Mr Smith.

Достозаи это не про нежные поцелуи, не про ленивые объятия по утрам или конфетно-букетный период. Достозаи – это бесконечная борьба за доминирование друг над другом. Каждый из них начеку: только так можно следить за действиями другого. Даже будучи в браке, хоть и фиктивном, но все-таки браке, оба стреляют друг в друга хитрыми взглядами, кричащими: «я тебя подчиню, ты сломаешься, и я одержу верх». Это история о мистерах Смитах, где каждый неосторожный вздох может сломать идеальную цепь из не менее идеальных ходов. Как бы невзначай уронить нож в сантиметрах от конечности, пустить на ступеньки, дабы проверить лампу, осторожно пошатать их и «о, Боже, любимый, аккуратнее!» Это игры кота с крысой, где любое действие не покажет, что кто-то из них выше, но где каждый будет думать про себя «а я хорош». Неспециально разлить вино на его рубашку на важной встрече, или завести, ногой проводя по его ноге все выше и выше, пока не— Это жаркий секс, где борьба за доминирование не кончается, испытания на выдержку становятся жестче и серьёзнее, чем где-либо. Схватить его за руку и протяжно выстонать какую-то грязь, или о-ох, позвать по имени, завести сильнее и провести пальцами по позвонкам, нетерпеливо содрать рубашку и прижать ближе к себе: «давай, сломайся». — Федя-я-я, – Ближе. Ближе. Между телами ни сантиметра, слишком... пошло, грязно, развязно. Бог не простит. — Осаму, успокойся, что же ты, как сука во время течки, – Пытается подловить, пристыдить, но, зараза, не выходит: Дазай знает, как и на что давить. Но и Достоевский не пальцем делан. Он касается холодными пальцами горячей кожи на шее, сжимает и примыкает губами к губам Осаму, целуя совсем уж не по-божески. Языком он проходится по ровному ряду зубов, сплетаясь с его языком в очередной борьбе, это не танец, не размеренный вальс и даже не бешеное танго, только борьба. Руки Дазая ползут по оголенной груди, что вздымалась неровно, и задерживаются на уровне сосков, сжимая их и выкручивая. Фёдор воздухом давится, но не подает ни звука, ни вида, стоит уверенно, а сам мысленно Богу молится. Он сжимает руку на шее сильнее, приструняя: знает гад, как силен фетиш. Роняет грубо на кровать и нависает сверху. Пока ему позволяют вести, но только лишь для того, чтобы потом одержать верх. Осаму выгибается, льнет навстречу грубым рукам, что срывали рубашку, не беспокоясь о будущем состоянии вещицы. — Ты всегда был так нетерпелив? – Спрашивает Фёдор, когда Дазай водит плечами, скидывая блузу до локтей. Ужасно привлекательное зрелище: белая полупрозрачная рубашка свисала на руках, оголяя грудь, усыпанную аккуратными родинками; брюки начинали мешать, уже возбужденный член терся о белье и одежду, создавая убийственное трение. И Достоевский это знает, он прижмется своим телом, имитируя движения, и будет тереть-тереть-тереть, пока у Дазая не начнут глаза закатываться. — Ровно до сегодняшнего момента, милы-ы-ый, – Руки тянутся к чужой шее, чтобы обнять и прижать ближе, чтобы потянуться губами к его губам и... резко перевернуться, меняя местами их обоих, – Не вечно тебе же вести, – Дазай весело усмехается и жмет плечами, уже спускаясь шаловливыми руками к чужим брюкам. Фёдор цокает и отворачивает голову, безучастно смотря в сторону: пусть дитя поиграется, – Что же мы такие грустные стали, м? – А ему хоть бы что. Адреналин в крови зашкаливает, было очень захватывающе смешивать попытки убить друг друга с сексом, – Тебе же приятно хотят сделать, неблагодарный, – Шлепок. Дазай замахивается и отвешивает Достоевскому пощёчину, ибо нельзя не ценить его попыток быть хорошим. Фёдор несколько удивленно смотрит на него и начинает хохотать, рот рукой прикрывая. — А кто-то совсем себя ни в чем не ограничивает, да? – Фёдор кладет ладони на бедра Осаму, круговыми движениями водя пальцами по коже сквозь одежду. Все-таки Дазай был тем ещё ребёнком: некоторые его повадки были для