голову, Миндзюэ коснулся поцелуем тонких пальцев, лежащих на его плече. В самом деле, ему не нужно было давать дополнительных указаний слугам, здесь все будут слушаться любого слова главы Лань. «Это и твой дом тоже. Но мне, наверное, стоит сперва соблюсти все формальности». Но очень непростой для человека, не изощренного в дипломатии, разговор со старшим родственником другого ордена, можно было отложить на ближайшее, но все же, будущее. — Ханьфу для тебя принесут в купальни. Уверен, в сокровищнице ордена найдется ткань, достойная твоей красоты. А пока что, надеюсь, подойдет вот это… В руки Лань Сичэню лег легкий темно-серый халат из тончайшего шелка, с золотой вышивкой в виде головы быка на плече. Немного великоватый ему, но совершенно точно – принадлежащий хозяину этих покоев. Второй такой же Миндзюэ взял с полки, мысленно улыбнувшись тому факту, что в этом доме всегда был тот, кто думал о любых мелочах. Включая то, что однажды старшему брату может понадобиться. Купальни ордена Нэ были огромными, и их тяжелое каменное оформление тонуло в облаках пара, поднимающегося от горячей воды к сводчатому потолку и уходящего в темноту. Но свечей в монолитных уступах было достаточно для того, чтобы не оступиться на широких ступенях, и, тем не менее, Миндзюэ протянул руку, придерживая Лань Сичэня под локоть. — Всё же, я глава другого ордена, делать всё, что хочешь – это было бы неправильным, — Лань Сичэнь улыбнулся. – Но тебе и правда необходимо отдохнуть, не надо думать, будто бы божественная сущность не нуждается в восстановлении сил. Да, они обязательно сделают всё, что требуется. Отчитаются, доложат и разберутся. Но только после отдыха. Иногда хотелось подумать о себе в первую очередь, хотя бы на ночь сбрасывая с плеч груз прочих проблем – роскошь, которую не может позволить себе глава любого ордена. Но что, если без этого ордену очень скоро потребуется другой глава… Да. Отдыхать всё же нужно. Купальни ордена поражали воображение, ничем не напоминая лёгкость купален в Облачных Глубинах, но весь этот камень всё равно не давил. Они переоделись, соблюдая все необходимые приличия. Лань Сичэню… пожалуй, ему это было нужно. К тому же, что-то в этом было, что-то особенное – ощущать на плечах невесомый шёлк чужих одежд. Его одежд. Видеть его снова… Лань Сичэнь, наверное, где-то в глубине души всё равно не мог поверить до конца своему счастью. Он всё ещё помнил тот день, когда… Нет, тот день давно пора забыть. Опуститься, наконец, в горячую воду было настоящим блаженством, поистине достойным небес. Избавившись от всего, кроме тонкой ткани на плечах, очень быстро намокшей. Признаться, из-за обилия лент, шпилек и гуаня, венчавшего официальную, приличествующую главе ордена причёску, иногда нестерпимо болела голова. Можно было позволить себе распустить волосы, закрыть глаза и просто не заниматься ровным счётом ничем. Вряд ли кто-то посмеет сюда войти. А тот, кто находился сейчас рядом – перед ним нечего было скрывать. — Я так устал… — выдохнул Лань Сичэнь. Возможно, впервые в своей жизни. Хорошо, что слуги оказались догадливыми и позаботились о том, чтобы вино дожидалось их здесь – поднос с кувшинами и пиалами был аккуратно пристроен на одних из каменных бортов огромного бассейна, наполненного горячей дымящейся водой. Миндзюэ не стал возражать. В конце концов, если он не привык отдыхать, это не значит, что его ресурсы бесконечны. Он никогда не задавался вопросом, насколько хватает той божественной искры, которая теперь заменяла его душу, вместо… Нет, про это он тоже не желал сегодня думать. Прошлое должно было окончательно уйти, и они оба приложат к тому все усилия. И если Сичэнь сказал, что ему нужен отдых, значит, так оно и есть, это мнение всегда на шаг опережало божественное. Он опустился в горячую воду, прислоняясь спиной к камню и позволяя себе глубокий вздох. Привычного ощущения жжения, когда резкий перепад температур касается свежих шрамов на коже, пробуждая еще не затянувшиеся окончательно раны, не наступило. Интересно, сможет ли он со временем научиться спать, как делают это живые люди? Собственно, до этого мгновения Миндзюэ вовсе не задумывался на подобные темы, но «отдых» расхолаживал. Темный взгляд скользнул по Лань Сичэню. Таким расслабленным и уставшим? Нет, свободным — он не видел его никогда в жизни. С самого первого дня их знакомства этот белоснежный клинок всегда удерживали строжайшие ножны, сотканные из принципов, обязательств и правил. Протянув руку, Миндзюэ коснулся пальцами виска Сичэня, едва ощутимо, словно пытаясь забрать у него хотя бы часть этой усталости себе. Была ли у него такая божественная сила? Он не знал, но почему бы не попробовать. — Отдыхай, Лань Хуань. Здесь нас никто не потревожит. Потянувшись, он взял с подноса две пиалы с вином. Намокшие черные косы перекатились вперед, падая на грудь Миндзюэ опасными змеями с блестящими бусинами-глазами. Рукав шелкового халата утянуло водой, открывая ровный шрам на локте. — Вино, — пиала легла в ладонь Сичэня. От одного лёгкого прикосновения во всём теле поселилась сладкая, расслабленная истома, не имевшая ничего общего с прошлой усталостью – скорее, чувство, когда груз со спины, наконец, сброшен, и можно дышать полной грудью. Лань Сичэнь всё ещё не открывал глаза, лишь слегка улыбаясь, скорее чувствуя – чем ощущая – человека совсем рядом с собой. Он сам должен был быть опорой для многих, но с Нэ Минцзюэ чувствовал себя… в безопасности. Новое чувство. Необходимое, как оказалось, чувство. — Своё бремя следует нести, — начал он задумчиво, — без нареканий и жалоб. Помнить о долге. Помнить о чести. Помнить об ответственности. Помнить о том, что каждое твоё решение несёт за собой последствия, не только для тебя, но и для других людей. Я… принял немало неверных решений. Преступных. Пар клубился в воздухе, вода почти обжигала кожу, почти, заставляя её покраснеть. Температуру воды можно было назвать идеальной, словно бы здесь, в Цинхэ, досконально знали, как глава Лань предпочитает принимать ванну. Либо же глава ордена вышколил прислугу так, что те с закрытыми глазами и на уровне интуиции могли исполнить всё от и до. Раньше крепость была лишь пристанищем воинов. Теперь… не лишена своего особо изящества и шарма. — Но, в то же время, никогда не жалей о принятых решениях и не оправдывайся, — Лань Сичэнь открыл глаза, принимая пиалу с вином. – Я не жалею и не оправдываюсь. Всё, чего я только желал в этой жизни – твоё прощение. Я бесконечно благодарен небесам за то, что могу его попросить. Он пригубил вино. Слишком расслабился, слишком… но разве мог он держать это в себе? Наверное, нет. Наверное, именно от этого он устал. — Минцзюэ-сюн… — Лань Сичэнь чуть прищурился, делая ещё один небольшой глоток и отставляя пиалу в сторону. – Ты позволишь мне… — он скользнул взглядом по нему, по тому, кто