Дела похоронные

— Хэй, чувак. Я не из тех, кто будет задавать тебе тупые вопросы вроде «как ты до этого докатился» или «как ты объяснишь это копам». Раз уж у тебя уже всё случилось, то единственное в чём ты нуждаешься — это совет, не так ли? Так что же, мать твою, делать?! Старший братец Лю — не такой уж и большой специалист, как те крутые ребята из Альбукерке*, но кое-что умеет и он. Итак… вот оно. Лежит. Прямо перед тобой…       …лежит… — …Для начала, давай-ка определимся, действительно ли оно мертво как гвоздь. А то, знаешь, бывали в моей практике такие случаи, когда… А-а-а… Ладно, не будем об этом. Итак, вспомним школьный курс биологии: отсутствие дыхания и пульса ты уже заметил. Теперь загляни под веко, — имеются ли там пятна Лярше, симптом «кошачьего глаза», помутнение хрусталика и прочие трупные прелести. Если имеются, то в своем диагнозе, дорогой мой сенсей, ты не ошибся…       Поднять веко и посмотреть. Поднять и посмотреть. Тело перед ним, — уже холодное, с неестественно заломленной шеей, белеет в разрезе век исчерченной сетью капилляров склерой. Точно поражённое его несусветной тупостью и неспособностью принять простой и ясный факт смерти.       В тусклом свете зимнего утра уже заметно, как разрастается уродливо багровым трупное пятно — от затылка, по шее и вниз. Наверное, под футболкой оно уже растеклось на всю спину, ягодицы, бедро, на которое пришелся вес… Он опускает тяжелую, как чугун, голову, давит горячим лбом в ледяное колено… — В жизни, дорогой мой друг, иногда случается некоторое дерьмо. И твой путь в итоге определяется только тем фактом, а что же ты собственно собираешься с этим дерьмом делать? И если ты вдруг решил повторить эксперимент того химика и его ученика, то спешу тебя разочаровать. Плавиковая кислота разъедает к херам собачьим и хозпластик, и металл, и стекло… Любой оксид кремния… Лучший твой выбор — это щёлок! Он доступен для приобретения почти в любых количествах. Только умоляю, не приобретай всё в одном месте и плати наличкой. Такие вещи легко отследить, как ты понимаешь… В целом, он безопасен для ванны и трубопровода… У тебя ведь есть ванна и хорошая вентиляция?       Он смеется, если этот лающий полувой — полустон можно назвать смехом. За последние четыре часа он выжал из своей глотки настолько немыслимую палитру звуков, какую не в силах был бы воспроизвести даже воспаленный бредом безумия мозг. Начиная с того момента, как он проснулся в медленно остывающей луже.       Тянь, всю ночь не оставлявший попыток подлезть к нему под одеяло и спустить штаны, и уснувший под самое утро, обмочился. Прямо во сне. Прямо на подаренный им баснословно дорогой матрас.       За доли секунды пережив все стадии от отрицания до принятия, он, шипя, как беснующийся мартовский кот, с силой врезал под бочину вкрай охреневшему полудурку. Тянь не пошевелился. Не выдохнул. Не заржал, как кретин, и не начал рассказывать, как оригинально решил пошутить, устроив нелепую подставу… Ну, смешно же в конце концов. Смешнее, чем было с кетчупом.       Неужели, малыш Мо, ты действительно подумал, что обоссал матрас за 70 кусков юаней…       Тянь молчал. Тянь не дышал.       Сколько прошло времени с той секунды, он не помнил. Не помнил, как он тряс обмякшее, потерявшее тонус тело, не помнил, как лепил одну за другой хлёсткие пощечины, пытаясь привести в чувство. Как безвольно моталась голова, страшно щёлкая шейными позвонками.       