Фёдора ребяческими, любил он поднагадить, причем самыми изощренными способами. То отчеты зальет, то врежет за неповиновение. Но так было даже веселее, признавал Фёдор. Осаму цокнул и, расстегнув ширинку, шустро стянул брюки, оставляя Достоевского лежать в одном только нижнем белье. — А зачем себя в чем-то ограничивать? – Дазай выгнулся в спине, касаясь своей грудью его живота, и начал усыпать шею и ключицы неаккуратными укусами. Подцепить кожу там, здесь и слегка потянуть её, оставляя след от зубов. Достоевскому не нравится такая ласка, он знает, поэтому и делает назло. Фёдор шипит, пальцами впивается в бедра наглого супруга и хочет уже вновь одержать верх, как жестокие укусы сменяются нежнейшими поцелуями. Кто там говорил, что Достозаи – это не про нежные поцелуи? Дазай не произнес и слова, но Фёдор знает, как наигранно и моляще он бы сказал «прости-прости». Ему остается только снисходительно выдохнуть, позволяя играться с собой и дальше. У Дазая явно было преимущество: как бы сильно Достоевский его не ненавидел, он также сильно проникался этим исчадием ада. Противоречиво, да? Он и сам знал это, также сильно, как не понимал, как до этого вообще дошло. Он отвлекается и заныривает в водоворот мыслей, недоумевая. Как сам Фёдор Достоевский смог бесповоротно влюбиться в такого незаурядного и заносчивого Дазая Осаму? А он, кстати, замечает, что супруг совершенно не здесь, и хватает его за подбородок, заставляя смотреть только в его глаза и никуда более. Фёдор повинуется вновь и заглядывает в карие глаза. Они были до чертиков темные, казалось, что и вовсе чёрные, словно дыры. — Не о том думаешь, – Дазай оказывается обманчиво близко лицом к лицу Достоевского и, как только тот тянется за поцелуем, отворачивается, хихикая. Фёдор закатывает глаза и толкает Осаму в грудь, без особой сложности седлая его бедра: — О тебе я думаю, как же не о том? – Он опускает руку к чужим брюкам и расстегивает их молнию, пробираясь под белье и с силой сжимая член Дазая, – Или тебе всё недостаточно, дьявол? – Осаму тихо стонет и запрокидывает голову, обнажая шею, чем тут же воспользовался Достоевский. Его губы коснулись сонной артерии и растянулись в улыбке, – Как жаль, что я не могу просто прокусить тебе кожу и высосать из тебя кровь, как ты сосешь из меня всё живое. — Ты можешь, и ты знаешь это, – Ухмыляется Осаму, укладывая ладонь на макушку Фёдора и проводя ею по волосам. Достоевский не отвечает, только хмыкает и разжимает руку на члене, касаясь теперь кончиками пальцев, щекоча. Дазай весь сжимается и что-то невнятно лепечет. Хочет встать, но его тут же грубо пихают в грудь, приказывая лечь обратно. Он воздухом давится в возмущении, предпринимает ещё одну попытку хотя бы приподняться на локтях, но чужие ладони обхватывают шею, придушивая чуть ли не до звёзд перед глазами, – Садист, – Чуть сдавленно произносит Осаму. — Мазохист, – Фёдор ухмыляется, обнажая зубы, и, отпустив шею, принимается стягивать нижнее белье с Дазая, параллельно прикусывая кожу над ключицей. Легкий холодок касается Осаму, заставляя повести плечами. Сейчас он лежит под своим супругом, абсолютно голый и абсолютно пиздатый. Он знает: Фёдору нравится то, что он видит перед собой. Карие глазки смотрят на Достоевского, длинными ресничками хлопают, соблазняя ещё больше. Фёдор цыкает и жадно впивается в губы Осаму, параллельно стягивая с себя так мешающий низ. Одежду куда-то бросают, а губы сминают другие губы, чуть покусывая. Горячая ладонь Дазая касается стоящего от возбуждения члена Достоевского, размазывая предэякулят по всей длине. Он тихо стонет в поцелуй, толкаясь бедрами навстречу руке. Осаму даже (!) не издевается, а просто позволяет Федору насладиться, помогая ему. Рука двигалась размеренно, вверх и вниз, пальцы касались выпирающих вен и нажимали на них в крепкой хватке. Достоевский с громким чмоком отстраняется от Осаму, слегка оттягивая нижнюю