рядом. Кто будет рядом всегда – хотелось бы, чтобы так. Сильный, красивый. Наконец, принадлежащий ему. Принадлежавший всегда. – Позволишь мне распустить твои косы? Когда они намокнут окончательно, будет потом очень сложно их разобрать. По руке потянуло холодком, и некоторая часть его энергии ушла, сменившись незнакомым ощущением чужой силы. Значит, работало. Он мог применять незначительные магические способности для лечения – и именно в том размере, в каком это было необходимо. Открытие не могло не радовать. Наверное, стоит при случае попрактиковаться в вероятностях. Но и это может подождать другого времени. Когда Сичэнь заговорил, Миндзюэ едва заметно нахмурился. Начало повествования было тревожным, и он не ошибся в своих предположениях. Словно перечень грехов на исповеди, глава Лань ронял слова, и они падали, замирая над поверхностью воды и обретая почти физические очертания среди клубов пара. Да, Миндзюэ знал, о чем он говорит. И хотя не желал вспоминать, понимал, что Сичэню это нужно. Высказаться. Сколько лет он носил эти слова, как тяжелые гири, в себе? Не имея возможности их произнести вслух, потому что считал, что никто уже не услышит? — Я никогда, — он резко провел рукой над водой, разгоняя пар и заставляя призраков прошлого исчезнуть. – Не винил тебя ни в чем. Первое, что сказал Сичэнь, когда увидел его после воскрешения, было просьбой о прощении. И вот сейчас она звучит снова, хотя и тогда Миндзюэ ответил, что не считал своего друга хоть сколько-нибудь виновным в случившемся. Но раз вопрос поднимается снова, значит, тогда было сказано недостаточно. — Мы оба позволили себе потерять бдительность и доверились человеку, который не заслуживал того, чтобы с ним даже здоровались. Миндзюэ не позволил себе скривиться от отвращения, потому что это не понравилось бы Сичэню, но вспоминать действительно не хотелось. — В таком случае, — наклонившись, он поймал свободную ладонь главы Лань, поднося ее к своим губам и снова коротко целуя тонкие пальцы. – Я прощаю тебя. А ты прости меня. За то, что купился на сладкие речи. За то, что не защищал тебя так, как обещал. И оставил одного разбираться со всем этим. Разжав пальцы, он коротко усмехнулся, услышав такую непривычную просьбу. Да, влажные, спутанные пряди потом проще было отрезать мечом. — Разве, могу я отказать тебе хоть в чем-нибудь? – по губам Миндзюэ скользнула улыбка. – Расплети. Их, правда, много… Стало легче. Лань Сичэнь лишь улыбнулся, не стал ничего говорить в ответ, скользнув ласково пальцами вдоль щеки, ведь и Нэ Минцзюэ ни в чём не виноват, это всё он, он и его слепая доверчивость к людям, совершенно непозволительная для главы ордена… Нет. Он сегодня ничего не скажет больше, иначе в этом дне не останется больше места для других слов. — Меня не пугает их количество, — Сичэнь сел чуть выше на каменные ступени, разогретые от воды, и притянул Нэ Минцзюэ к себе спиной, заставляя усесться меж разведённых в стороны коленей, облепленных мокрой полупрозрачной тканью. – Мы же не хотим, чтобы твоя божественность потом пострадала от лысины, — он издал тихий смешок. Он выпил недостаточно, чтобы потянуло на подвиги. Но достаточно, чтобы возжелать разобрать традиционную причёску клана Нэ. На первый взгляд, да и на второй это не казалось сложной задачей, только лишь требующей немало терпения. В нехватке терпения никто не мог бы обвинить Лань Сичэня. Поэтому он запустил пальцы в волосы, освобождая неторопливо их из плена клановых украшений, перебирая косы и снимая бусины одну за одной, с тихим стуком складывая всё на поднос, рядом с кувшином и пиалой для вина. — На самом деле, я представлял этот момент примерно столько же раз, сколько кос у тебя на голове, если не больше, — Сичэнь улыбнулся своим мыслям. Он был бы весьма легкомысленным и романтичным юношей, если бы не дядино воспитание. – Но никогда не думал всерьёз о том, что буду иметь возможность действительно прикасаться к тебе так. Пальцы на мгновение скользнули вдоль висков, очертили скулы, проследили путь до шеи, оглаживая сильные гордые изгибы, и вернулись к прерванному занятию. Кос действительно было очень много. Хорошо, что Сичэнь имел чуткие пальцы. — Если будет больно – не надо терпеть, — на мгновение показалось, что он снова расчёсывает маленького Лань Чжаня, волосы которого спутаны после тренировки, а тот терпит, но Сичэнь точно знает – морщится. Взрослый воин вряд ли счёл бы боль от натянутых прядей существенной. Но не хотелось причинять Нэ Минцзюэ даже такую боль. Освобождённые из плена кос тонкие прядки ложились на спину и плечи влажными волнами. Скоро вода и пар их уничтожат полностью, превращая в сплошное гладкое чёрное полотно. Но пока что Лань Сичэнь имел возможность беззастенчиво любоваться. Ни одна женщина не могла бы похвастаться тем, что ей доводилось расплетать эти косы. И ни один мужчина, кроме Хуайсана, хотя тот и обладал таким терпением, которого от него сложно было ожидать при столь взбалмошном характере – но тут не хватало сил высиживать и ждать уже у Миндзюэ. Обычно он поднимался, решительно отбирая у брата гребень и вычесывая, выдирая с корнем все то, что не желало подчиняться его рукам. Так же, как и в жизни. Но сейчас Миндзюэ готов был сидеть, не двигаясь, столетиями. Даже если за это время он сам обратится в камень – один из тех, что укрывают стены этой купальни. Говорили же в легендах, что главы ордена Нэ в посмертии становятся частью Цитадели, воплощаясь в ее камнях и стенах. Он готов был бесконечно наслаждаться тонкими пальцами в своих волосах, прикосновениями этих рук, с легкостью удерживающих и тяжелый меч, и его собственное сердце. Им он позволил бы, без малейших колебаний, разобрать себя по частям, вынув душу. Тяжелые металлические бусины с нанесенными на них рунами стукались о поднос, и в этом звуке было что-то завораживающе-красивое. Миндзюэ сделал глоток вина из своей пиалы. — Ты можешь прикасаться ко мне, как захочешь, — это совсем не касалось прически сейчас, но он догадывался, что прямой разговор на некоторые темы пока еще может заставить Сичэня смутиться. – Нет ничего, что я желал бы сильнее прикосновений твоих ладоней. Ощутив, как пальцы, привыкшие перебирать струны гуциня, скользят по его лицу, Миндзюэ лишь подставился охотнее, как дикий зверь подставляет морду, спрятав смертельно опасные клыки и дожидаясь, пока его почешут за ушами. — Больно быть не может. Лань Хуань… помнишь, как мы гуляли в лесу незадолго до смерти моего отца? Как ты смотришь на то, чтобы завтра повторить этот маршрут? Надо было мне тогда поцеловать тебя дважды. Один поцелуй на сорок лет – это критически мало, как ты считаешь? — Тогда… Сейчас мне не кажется, что наши чувства могли бы нам помешать. Но что было, то было. Если бы тогда ты поцеловал меня дважды, я бы не смог отказаться от тебя на все эти годы, — он едва заметно