Кажется, он кричал потом. Потом выл, ссаживая кулаки о холодную, изъеденную плесенью стену… Потом Тянь начал коченеть. В разреженном жидко-сером свете стала проступать резко очерченная скула, чуть приоткрытое веко. Стало заметно, как ввалилось в глазницу «яблоко», как «потёк» угол рта, обнажая тусклые, высохшие зубы. Кажется, он потом блевал, выворачивая в сухом спазме давно пустой желудок.       Надо было позвонить. Хоть кому-нибудь. 110. 115. 120. Тоу. Маме… Нет! Нет… Он смотрит на свои ссаженные кулаки. Смотрит на застывший в изломанной позе труп, и всё нутро заходится в диком пожаре стыда. И страха. Как он будет объяснять это? Что он скажет?       Как Вы обнаружили тело? Почему Вы спали в одной постели? Какие отношения вас связывали? Почему Ваши руки в таком состоянии? Вы дрались? Вы обязаны пройти медицинское освидетельствование. За сколько часов до смерти у Вас с жертвой был половой акт? Сколько раз? Всё происходило по Вашей инициативе? По его?.. — Даже сдохнув, ты умудряешься поганить мне жизнь… Да? Слышишь меня, чёртов ублюдок! Хэ! Давай! — Он пинает ногой матрас. — Вставай!!! Давай, скажи что-нибудь!!! Ну же, Хэ?! Э-эй!!! Хэ Тянь… Тянь… Пожалуйста… Прошу… — …Придется поработать руками. Если уж ты решился идти не самым простым путём, то будь внимателен. Первое, что ты должен соблюдать — это чистота. Пятна крови, как и любые биологические жидкости, очень легко обнаруживаются под ультрафиолетовым излучением, а также легко выявляются химэкспертизой, даже если ты всё, как тебе казалось, хорошенько замыл… Возьми кусок полиэтилена побольше, либо склей при помощи скотча. Малярный не подойдёт, говорю сразу… Одежду лучше срезать… Для удобства начать стоит с сухожилий, а потом аккуратным и плавным движением разрезать суставную сумку, освобождая от хряща…       Тело, распростёртое перед ним, абсолютно открыто. Беззащитно. — Конечность клади рядом. Не дай ни одной капле крови упасть мимо… Бить фонтаном, как в «Убить Билла», не будет, но сгустки — хрень очень липкая…       От молчаливого всепринятия и тишины ему стаёт ещё страшнее, чем было ночью. Он стискивает холодной потной ладонью ножницы, берётся за край футболки…       Нет… Он так не может. Что бы ни было между ними… Ни ради мамы, ни ради отца, который должен выйти менее, чем через год, ни ради себя…       Сейчас он встанет, укроет Тяня, чтобы не видеть осклабившегося в посмертной гримасе лица, и позвонит. Теперь он знает кому именно…       Он десятки, нет, сотни раз представлял, как будет жить, если Хэ не вернётся, но чёртов ублюдок Хэ каждый раз возвращался, сметая ураганом все его воздушные замки, ставя под удар всё, что ему было дорого, ломая всю его хрупкую, тонкую, как паутина, основу существования, и всё переделывая по-своему. Так, как хотелось ему. Как казалось правильным. Не слушая ни протестов, ни просьб.       Теперь всё закончилось. Резко. Глупо. Жестоко. Как и началось для них когда-то. Финал дешёвой трагикомедии с элементами жесткого порно. Принц и нищий под редакцией маркиза де Сада…       Телефон он находит в косухе — той самой затёртой тряпке, которую так старательно на него пытались напялить прошлым утром. Окоченевший палец отказывается разгибаться. Чтобы снять блокировку его приходиться греть меж ладоней… Ну вот… Всё… Почти всё. Осталось только найти нужный контакт и нажать кнопку вызова. — Хэ Тянь?       