губу. Он не стремится убирать чужую руку со своего члена, все как раз наоборот. Он откидывает голову назад и прикусывает свою губу, рукой проводит по своим волосам, убирая челку с лица. — Быстрее, – Говорит в приказном тоне, что, кажется, если не послушаешь, то и вовсе руку отцапают себе. Но... кто бы мог подумать, его совершенно не слушают. Дазай специально замедлился, теперь его рука медленно и даже чувственно двигалась по длине члена, создавая невероятное трение, что у того перед глазами начинало темнеть, – Тц, – Сквозь мычание удаётся только недовольно цыкнуть. Фёдор шлепает чужую ладонь, и Дазай наигранно оскорбленно убирает её. Достоевский скалится и закидывает ноги Осаму на свои плечи, рукой тянется к прикроватной тумбочке и выуживает лубрикант: вражда враждой, но порвать беднягу не хотелось. Дазай прикусывает губу, наблюдая за Достоевским, что выдавливал на пальцы смазку. Фёдор наклоняется к Дазаю и целует его губы, вставляя указательный палец. Осаму что-то мычит, вплетаясь пальцами в темные волосы мужа. Достоевский хмыкает и, продвигая палец до костяшек, начинает двигать им внутри юноши, прокручивая и надавливая на мягкие стенки. Губы чужие целует чувственно, покусывает их и отстраняется только тогда, когда собственные начали пульсировать, он облизывает их и чувствует металлический привкус: прокусил все-таки чёрт. Чуть ускоряясь, Достоевский вводит второй палец, проникая ими в Дазая и трахая размеренно, не слишком-то и нежно, но и не особо грубо. Прекрасно, чтобы начать доводить до пика, но не позволить его достигнуть. Тихие постанывания ударяют по ушам, ибо Дазай сейчас удивительно молчалив. Что, ха-ха, неужто получилось укротить это исчадие ада? Фёдор ухмыляется и второй рукой хватает Осаму за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Отведешь взгляд, и я устрою тебе такие игрища, о которых подумать страшно, понял? – На лице обманчиво добрая улыбочка. — Ох-х-х, – Дазай подмахивает бедрами навстречу ласкающей руке и возвращает Достоевскому улыбку, – Какой ты, оказывается, грозный, Федя-я-я, – Хочет что-то еще сказать, но лишь воздухом давится, когда Фёдор добавляет третий палец, раздвигая их внутри Осаму и по-разному перекручивая: то согнет в фалангах, то просто раздвинет, заставляя стеночки растягиваться, а Дазая – слабо подрагивать. — Да, а ты слишком чувствительный, каждый раз поражаюсь, – А ведь и правда. Как бы ни отпирался Дазай и как бы ни пытался одержать верх в их играх, внизу он был более чем податливым и на все прикосновения Фёдора отвечал целым спектром эмоций. Вот и сейчас: Дазай извивался, лежа на кровати и выстанывал что-то невнятное. И это только от одних пальцев! — Тц, я- я не... Ах... – Хочется сопротивляться, поломаться ещё немного для проформы, но получается выдавить что-то вроде "быстрее". Ему просто невероятно требуется прикоснуться к себе, но делать это, смотря в глаза Достоевскому, было бы очень... унизительно. Да черт с ним! Рука уже спускается к члену, но реакция Федора оказывается молниеносной – он перехватыет свободную руку Дазая и поднимает над головой, сжимая и удерживая. — Нельзя, – Молвит он, ухмыляясь все шире, и, рукой двигая куда быстрее, заставляет Осаму мычать и стонать громче, надрывистей. Карие глаза закатываются, и их обладателю хочется что-то сделать, но получается только второй рукой запутываться в тёмных волосах Достоевского. Хоть внешне Фёдор не похож на силача, но на деле хватка у него была дичайшая, очевидно, на запястье останутся отметины. Он вытаскивает пальцы из Дазая, решив, что достаточно подготовил его тело для наиболее приятного момента. Осаму разочарованно выдыхает, но не успевает ничего сказать – Фёдор снова целует его в губы и тянет на себя, заставляя сначала привстать, а потом и вовсе усесться к нему на колени. — Так тебе будет еще более приятно, дорогой, – Прошептал Достоевский подобно змею-искусителю прямо в губы