улыбнулся, расплетая очередную косу, выравнивая в пальцах пряди. — Конечно, можем сходить туда. Я уже давно нигде не был здесь, кроме официального зала для приёмов. Последний раз – на похоронах. Окончательных. Он отнёсся с бесконечной добротой и, как ему казалось, пониманием, к совершенно постороннему человеку. Настолько, что чувствовал укол совести ещё и поэтому – совершенно забыл о том, кто ему был дорог. Нэ Минцзюэ, могущественный глава ордена. Конечно же, он с любой сложностью мог справиться и сам. В отличие от… Наверное, всю жизнь ему будет казаться, что, если бы он досмотрел, допонял, уделил больше внимания – и история могла бы пойти по совершенно другой дороге. Но, видимо, они прошли тот путь, который заслужили. Воистину, на всё воля Небес. Распускать перед кем-то волосы, открывать ступни, обнажать тело, показываться без лобной ленты – Лань Сичэнь не мог представить раньше, что позволит себе подобное бесстыдство, даже с любимым человеком, который, в его представлении, конечно же должен был понимать все правила и условности, которыми была скована жизнь. Оказывается, с по-настоящему любимым человеком все эти условности нарушить легко. Можно даже выстроить целый мир, только для них двоих, пусть и ограниченный пределами комнаты. — Мы потеряли слишком много времени, Минцзюэ-сюн, — мягко произнёс Лань Сичэнь, приподнимая в ладонях мокрые тяжёлые пряди и распределяя их по плечам и спине, разглаживая, расчёсывая кончиками пальцев. – Мы больше не можем позволить себе такой роскоши, — с тихим смешком он, наконец, отнял руки от волос и потянулся к пиале с вином, делая снова небольшой глоток. Он всё ещё не мог позволить себе пить вино несдержанно, опустошая чашу за чашей. Наверное, никогда не сможет, если не хочет потом очнуться где-нибудь в выжженных землях Цишаня, балансируя на остатках крыш Безночного Города… В этот вечер им суждено было узнать, что терпение бывшего главы Нэ способно стремительно закончиться еще по одной причине (хотя в копилке этих причин уже лежал не один миллион). Слова Лань Сичэня прозвучали, как призыв к действию, словно открывшийся замок на драгоценной шкатулке, которая стояла замкнутой посреди королевской сокровищницы веками, и ни один полководец так и не смог разгадать секрет ее механизма. Миндзюэ развернулся в воде всем корпусом, так стремительно, как обычно сложно ожидать от человека его комплекции. Сичэнь расположился так удачно – на ступеньку выше, и было крайне удобно опустить ладони на его талию, притягивая к себе, вплотную и заглядывая в глаза снизу вверх. — Мы больше не потеряем ни одной ночи, — он потянулся, касаясь губами светлой кожи в солнечном сплетении Сичэня, целуя, собирая с нее невидимую прозрачную каплю, такую же горячую, как вода в купальне. «Ты ведь понимаешь, что я не отпущу тебя?» Потянув за края мокрой ткани, он с легкостью отправил шелк с плеч Лань Сичэня в свободное плавание по покрытым туманом водам, хотя было искушение воспользоваться им иным образом, но для этого у них тоже будет время. Будет время, чтобы испробовать все – вместе, узнать и открыть для себя каждое новое, что прежде было от них сокрыто. Миндзюэ хотел знать, как темнеют эти глаза, когда Сичэню особенно хорошо; как выгибается это тело под сильными ладонями; как сладко и томительно меняется его голос. Всё это и многое другое. — Ты самый красивый… Он повел ладонями по внутренней стороне бедер Сичэня, что было невероятно удобно делать, находясь в подобной позиции, как раз между них, разгоняя воду и пар, словно не желая, чтобы этой кожи касалось что-либо, кроме его собственных рук. Только когда сильные руки сомкнулись на его талии, Лань Сичэнь понял, что именно этого и ждал, именно этого и хотел всё время, стоило им войти во врата крепости. Он знал, что выйдет всё именно так и – сегодня… И он был готов. Он волновался, но был готов. В нём не было страха, если только не страх самому сделать что-то не так, слишком сильно обнажить собственную неопытность и неспособность доставить настоящее удовольствие. Он не боялся откровенных прикосновений, он их желал, хоть и немного алели от смущения щёки, а может – от горячей воды. Самый красивый… Некогда его уже называли самым красивым. Глупо, громко и смущающе – самый красивый заклинатель своего поколения! Будто бы стоило оценивать заклинателей по их внешности, а не делам. Самый красивый – то не имело значения. Только если это говорил один-единственный человек. — Ты не дал мне завершить моё дело, — Лань Сичэнь пытается выглядеть притворно-серьёзным, но это почти невозможно, когда так касаются, когда он – рядом. – А мне бы очень хотелось. Руки сами тянутся, оглаживая сильные широкие плечи, задевая мокрые складки ткани, но он не спешит отбрасывать их в сторону, потому что влажная кожа, тончайший тёмно-серый шёлк и всё ещё немного вьющиеся чёрными змеями пряди – это очень красиво. «Это ты – самый красивый». Величественный, словно статуи предков. Гораздо более близкий. Живой. «Мой». Между ними уже было… То немногое Лань Сичэнь собирался хранить в своей памяти словно драгоценную жемчужину воспоминаний, и, ежели не суждено им иного, довольствоваться этим. Но всё больше он убеждался, что им предстоит пройти вместе ещё не одну дорогу. — Я настаиваю, — Лань Сичэнь улыбнулся, слегка нажимая на плечи ладонями, мягко отстраняя Минцзюэ от себя ровно настолько, чтобы он сам мог подняться из воды, в несколько лёгких шагов (оставляя после себя мокрые следы и текущую градом с волос и одежд воду) преодолеть расстояние до ширмы, за которой он оставил свои вещи. Знает ли уже Минцзюэ, зачем? Миндзюэ не знал, о каком деле говорит Лань Сичэнь, но, разумеется, крепкие объятия моментально разжались, отпуская его на свободу, стоило ему захотеть ее. И можно было не сомневаться в том, что так будет всегда. Никогда эта бешеная, становящаяся лишь мощнее с годами, сила не обернется против этого человека. Как не встала против него даже тогда, когда искажение ци достигло своего пика, уничтожив хозяина сабли, но не смирив его дух. — Прости, — Миндзюэ сделал шаг в воде, опираясь локтями на каменный борт купальни, складывая руки перед собой и наблюдая за тем, как Сичэнь переступает босыми ногами по грубым плитам на полу. – Невозможно удержаться. Он проводил взглядом изящную лодыжку, плотно охваченную мокрой тканью, и не позволил себе смотреть выше, чтобы не смутить снова, но терпеливо ждал возвращения Сичэня в купальню, если только тот… не передумал. Мерные отблески горящих свечей, разгоняющие поднимающийся от воды пар, оставляли причудливые узоры на стенах, и казалось, будто они находятся в древнем храме. Настолько древнем, что он видел рождение еще первых звезд. Возможно, стоило дождаться момента, когда они тут закончат, высохнут и отнести Сичэня на шелковые простыни самой широкой кровати в этом доме, потому что он