По ту сторону линии переливается многоцветной палитрой мелодия Листовских «Фонтанов»… Слышен чей-то диалог… Смех… Смеется женщина… Тонко звенит хрусталь… В старой, убитой, утонувшей в раннем вечере комнатке, почти касаясь ногой давно остывшего трупа, он слушает, как празднует свой никогда не заканчивающийся праздник жизни Хэ Чэн. — Говори… Тянь…       Голос, — спокойный и четкий, в подтоне неожиданно сквозит улыбкой. Странно. Он никогда не видел, как старший Хэ улыбается. Как он выглядит, когда улыбается? А смеется?.. Нужно что-то сказать… Хоть что-нибудь… В паузе смолкают звуки, тают медленно, словно человек по ту сторону уходит — сбегает со своего бала, словно утомлённый праздной скукой монарх. — Что случилось?..       …ну же… давай… говори… — Мо… Гуаньшань?       Он давится своим всхлипом. — Хэ Тянь… Он…       Тишина в трубке звенит. — Ты сообщал кому-нибудь? — Нет… — Жди.       Это просто сон, думает он, выхватывая краем сознания короткие гудки. Точно. Он сейчас бредит где-нибудь в больничной палате, галлюцинируя от гипоксии или отëка мозга. Или переживает ночной кошмар в самой глубокой и беспощадной его точке. Ведь иначе и быть не может, правда?       Сейчас заветные минуты пролетят, точно на перемотке. Сама собой откроется дверь, и на сцену войдёт старший Хэ — в образе из «ревущих двадцатых», в начищенных до блеска туфлях и обязательно с бокалом шампанского. И Тянь, чьё тело сейчас изуродовано посмертием, — холодный и белый, как бумага, Тянь вдруг встанет с воняющего кислой мочой матраса, хлопнет его по плечу. И шагнёт навстречу. Шагнёт и скажет своё извечно насмешливое: — Брат…       А ему останется только наблюдать, думает он, втягиваясь в тяжёлую, натужно скрипящую карусель бреда.       Голову, — странно пустую, крутит, как бобину с обрезанной киноплёнкой. Точно… Конец комедии. Сеанс закончен. В виске тугой фантомной болью отдаётся эхо чужих шагов, тихо переговариваются покидающие зал зрители… — Живой? — спрашивает кто-то из них. — В отключке, — отвечают ему.       Шань хмурится. Он никак не может вспомнить, про что был фильм, но ему тоскливо. И почему-то до тошноты пусто. Его кажется пытаются утешить… Как ребёнка, расстроенного неоправданно жестоким и грубым финалом — едва весомо ведут по затылку пальцами, чуть касаются покрытого испариной лба… Кажется, кто-то окликает его… Нет. Здесь никого нет. Он один. Не считая Тяня… — Ну же… Просыпайся.       И он делает вдох — резкий, обжигающе ледяной, будто вдыхает стылую колодезную воду, поднимает голову. И сталкивается взглядом с серо-стальными глазами. Глазами Хэ Чэна…       Хэ Чэн здесь.       Живой, острый, как гамма-нож, взгляд препарирует его, разбирает по суставам, кромсает на тонкие, почти прозрачные срезы, и Шань думает, что Хэ Чэн видел — видел зависшее на паузе видео в телефоне, видел ножи, стамеску и погнутую ножовку возле кровати, и его содранные кулаки тоже видел. — Это… не я… — хрипит он, как бьющийся в петле висельник. — Правда… Не я…       Хэ Чэн не отвечает. Только смотрит, разбирая своим невыносимо проницательным взглядом на атомы. И всё ещё касаясь ледяными пальцами его шеи. В черном кашемировом пальто поверх строгого black tie, в сияющих мысками дерби он выглядит как распорядитель похорон. Как Черный Жнец. И Шаню кажется, что хоронить сегодня будут именно его — без благословения семьи, без траура и поста, без разбавленного ртутью вина и дорогих парчовых одежд*. Разве что проломят висок из милосердия, а после сунут в остывающие пальцы тюбик смазки и зафиксируют в надлежащей позе. Чтобы и в посмертии своëм готов был служить любимой игрушкой своего господина… Всё как и полагается, правда? — Пошёл ты нахер, — выплёвывает он в это идеально скроенное, как по канону, лицо. — Вот и прекрасно, — Чэн вдруг улыбается, и Шань думает, что лучше бы он никогда не задумывался о том, как выглядит эта улыбка. — Время.       