Дазая, опаляя кожу горячим дыханием. — Гадёныш, знаешь же, что с тобой всегда приятно, – Шипит Осаму, но повинуется, усаживаясь поудобнее. Возбуждённые члены терлись друг о друга, и Дазай обхватил их рукой, начиная надрачивать. Фёдор прикусил губу и откинул голову, чем решил воспользоваться его муж. Он коснулся губами кожи на шее, мокрыми поцелуями опускаясь ниже, к груди. Осаму взял в рот чужой сосок и слегка пососал его, после жестоко оттягивая его зубами. Фёдор недовольно зашипел и схватил за волосы, оттягивая. — Ирод. — Тебе нравится, не придуривайся, – Осаму хохотнул и, словно извиняясь, поцеловал грудь. Фёдор недовольно замычал, когда рука с членов пропала, прекращая ласку. Что ж, пора перейти к самому сладкому. Достоевский приподнимает Дазая за бедра, и тот резко обхватывает его шею руками, обнимая. Фёдор аккуратно опускает его на себя, вырывая изнелюбимых уст тихие стоны. Сам Фёдор охает и, решив особо не церемониться, опускает Осаму до основания члена. Они синхронно застонали, и неясно было, простонал ли Дазай от боли или удовольствия, но на это было немного... все равно, ха-ха. Доигрался, черт? — Тебе нравится, не придуривайся, – Со злобной усмешкой говорит Достоевский, явно подстебывая Дазая. Он смог лишь что-то невнятно пролепетать, упираясь лбом в плечо своего мужа, – Ну-ну, что же ты? – В голосе сквозит поддельным состраданием: Достоевский точно, на все сто, нет, даже двести процентов сочувствовал и сожалел о сделанном! Фёдор теперь уже аккуратно приподнимает Дазая и опускает его на свой член, начиная двигаться в нём, ерзая бедрами по кровати. Осаму пытается собрать волю в кулак и хоть как-то сострить, но сейчас мозги совсем в кашу смешивались. Достоевский с нажимом провёл руками по талии Дазая, все-таки устраивая их на бедрах, круговыми движениями выводя разные невидимые узоры. — Ахм-м-м... Можно побыстрее? – Скулит Осаму, хныча и впиваясь короткими ногтями в бледную кожу на плечах. В алых глазах заиграл азарт, обладатель их хмыкает и молвит: — Хах, быстрее, так быстрее, мне для любимого не жалко ни-че-го, – Его руки вцепились в чужие бедра и принялись быстро то поднимать, то опускать Осаму на себя, а тому только кайф, вы посмотрите. Он самостоятельно приподнимается, помогая Фёдору, и опускается, буквально скача на члене Достоевского. Он стонет в унисон ему и прижимает ближе, чувствуя, как стенки ануса плотно сжимают член. Внезапно он останавливает Осаму, что, казалось, уже был готов кончить, и, слыша разочарованный вдох, меняет позу. Он заставляет Дазая встать со своих коленей и переворачивает его на живот, уткнув лицом в подушки. Достоевский положил руки на его таз и приподнял, заставляя прогнуться в спине. Пристроившись, он входит вновь на всю длину, выбивая из Осаму чуть ли не скулеж. Фёдор начинает буквально вдалбливаться в податливое тело, вытрахивая частицы разумного, замещая только самыми развязными и грязными мыслями; оба стонут, толкаются навстречу друг дружке, выгибаются. Достоевский гладит одной рукой спину мужа, второй придерживая за бедро. Член проникал, казалось, что с каждым толчком все глубже и сильнее, пока не попал по простате. Дазай крупно затрясся, выстанывания имя Достоевского в подушку. — Тш-ш-ш, – Нащупав нужный ракурс и нужную точку, Фёдор принялся попадать точно по ней, заставляя Дазая несдержанно стонать, выгибаться и сладко мучаться. Ещё чуть-чуть и Фёдор сам не выдержит и кончит, но долго ждать Осаму не было нужным. Он на мгновение замер и с громким стоном кончил, пачкая постельное белье спермой. Ноги его начали раздвигаться, и тогда Достоевскому пришлось держать его крепче, дабы закончить самому. Ещё пару минут он вдалбливался в Осаму, разнося по комнате звуки шлепающихся бедер о ягодицы. Он кончил прямо в Дазая с более скромным стоном и только тогда, шлепнув супруга по ягодице, отпустил тело, плюхаясь рядом на кровати. — Ненавижу тебя. — Я сильнее.