достоин только лучшего из того, что можно достать в существующем мире, и Миндзюэ задумчиво взглянул на колышущуюся в воде темно-серую ткань снятой с него накидки. Для него самого, лес, вода, пустыня – все это было частью природы, насколько тесно связанной с жизнью, что зачастую казалось ближе любых роскошных покоев. Но то для него, привыкшего к походной жизни, в отличие от главы ордена Лань. Волновался ли он? Возможно. Всё же, это бывает лишь однажды в жизни, и не хотелось бы потом думать, что что-то могло пойти не так. Но разве тут могли быть какие-то правила? Наверное, нет. Лента покоилась поверх аккуратно сложенных одеяний. Лань Сичэнь не стал её трогать тогда, в деревне, но сегодня он был готов пойти до конца. Ещё одна формальность, соблюдение которой казалось важным. Он пытался убедить себя, что его сердце сейчас не бьётся заполошно как у юнца, едва постигшего томление души и тела, но с этим юнцом, не считая возраста, у главы Лань было достаточно много общего. Он давно смирился с одиночеством своей жизни, не думая, что то окажется нарушено. Потому что нарушить его мог бы только один человек. Без которого остаться даже на несколько мгновений казалось слишком невыносимым теперь. Конечно, и это пройдёт. Расцвет чувств, эмоций, весь этот огонь, вспыхнув однажды, перейдёт в ровное согревающее пламя. «У вас ещё ничего не началось, а ты уже думаешь, как вы будете жить дальше», — Лань Сичэнь усмехнулся своим мыслям, зажав свёрнутую ленту в кулаке и возвращаясь обратно. Вода снова приняла его в тёплые объятия, он улыбнулся Нэ Минцзюэ. Ждал? Ждал. О чём думал в это время? Хотелось бы верить, точно не о том, что Сичэнь может оставить его – теперь. Он уже не смущался его взгляда. Если только самую малость. Но это было даже… приятно. — Я должен сказать тебе… Я думал, моё сердце уже умерло, — несколько раз. С каждым разом каменея всё больше, чтобы совершить то, что совершил. Чем больше он размышлял над случившимся в храме Гуаньинь, тем больше казалось, что это не было случайностью или чужой подсказкой. Нет, это он сам… чтобы остановить всё это. – Я и не думал, что ему суждено вновь биться, благодаря тебе. Нэ Минцзюэ. Некогда сильнейший из живущих воинов, проклятый собственной силой, подобно своей сабле, не покорившийся и не сломавшийся до самого конца. Был ли Лань Сичэнь его достоин? Белый шёлк скользнул в руке, когда он потянулся вперёд, беря эти сильные руки в свои ладони. Эта сила никогда не оборачивалась против него, даже в шутку – никогда не было повода решать что-то ни на поле боя, ни на тренировочных площадках. Белый шёлк смотрелся беззащитно на этих смуглых руках, но именно так, обхватывая запястья, ему и было самое место. — Я люблю тебя, Минцзюэ-сюн, — просто произнёс Лань Сичэнь. Он и не знал, как сказать лучше. Как выразить словами всё то, что было на сердце – а Лебин осталась в покоях. Когда Лань Сичэнь вернулся в купальню, Миндзюэ сделал шаг ему навстречу, улыбаясь в ответ и протягивая руки, чтобы снова обнять, когда они оказались уже в воде, теперь лицом к лицу. Поднимающийся снизу пар окутывал их подобно небесным облакам, которые были вышиты на лентах ордена Лань, растворяя стены помещения и делая все происходящее немного нереальным, потому что если и существовали настоящие небожители, то один из них только что спустился к Миндзюэ и одарил самой прекрасной и желанной улыбкой на свете. Мокрые черные пряди облепляли их обоих, а все еще накинутый на плечи Чифэн-цзюня халат сейчас скрывал все те шрамы, о которых не было больше смысла вспоминать. Прошлое уходило паром в потолок древнего храма, как сгорает палочка благовоний – без следа. Он умирал столько раз… и вот сейчас, именно в этот момент, впервые ощутил себя живым – полным той невероятной силы, которая идет из самого сердца, потому что оно теперь было наполнено. Не безответным томлением, не каменной верностью, а взаимной, совершенной, самой древней любовью из существующих. — Стоило пройти весь этот путь, чтобы услышать твои слова, — он смотрел, как белая лента опутывает его запястья и улыбался одним только темным взглядом. – Ради тебя я готов пойти на все, умирать и возвращаться вновь в этот мир. Миндзюэ наклонился, ласково целуя пальцы Сичэня, ленту, снова его ладони. Он не умел выражать свои чувства в красивых речах, ему всегда было сложно признать истинные мотивы своих поступков, но сейчас… была такая ночь, когда за них говорили их души. — Я люблю тебя, Лань Хуань. Согласишься ли ты стать моим? Полностью и навечно. Сильные ладони удерживали тонкие руки невероятно бережно, всегда оставляя выбор за ним, всегда принимая его. Старая Цитадель затихла. Казалось, даже вода вокруг них перестала течь, и вся магия этого мира свернулась в мягкий, пружинистый шар, замерший в ожидании и слегка пульсирующий волнением, как открытое настежь сердце. Почему-то счастью всегда сложнее верить, чем несчастьям. Наверное, поэтому этот мир настолько несовершенен. Наверное, чтобы поверить до конца, Лань Сичэню действительно придётся ощутить нечто большее, чем просто прикосновения и поцелуи. От этой мысли кидало в жар, горела кожа словно в лихорадке и, слава небесам, хотя бы не было заметно, как его потряхивает. В этой дрожи не было ничего, кроме предвкушения. — Только твой. В этой жизни и всех последующих, — и он мог надеяться с полным правом, что именно так и будет. Куда бы Нэ Минцзюэ не направился, Лань Сичэнь последует за ним. Так должно было быть с самого начала, но… не стоило жалеть о произошедшем. Всё случается так, как должно быть. Всё случается вовремя. Правда, он не слишком хорошо представлял, что делать дальше, когда все клятвы и нужные слова произнесены. То есть, представлял, конечно, но всё ещё не знал, как к… этому можно было бы перейти. То есть, Минцзюэ целовал его руки, но, наверное, было бы легче, чтобы поцеловал его самого… Лань Сичэнь тихо усмехнулся своим мыслям. Хотел ли он? Несомненно. Возможно, он должен был сделать это сам. Скользить пальцами по влажной коже было очень приятно. Проходясь рядом со шрамами, но не задевая их будто это всё ещё могло причинить боль. Лишь совсем невесомо касаясь, словно бы эти призрачные прикосновения могли убрать их и с тела, и с души. Влажная ткань с плеч была отброшена в сторону, потому что не должно было больше остаться между ними никаких преград. — Но и ты должен стать только моим, — он улыбнулся. Такая категоричность в речах и желаниях была ему несвойственно, но сейчас хотелось позволить себе это. Лань Сичэнь обнял ладонями лицо, чуть притягивая к себе, сначала касаясь лбом лба Нэ Минцзюэ. И лишь затем прикрывая глаза и мягко, неторопливо целуя, позволяя себе касаться этих губ. Только они вдвоём, больше никого – здесь и сейчас. Прошедшие слишком длинный путь, потерявшие слишком много, чтобы, наконец, обрести друг друга. Даже не пришлось проходить