Темнота позади Хэ сдвигается монолитной массой, скрипит тяжёлыми берцами, и он успевает сцепиться взглядами с Цю. Рядом с ним стоит ещё кто-то, не отлипая взглядом от укрытого одеялом тела.       Чэн ему не отвечает — лёгким шагом огибает матрас, замирает на долю секунды, а затем скидывает одеяло…       Без пиетета, без прелюдий. Как патанатом на экспертизе. Руки в перчатках ловко переворачивают тело, фиксируя его, ловко в одно движение стаскивают футболку… Штаны вместе с бельем… — Эй…       Пальцы, будто по клавишам, дробно двигаются по серой коже, ощупывают затылок, оттягивают веко, обнажают десну… На предмет травм? — ОСН.* Часов пятнадцать. Здесь холодно, точнее не сказать. — Протокол, — сухо запрашивает Цю.       Чэн усаживается прямо на матрас, вытягивает длинные ноги. — Сколько у нас Нитро?       Меж пальцев взблëскивает золочëный корпус Дюпон. Щëлканье крышки звучит, как взводимый курок… — Шесть десяток — у меня в RAM-е, — отвечает Цю. — На Эскаладе нет магистрали. В Широн…       Или на звук лезвия, покидающего ножны… — Гао, — кивают стоящему поодаль бледному парню. — Перевесь на Широн. Всё, что есть… Сейчас гонишь на 21-ую. За пару километров передашь управление в центр, лично У Вэю… Проследи, чтобы сгорело всё. Тело…       Дюпон в пальцах замирает на долю секунды. — Тело на Б-52.       В повисшей тишине стаёт слышно, как Цю цедит воздух сквозь стиснутые зубы. — Ты не посмеешь.       Хэ Чэн поднимается, и хотя он чуть ниже своего «уборщика» и уступает статью, но Шаню кажется, что с каждым его шагом разница между ними истончается, тает. Тень за спиной старшего Хэ даже в сумраке –отчëтливая, резко вычерченная, как набросок углём. — Неужели?       Улыбка полосует породистое лицо, как взмах стилета. — Он — твой брат. — Глаза у Цю по-больному пустые. — Всё ещё твой брат. — Нет, — отвечают ему спокойно. — Уже часов пятнадцать как. Это кусок плоти, который должен, во избежание серьёзных проблем, отправиться в утиль. Немедленно. А уборка — это твоя сфера ответственности, А-Цю. После, если пожелаешь, я подпишу твою увольнительную.       Всё. Вот и всё. Понадобилось всего семь минут — семь сраных минут, чтобы решить то, что казалось неразрешимым.       Он продолжает вжиматься в стену, наблюдая, как в два движения Тяня заворачивают в одеяло — будто цзунцзы, как выносят прочь, впуская в комнатку шлейф ароматов вечернего города — простуженный смог и жженая резина. Следом Гао выносит матрас… Стаёт удивительно пусто. Свободно… — Справишься? — спрашивает его вдруг резко обозначившаяся пустота.       Шань не отвечает. Только протягивает руку, намертво вцепляясь в отглаженную брючину. Пустота хранит молчание, будто ждёт от него что-то — ждёт смелости, ждёт осознанности. Поступка. — Не оставляй меня… Пожалуйста… Не оставляй здесь одного.       Пустота, принявшая облик Хэ Чэна, милостиво кивает ему и протягивает руку. — Что это было, — спрашивает он, когда они выбираются на окраину. Вокруг кипит безумный автомобильный поток — самый час-пик, и если бы Эскалада не рванула на платную трассу, они бы встали на развязке до утра. С мертвецом в багажнике. — Синдром Бругада, — коротко бросает Хэ Чэн и, поймав его взгляд, продолжает. — Наследственное. Досталось от матери… — Разве это не… Не операбельно? — Не в его случае.       