через колесо перерождений… почти. Категоричная суровость заявления согрела отдельным теплым огнем, вызвав новую, жаркую улыбку на губах Миндзюэ, и он слегка подался навстречу, замыкая их клятвы последним выдохом. — Я только твой. В этой жизни и во всех последующих. Найду тебя, где бы мы ни оказались. Жаркое предвкушение столь давно желаемого колотилось в висках пойманной птицей, и не было уже ни малейших сил, ни земных, ни небожительских – терпеть, когда рядом был самый желанный, мечты о котором столько лет оставались лишь ночными снами. Он не должен был торопиться, не должен, памятуя о том, что у Лань Сичэня никогда еще подобного не случалось, но страсть с каждой минутой заявляла о своих требованиях все ярче, переплавляя привычную ярость в совершенно новый, очищающе-яркий огонь. Нетерпеливо подхватив Сичэня под ягодицы и слегка приподнимая в воде, Миндзюэ целовал его губы, уже совсем не трепетно и не неспешно, отбирая у них дыхание, и позволяя прочувствовать жар собственного тела – вот так, вплотную, когда между ними не было уже ни единой нитки, кроме той ленты, что обвивала его запястье. И поцелуи эти нарастали, как сходящая с вершин гор лавина, покрывая губы, шею, плечи – оставляя на светлой коже первые яркие следы, вспыхивающие алыми цветами, словно по тончайшему шелку проходилась кисть. Бережные, но одновременно с этим, уже требовательные, потому что времена всех ожиданий вышли, и теперь страсть диктовала правила – правила, которых не существовало. В пружинящей горячей воде было даже особенно удобно придерживать Сичэня на руках, позволяя ему прислониться спиной к одному из бортов купальни, чтобы не потерять соприкосновение с реальностью, если та будет ему нужна, и уже без колебаний скользить сильными ладонями по нежному телу, обводя все его изгибы, стараясь и не удерживая жадность своих прикосновений, потому что в страсти, как и в битве – Миндзюэ не знал усталости. Он не хотел, чтобы Минцзюэ пытался сдержать себя, хотел принять эту силу полностью, открываясь для огня, чтобы между ними точно больше не оставалось никаких преград. И если на несколько первых мгновений показалось, что обрушившийся на него град из поцелуев и прикосновений – это слишком, он не вынесет, не выдержит, то затем они только сильнее разожгли уже его собственный огонь. — Тише, тише… — шептал он, поддаваясь этим рукам и губам, уже заранее согласившись на всё, что угодно, на всё, что только захочет дать ему Нэ Минцюэ этой ночью. Шептал, скорее, потому что хотел успел насладиться каждым из торопливых поцелуев и прикосновений. Потому что торопиться им было больше незачем. Прижатый спиной к нагретому камню бассейна в купальнях, прижатый к горячему телу, он чувствовал себя удивительно хорошо. Возможно, в личных покоях, в постели, скрытыми под пологом занавесей, было бы удобнее и правильнее. Так, как положено. Но эти мгновения он ни на что бы не променял сейчас, и решительно не было никаких сил ни завершать купание, ни одеваться, ни идти куда-то по длинным коридорам… — Посмотри на меня, — удерживаясь одной рукой за широкие плечи, пальцами другой Лань Сичэнь приподнял лицо Минцзюэ за подбородок, мягко заставляя оторваться от поцелуев, — хочу запомнить всё это. Твоё лицо. До мельчайших деталей, — и потянулся сам, невесомо прослеживая губами линию скул, едва коснувшись висков и ресниц, скользя коротким поцелуем вдоль сильной челюсти и сам, наконец, припадая к губам. Один поцелуй за двадцать лет – и несколько десятков за одну только ночь. И ещё больше впереди – за каждый потраченный впустую день. Он сам хотел целовать. Ощущать сильное тело под руками – и ощущать, каким слабым оно становится от всего лишь лёгких прикосновений, словно ослабленные струны всегда до звона натянутого гуциня. Проследить чуткими пальцами каждый шрам, каждую линию, каждый изгиб. Понять, что всегда этого человека будет мало… Тише? Это было уже невозможно. Впрочем, единственный голос, способный удержать Миндзюэ от падения в безумие, принадлежал человеку в его объятиях, а значит, беспокоиться было не о чем. — Помню, помню…, — он жарко улыбался, зацеловывая каждый участок белоснежной кожи, с нетерпением, которое скрыть было нереально. Да и нужно ли было скрывать? Разве не был он весь, как на ладони, сейчас открыт Лань Сичэню? Да, горячность поцелуев выдавала его желание с лихвой, но что в том было дурного? Главе Лань придется теперь привыкнуть к тому, что он желанен и жажда эта неутолима, ни в ближайшем будущем, ни в последствии. Приподняв подбородок, Миндзюэ подставил лицо под эти поцелуи, такие незнакомые ему – и оттого еще более яркие, а потом накрыл губы Сичэня своими – сокрушительно и жадно, обмениваясь дыханием и биением пульса. Будет так, как захочет Лань Хуань. В купальне, в спальне, глаза в глаза и под покровом балдахина. Как оба они захотят. Все время мира. Прижатый вплотную к сильному телу, Сичэнь не мог не ощущать всего того арсенала, который сейчас упирался ему в бедро, и это было, пожалуй, еще одним аргументом остаться здесь на ближайшие пару часов. Продолжая целовать уже откровенно заалевшие губы, Миндзюэ провел ладонью по груди Сичэня, по животу вниз, обнимая пальцами его член и лаская, горячо и сладко, заставляя вспомнить такие прикосновения и тот огонь, который уже вспыхивал между ними. Поцелуи, жадные, горячие, уносили из этого мира куда-то в небеса, и Лань Сичэнь готов был потеряться в них с условием не возвращаться никогда, если бы не одно «но» … — Оу, — он чуть скосил взгляд вниз, осматривая… и признавая, что Нэ Минцзюэ был в высшей мере одарён богами не только на поле битвы. «Как я это смогу принять в себя?» — пронеслось в голове и истаяло на горизонте. Нет, он помнил это тело. Помнил прикосновения пальцев к своей плоти. Умел смирять собственные страсти, но всё равно желал ощутить это ещё раз, хотя бы раз. Хотел, чтобы с ним тоже было хорошо. Они всегда были на равных, будут и в этом… Это было смущающе – всё ещё – но никогда не казалось неправильным. Сичэнь скользнул пальцами вниз, очерчивая мышцы живота, смыкая пальцы на возбуждённой крепкой плоти, лаская ответными движениями, как уже делал однажды. Сколько раз он ласкал сам себя, не смея даже мечтать о таком? Чаще, чем можно было бы подумать о главе ордена Гусу Лань. Тогда он чувствовал себя уязвимым, беспомощным – сейчас тепло чужого тела только придавало ему уверенности. Жгучее, острое желание он испытывал и тогда, но сейчас оно достигало куда большей, уже почти неконтролируемой силы. Сейчас он был готов дойти до самого конца, вот только до сих пор не знал, как попросить… о таком. То есть, конечно, знал, но слова никак не хотели идти с языка, выливаясь поцелуями, ласками, хриплым, сбивчивым дыханием. Плеск воды, их движения – всё рождало совершенно своеобразную мелодию, мелодию долгожданной страсти, разделённой на двоих, мелодию, которую невозможно больше сыграть ни на одном из известных Лань Сичэню инструментов, мелодию, которую он не смог бы доверить даже Лебин, потому что идти она должна от сердца к сердцу. Проникая, сливаясь в единое целое… — Я готов, Минцзюэ-сюн, — прошептал он в самое ухо, прихватывая мочку губами, задевая кончиком языка – дразняще, на пробу. Он столько в жизни, оказывается, упустил, когда же наверстает. «Я хочу тебя» — подумал он, и щёки вновь окрасились алым. Чаще всего в прежней жизни вся страсть Миндзюэ принадлежала войне. Все желания тела легко переплавлялись в битву, в сумасшедшую драку до привкуса крови на губах, когда за спиной оставалась только выжженная земля, и не было никого живых, кроме него. Да, случались когда-то женщины и юноши, мимолетными событиями – где-то в походах, сомнительными «подарками» завоеванных земель, но ни одного имени он не запомнил, ни одного лица не смог бы описать. Все они не имели никакого значения. Это было… пресно, как необходимая часть какой-то традиции или ритуала, что ты должен исполнить на радость окружающим. Сейчас все было иным. И впервые в жизни он боялся навредить – случайно. Потому что понимал, что его прикосновения все равно будут слишком грубыми для этой нежной кожи; а все слова – слишком простыми. Он очень хотел не причинить боли, даже той, которая была неизбежна. Сцеловав тонкий румянец с заалевшей щеки, Миндзюэ коротко кивнул, прижимаясь губами к открытой шее и покрывая ее яркими, горячими поцелуями в то время, как его пальцы скользнули ниже, погладив вход в тело, и призванная сила небожителей, которая теперь, как оказалось, была ему подвластна, оказалась очень кстати. Пальцы входили внутрь неспешно, но неотвратимо, а по плечу Сичэня разгоралось колье из поцелуев, раскатывалось бусинами. С терпением, которое сложно было ожидать от такого человека, как он, Миндзюэ медленно ласкал его изнутри, подготавливая и приучая к таким прикосновениям, дожидаясь того момента, когда Сичэнь расслабится полностью в его руках. — Схожу от тебя с ума, — шепнул он, снова возвращаясь поцелуями к мягким губам. – И желаю до безумия. Можно мне..? Даже сейчас, он еще мог остановиться, хотя градус страсти кипятил куда сильнее, и казалось, что собственное тело горячей воды в купальне. Лань Сичэнь не мог сказать, что плотская сторона жизни всегда была полностью от него скрыта, что он о ней не имел никакого представления и что даже помыслить не мог, что будет происходить с ним прямо сейчас. Хоть и действительно не интересуясь телесным между людьми, делая вид, будто не замечает фраз, слов, взглядов, которые нет-нет, да обращались к нему, хоть и зная, какая за ним закрепилась непогрешимая репутация заклинателя, почти отринувшего всё земное, Лань Сичэнь, тем не менее, всё прекрасно знал. В конце концов, лет ему уже было немало. То, что он когда-то смирился с тем, что ему не доведётся подобное испытать – другое. Да и тут он, как выяснилось, ошибся. И поцелуи, и слова, и действия, обрушившиеся проливным дождём, этой ночью убеждали его в обратном. Любовь, затопившая сердце, убеждала его в обратном. — Можно, — он едва слышно выдохнул в губы. Всё тело дрожало мелкой дрожью, стоило пальцам начать своё плавное движение… а его телу не встретить ожидаемой боли. Лань Сичэнь не боялся боли. Он был готов её терпеть. – Всё можно, всё, что захочешь. Всегда, только тебе. Они были созданы друг для друга, словно острый яростный меч и ножны, который тот не сможет прорвать. Бася разрывала своим неукротимым духом любые ножны, и её хозяин был отражением своей сабли. Но даже такой яростный дух можно было… Сичэнь не любил слово «укротить», оно подразумевало несвободу. Принять? Слишком жарко. Жар разливался в воздухе, жар разливался внутри. Слишком нетерпеливо, всё терпение сгорало в этом огне, наверное, впервые в жизни. В эту ночь много чего произошло впервые, и покинуть эту купальню неизменным уже не получится. Даже если между ними не случилось бы ничего. — Люблю тебя, — губы привыкли к поцелуям, раз за разом требуя новых. Тело привыкло к прикосновениям и жаждало новых с неистовой силой. Кажется, именно так сходят с ума, а все мыслимые правила призывают сдержанность, потому что в этом водовороте так легко потерять себя. Так сладко было терять… — Сделай это, — он прошептал в самые губы, прижимаясь к ним в очередном поцелуе, запечатывая эти слова только между ними двумя. Плеск воды, омывающей их обоих, смешивался с шепотом, становился особой мелодией. Имел ли звук пар, поднимающийся к потолку и разбивающийся о каменные своды? Наверное, нет, но он тоже участвовал в происходящем, и ткалось совершенно особенное, нереальное состояние отдельного мира на двоих. Мира, куда больше никому доступа не было. — Люблю тебя, Лань Хуань — никогда еще на лице Миндзюэ не появлялась улыбка настолько нежная. Ни на кого он не смотрел так: с бесконечным открытым восхищением. Подхватив Сичэня под бедра, он приподнял его в воде так, что теперь можно было смотреть снизу вверх, подставляя плечи и затылок под прикосновения любимых рук. И плавно, стараясь сдерживать свою силу, насколько вообще было возможно, начал опускать на свой член, сперва толкнувшийся внутрь только головкой, раздвигая непривыкшие к подобному обращению стенки и лишь затем проникая полностью, до самого конца. Продолжая удерживать в своих ладонях, хотя на светлой коже под водой от пальцев остались первые горячие следы. И замереть сейчас, оставляя ему время привыкнуть, казалось самой жуткой пыткой из возможных, но Миндзюэ сделал глубокий вдох – дожидаясь, пока вздохом ответит Сичэнь, когда пульсирующий жар в глубине его тела разгорится до грядущего шторма. Шторм обещали черные глаза напротив. «Мой». Хотелось по-звериному зарычать, вбивая его в этот камень, до сладких криков, до стонов на излете и сумасшедших вспышек. Ярость, переплавленная в страсть, была не менее опасна. Для всех, кроме одного. Наверное, Лань Сичэнь никогда не смог бы сказать, что он готов. Потому было легче и проще сразу принять в себя напряжённую плоть, особо не задаваясь вопросом в подробностях, а готов ли он. Нет. Да. Наверное. И некоторая доля опасений присутствовала, а куда без неё. Вдруг он просто не сможет? Но желание было сильнее. Выдержанное, настоявшееся за годы желание, наконец, получившее долгожданную свободу. Больно ему не было. Было… поначалу странно. Непривычно. Мышцы тянуло. Но, пожалуй, не больно. Это была далеко не та боль, которая могла бы причинить страдания, которую невозможно было бы терпеть. Он цеплялся руками за крепкие плечи, зная, что Нэ Минцзюэ никогда не даст ему упасть. — Продолжай, — прошептал он почти сразу же. Ничего так не хотелось, как продолжения, наконец, принадлежать ему, только ему, полностью. Теперь и телом, потому что сердце они уже давно разделили на двоих. Когда непонятно, где чьи