Вот как, значит, думает он. Никаких подробностей. Теперь идея напроситься в этот нелепый похоронный кортеж не кажется ему настолько удачной.       Разговор откровенно не клеится, а собственная участь нависает над ним давно вынесенным, но так и не озвученным приговором — плетью Немезиды, занесëнной над его жопой. Но перспектива остаться одному в опустевшем склепе, всё ещё хранящем тот привкус фатальной безысходности, казалась ему ещё более невыносимой, чем этот жуткий трип с братьями — мёртвым и живым.       Он отрешённо фиксирует в вязком от переутомления сознании, как пару раз мигает фарами идущий следом Додж Цю, как вспыхивают и гаснут, пролетая мимо световые пятна уличных фонарей, раз за разом отчеканивая в серебре совершенный профиль… — Это… свалка?       Заглядевшись, он безотчетно проёбывает момент, когда сизый от смога пейзаж пригорода сменяется другим — многоплановой однообразной панорамой чудовищных мусорных холмов, окутанных маревом конвекторного потока. Даже сквозь идеальную изоляцию в салон просачивался едкий душок и хриплые вороньи вопли. — Нет, — сипит он.       Тело на Б-52, на Б-52… Неужели, ты имел ввиду… — Плазматрон, — спокойно отвечают ему на так и не озвученную мысль. — До пяти тысяч по Цельсию. — Да ты совсем охренел… — Руки сжимаются в кулаки, опережая мысль. Конченого ублюдка хочется придушить на месте, размазать, порвать в клочья…       Хэ Чэн бьёт по тормозам. — Хорошо, Мо Гуаньшань… — Машина глохнет посреди царственного помойного кряжа. К нему разворачиваются всем корпусом, смотрят устало. — Слушаю. — Что ты, мать твою, хочешь услышать?! — шипит он, глядя, как подонок с невозмутимым видом, наконец, достаёт свой злоебучий Трежерер и долго и вкусно затягивается. Тонкие пальцы проходятся по рулю морзянкой. — Твои предложения, — говорит Хэ, выдыхая струю дыма. — Итак, тебя не устраивает такой вариант. Да, идея так себе, не спорю. Случись это, например, не у тебя дома, или изволь ты позвонить мне часов на десять раньше, и я придумал бы что-нибудь другое. Но после двух суток без сна это единственное, что я могу сейчас сгенерировать своими вялыми нейронами, уж извини. Возможно, у тебя получиться лучше.       В повисшей тишине единственным звуком гремит собственный пульс. — Я… Я не хочу так… — Так? — Голос — бархатно низкий, проникает под кожу едким дымом, травит как яд. — Тогда как будет лучше? Приехать в жандармерию с трупом в багажнике? Пройти десятичасовой допрос, где из тебя вытянут все подробности твоей не совсем стандартной половой жизни? Потом осмотр, где тебе залезут в прямую кишку и уретру, снимут всё это и зафиксируют в протокол. А потом камера, пока длится дознание, — не одиночная, не надейся. На полгода минимум.       Ему хочется орать, чтобы Хэ заткнулся, завалил свой ебальник. Хочется выть. Но Хэ продолжает. — Но этим ничего не закончится. Они пройдутся по твоим друзьям, придут к матери, заглянут на любимую работу, куда тебе с таким трудом удалось устроиться. И нигде они не будут щадить твоё или моё самолюбие. Через пару дней вся страна будет трепать имя моей семьи в грандиозном гомоскандале: младший сын главы крупнейшего цзитуаня* страны скончался в койке своего нищего любовника.       