руки, ноги, волосы, казалось, спутавшиеся намертво… Всё едино, даже дыхание. Когда только друг для друга они – такие. Никто больше не видел, никто не увидит. Лань Сичэнь тихо усмехнулся, обнимая крепче руками – плечи, ногами – пояс. «Мой». Хотелось всего и сразу, но он не хотел просить словами. Целовал шею, виски, глаза, губы, ещё никогда ранее не чувствуя себя настолько единым с кем-то. «Люблю», — ногти впивались в кожу, расцвечивая яркими полумесяцами, и он не хотел причинять боль, но не мог остановиться. Хотелось раствориться в нём, обращаясь в дым и возносясь в небеса. Просить о чем-либо больше не было ни малейшей необходимости. Стоило Миндзюэ ощутить, что Сичэнь сам подался ему навстречу, как все стопоры слетели окончательно. Да кто бы выдержал, когда самый желанный так льнет, прижимаясь вплотную? Впервые – настолько близко, что они действительно стали единым целым, сплетаясь в воде. И шторм пришел, яростными, сильными движениями, которые нарастали, как волны с усилением ветра; проникая все глубже, касаясь самых потаенных участков в тесной глубине белоснежного тела. Заполняя собой полностью, почти подкидывая над водой, набирая ритм горячих, откровенных толчков, вытесняющих воздух из легких. Следы на плечах вызвали с губ глухой довольный стон, действительно больше похожий на рык дикого зверя, и в поцелуе отлило солоновато-стальным привкусом. Сильнее и глубже. Эти ножны никогда не позволят ему потерять самоконтроль окончательно, сойти с ума – потому что только Сичэнь и есть – его спокойствие. Тот остров души в океане безбрежной ярости, который может управлять этим штормом одним только движением ресниц. Самый прекрасный. Ему не требовалось ни о чем намекать сейчас. Страсть безраздельно сплавляла их друг с другом, щедро осыпая брызгами от бьющейся в борта купальни воды. И, кажется, от нее перестал подниматься пар, потому что их страсть была куда горячее, способная спалить дотла даже сами камни. Придерживая Сичэня за бедра, с неосознанной уже бережностью, Миндзюэ каждым новым движением рассказывал ему о том, насколько яростной и невероятно сладкой может быть страсть между двумя любящими людьми. Страсть, в которой нет ничего постыдного или запретного. Больше не оставалось никаких сомнений, что он сможет принять всё, что только могут ему предложить. Весь огонь, который даст ему Минцзюэ, в обмен на собственное тлеющее пламя, которое раньше он в себе и не подозревал. Нэ и Лань всегда казались противоположностями, но, как выяснялось, между ними было достаточно много общего… Лань Сичэнь что-то сбивчиво шептал сквозь стоны, иногда протяжные, иногда резкие, не запоминая слов. Всё останется между ними, в памяти сердца и тела. Лишь бы цепляться за эти крепкие плечи, надёжные как скала. Нэ Минцзюэ и был той самой надёжной скалой в его жизни, на вершине которой можно было укрыться от бурь. Он не думал о том, как выглядит сейчас, не думал, уместно ли это, или и на подобный счёт есть какие-то правила. Куда больше заботило то, что он чувствует, и ни одно чувство не могло быть неуместным. Он любит. Он хочет принадлежать. Он хочет, чтобы принадлежали ему. Всё настолько просто… Древнее, как мир, чувство. Всё тело охватил огонь, накрывая с головой, заставляя дрожать в этом сладком безумии и лишь сильнее цепляться за плечи. Лань Сичэнь уже знал это чувство, знал, что за этим последует – но ещё никогда оно не было такой силы, выбивая последний воздух из лёгких, сводя с ума, желая только одного – чтобы это напряжение, наконец, покинуло тело. — Я так больше не могу, — прошептал он на ухо, срываясь на хриплый глухой стон, едва удерживаясь, чтобы не вцепиться в это плечо зубами, лишь сжимая крепче – руками, ногами, зажимая плотно в себе, — утыкаясь лицом в изгиб шеи, зажмуриваясь и пытаясь ещё хоть ненадолго удержаться на самом краю пропасти. В самом центре ослепляющего безумного шторма любые, даже самые тихие, слова превращались в прикосновения, ласкали голосом, падали на влажную от воды и испарины кожу. Становились невидимыми следами на ней. Миндзюэ подставлял плечи, совершенно не скрывая того удовольствия, которое испытывал в те мгновения, когда по ним проезжались ногти Лань Сичэня, оставляя длинные багровые полосы. Они реагировали на воду в отличие от старых ран. Сладко-болезненными импульсами, словно уколы игл. Он чувствовал себя живым, как никогда. Рядом с ним. Не сдерживаемые привычными косами длинные черные пряди прилипли ко лбу и вискам, делая его лицо не таким суровым. Возможно, чуть более мягким. Но только для одного человека в мире. Во всех мирах. Жарко улыбнувшись в ответ на последнюю фразу и сцеловав с губ Сичэня очередной томительный стон, Миндзюэ разжал ладонь, удерживающую тонкое бедро, заводя ее между их телами и обхватывая требующий внимания член, лаская сладко и откровенно-горячо, подталкивая к полету в небо. Он легко мог удерживать Сичэня и одной рукой. Казалось, тот вовсе стал невесомым, или это горячая вода купальни создавала такую иллюзию. Жадные, яростные толчки теперь смешались с требовательными прикосновениями к плоти, и он никогда не позволил бы себе уйти раньше, чем увидит, как хорошо в его руках его любимому. — Лань Хуань… Он действительно больше не мог выдержать, и первые ласки, подаренные изнывающему от возбуждения члену, заставили всё тело буквально взорваться, срываясь в совершенную пустоту. Короткий крик взлетел ввысь, многократно отражаясь от каменных сводов купален. Терять себя было так сладко. Лань Сичэнь всё ещё цеплялся за плечи. Потом ему будет стыдно за оставленные отметины… или не будет. Он поцелует каждую из них в надежде, что боль уйдёт от такого простого жеста. И хоть приходил он в себя быстро, почти до обидного быстро, просто в силу привычки, просто потому что не мог хоть сколько-то надолго потерять контроль над собой, он раньше его вообще не терял, всё равно… Всё было по-другому. Для начала, они действительно были вместе. — Минцзюэ-сюн… — голос охрип и словно принадлежал не ему самому, и тело тоже ему не принадлежало совершенно. Но ему не дадут упасть. Ему определённо не дадут упасть. Он любит его. Он совершенно точно любит его. Очень опрометчиво говорить, что эта любовь – вся его жизнь, но она длится почти всю его жизнь. Эта любовь – всё его сердце. Лань Сичэнь едва ли был способен пошевелиться в этих руках. Не потому, что ему не давали свободы или тело слишком ослабло – потому что навалилась какая-то странная, незнакомая прежде истома, и ему решительно не хотелось двигаться. Главе Лань было… лень? Он тихо рассмеялся, пряча лицо в изгибе шеи. Кажется, глава Лань сегодня окончательно сошёл с ума. — Я люблю тебя, Минцзюэ-сюн, — просмеявшись, сообщил он, снова вглядываясь в самое любимое лицо. — Но что ты со мной делаешь... Впрочем, тебе не стыдно. А я не жалею. Стоило сладкому крику Лань Сичэня отзвучать под потолком купальни и Миндзюэ накрыло с головой, яростным, невероятно сильным огнем, с откровенным рычанием расправившим крылья и заполнившим до краев… А потом наступила тишина, но не та, что вызывает скрытую неловкость, а иная: ласковая и тягучая, как нагретый на летнем солнце мед. Наверное, это и было – ощущение счастья, которое было ему так незнакомо, но теперь поселившееся в душе навечно. Лань Сичэню ни о чем не нужно было беспокоиться. Миндзюэ легко подхватил его на руки и зашагал сквозь пар и утихающую воду к широким ступеням, на которых еще до их прихода расторопный слуга оставил новую чистую одежду. Но одеваться сейчас смысла не было, поэтому Миндзюэ просто накинул на свою драгоценную ношу верхний белоснежный плащ, закутывая Сичэня в него, чтобы тот не замерз, пока они возвращаются в покои. — Хмм? – Коснувшись поцелуем так маняще припухших губ, он озадаченно моргнул. – Почему мне должно быть стыдно? Если бы по пути обратно в коридорах им встретился хоть кто-нибудь, наверное, поголовье слуг в Цинхэ Нэ бы основательно уменьшилось, потому что никто не имел права видеть Сичэня таким. Но, к счастью для всех, слуги в Цитадели были, если не бессмертными, то с прекрасным чувством самосохранения. Открыв ногой дверь в свои покои, Миндзюэ внес Сичэня через порог, оставляя прихваченную из купальни для него одежду на низком диванчике, а самого относя в постель. То ли, тела их все еще были настолько горячи; то ли жар от стен исходил – но волосы обоих практически высохли. — Никуда тебя больше не отпущу, — улыбнувшись, Миндзюэ присел на край ложа рядом с Сичэнем, протягивая ему пиалу с вином. Пить должно было хотеться очень сильно. Не хотелось думать о том, что могло бы произойти, увидь кто-нибудь такую процессию из купален в коридорах, тогда бы точно было стыдно, но им везло. В покоях Лань Сичэнь почувствовал себя гораздо увереннее... Даже не хотелось моментально одеться. — Не отпускай, — с улыбкой Сичэнь немного пригубил вино. – Совершенно точно не собираюсь уходить. Но и остаться надолго он не может… Так не хотелось думать о тех делах, которые требовали решения, причём немедленного. Но… всё же не настолько немедленного, чтобы не позволить себе хоть немного времени. Меньше всего сейчас Лань Сичэнь хотел встречаться с реальностью, пускать её сюда, в эту комнату, во всей своей строгой неотвратимости. Да и… ничего такого они не обнаружили. Если не говорить об иллюзии огромной силы. Огромной силы, почему-то, не слишком талантливо использованной. Демоны демонами, но, если в руки какому-нибудь не слишком умелому заклинателю попал сильный артефакт… И этим артефактом явно не была простая подвеска, попавшая им в руки. Так, не думать об этом. Лань Сичэнь глотнул ещё вина. Всё же накинул поверх бёдер покрывало. — Я бы предпочёл воды… Столько вина я, боюсь, не выпью, — он тихо рассмеялся. Если он выпьет столько вина, сколько хочется, явно найдёт себя, возможно, даже за пределами Поднебесной. Использовать же силы собственного золотого ядра, дабы нейтрализовать нежелательные последствия, не хотелось… Этот день точно отметится в памяти как день, когда глава Лань окончательно обленился. Такого не бывало, наверное, лет с двенадцати. — Помнишь, как ты предлагал научить меня пить вино? – Сичэнь чуть прищурился. – По-моему, даже не один раз! И что, и где все успехи? Нет, всё-таки даже в малых количествах оно кружило голову, не оставляя места ни для чего, кроме лёгкого веселья и лёгкости во всём теле. Особенно после всего, что произошло между ними… Он прикрыл глаза, улыбаясь. Прикосновения до сих пор ощущались по всей коже, расцветая яркими пятнами. Никто не знает о том, кроме них двоих. Никто не увидит. Это тайное знание тоже разжигало немалый пожар в душе. Разумеется, оба они знали, что в ближайшее время им снова придется ненадолго расстаться. И это было логично, потому что у главы ордена множество важных дел, требующих его присутствия. Сам он уже главой не был, но все равно помогал Хуайсану заниматься теми вопросами, к которым тот был непривычен. Да и не мальчишки уже, чтобы не отрываться друг от друга ни на мгновение, но… отрываться не хотелось. Теперь оба они знали, что все будет иначе. А значит, в один прекрасный день вопрос о том, как именно и в каком виде донести до мира их отношения, будет подлежать обсуждению. Но даже он мог подождать до утра. Сейчас хотелось просто быть рядом, любоваться таким непривычным новым Сичэнем и снова вести ладонью по светлой коже, уже хранящей отпечатки их жарких ласк, и думать о том, что скоро на ней появятся новые, потому что они уже не расстанутся надолго. — Помню, — Миндзюэ усмехнулся, наклоняясь вперед и целуя Сичэня в губы. – Но ты всегда придумывал хитрые уловки, чтобы этого не делать. Он поднялся, не озаботившись тем, чтобы накинуть халат на плечи и отошел к столу, наливая воду в широкую глиняную кружку. Откуда она здесь взялась, он не помнил. Наверное, Хуайсан выменял у торговцев из дальних земель, а потом подарил брату. — Поэтому, не остается ничего другого, кроме как пить вино мне одному. Протянув кружку Сичэню, он снова присел на край кровати, скользя темным взглядом по идеальной светлой фигуре, едва прикрытой краем покрывала. — Придумывал не потому, что пытался соблюсти правила! – голос Сичэня очень искренне зазвучал в его собственную защиту. – А потому что сам понимаешь, что некоторым лучше не пить, — он рассмеялся, возвращая поцелуй. – Всё же, несколько раз твои попытки увенчались успехом, правда и проблем мы потом сполна получили… Раньше всё было просто. На самом деле, учителя, старейшины и Лань Цижэнь лично прекрасно знали, что ученики нарушают правила, даже племянники старейшины Лань нарушают – опасливо, зная меру этим нарушениям, стараясь скрыть следы, или же, если это невозможно – откровенно повиниться. Это было естественно, потому что, если слишком туго натянуть верёвку, та очень скоро лопнет. Можно было даже попросить адептов, чтобы передали дяде – главе Нэ требуется срочная помощь именно наследника ордена Гусу Лань, вскочить на меч, а затем забыть обо всех правилах и бедах хотя бы на несколько дней. Ванцзи тихо ненавидел такие отлучки, слишком тихо, чтобы Лань Сичэнь догадался сразу. А затем – объяснил, что брат для него всегда будет кем-то совершенно особенным. На то они и братья. И было совершенно прекрасно, что о младшем можно было не волноваться больше. — Кстати, насчёт дела в деревне… Можно поинтересоваться мнением господина Вэя, всё же, он… — Сичэнь слегка откашлялся, — специалист в таких делах. Но это всё потом. Ещё хотя бы день… Лань Сичэнь выпил огромную крушку с водой практически залпом и сразу же начал искать взглядом ещё. Но он уже не боялся расставаний. Они неизбежны, и тем ярче будут новые встречи. Он больше не потеряет его так надолго. Он больше не будет думать, что потерял его навсегда.