Чэн хрипло смеëтся, расслабленно, по-кошачьи устраиваясь на сиденье. — Не в койке даже… На обоссаном матрасе. А когда Simmons узнают, чей это был матрас, тебе придёт счёт за антирекламу… Или мне. Не суть… Поэтому, Мо Гуаньшань… Просто лежи и получай удовольствие, как ты это обычно и де…       Кулак врезается в челюсть с влажным хрустом, но, будь он проклят, — этот ублюдок пусть и не мгновенно, но успевает среагировать. Задевает лишь слегка, по касательной, но какую-то долю секунды он успевает запечатлеть негативом вытканное на изнанке век чужое удивление.       Хэ молчит. Только смотрит так, что Шань физически ощущает, как его взгляд тяжëлым свинцом ввинчивается в череп.       Тишина в маленьком пространстве, где они оба заперты, начинает нехорошо звенеть. Когда его хватают за затылок и тянут, Шань думает, что в багажнике в принципе хватит места и для него. Как и на ленте транспортёра, которая ведёт к плазматрону. Пять тысяч по Цельсию… От него даже пепла не останется. — Первый… — шипит помехами передатчик. — Что там у вас? Почему встали?       Давай, думает он, въеби. Ну же! У вас это семейное, не иначе… — Первый?!       Хэ выдыхает ему в лицо серебряное облако дыма — дыма, что дороже воздуха, которым он дышит. — Порядок, — бросает он в динамик. — Меня лет двадцать по лицу не били… — Жаль, — шипит Шань в ответ. — Я бы тебе каждый день прописывал…       Чэн не отвечает. Остаток пути они преодолевают в молчании. Только в сортировочном цехе ему сделали знак пригнуться, хотя за тонированным стеклом его и так хрен бы кто увидел. Да и смотреть было некому. Единственный, кто их встретил, почти сразу скрылся в аппаратной.       Хэ сам, подвигая Цю в сторону, взваливает на плечо чёрный мешок, скрывается за тёмном зеве цеховых ворот, и Шань впервые за весь день остаётся один на один — с собой, тишиной и неопределённостью. Минуты в запертой машине тянутся долго, как часы, и он уже начинает задрёмывать, как Хэ возвращается. — Это он? — Шань смотрит на крохотный бумажный пакетик в его руках — в такие собирают собачье дерьмо или фасуют бакалею… Так… По мелочи… по мелочи. Как же он устал. Едва заметный тремор, постукивающий изнутри костей с самого утра, начинает выползать наружу. Теперь его трясёт уже на полную. — И что те… — Весь накал этой убогой трагедии лопается как мыльный пузырь. Шань округляет глаза, краснеет мучительно, глядя в растерянное лицо Хэ. Растерянное. Лицо. Хэ, мать его, Чэна. Который слушает, как воет в голодном спазме его желудок. — Теперь, — усмехается он. — Наверное, стоит перекусить? — Я думал, ты ужинаешь только в Риц. В придорожной кафешке на четыре стола совсем пусто. Не считая их и хозяйки, сноровисто накрывающей на стол. Прямо на улице. — Мне не нравится кухня в Риц, — говорит Хэ. За убитым пластиковым столиком, с картонным стаканчиком сублимированной бурды, напоминающей кофе только по запаху, он выглядит страшно нелепо. На них оглядываются. Кто-то пытается сфотографировать, но не рискует, перехватывая чужой взгляд. — А здесь чисто и неплохая лапша. Но если ты хочешь… — Нет! — Он не может просечь — над ним так тонко издеваются или на все сто процентов серьёзны? — Нихрена такого я не хочу… — Разумеется. Ты там и минуты не выдержишь.       Ложка бульона застревает в горле цементной смесью. — Откуда… ты знаешь?       Хэ молчит, смотрит потерянно, потом длинно выдыхает, растирая пальцами высокий лоб. — Не знаю… Тянь говорил, кажется. — И что ещё он говорил?..       Наверное, он выглядит сейчас так, будто разрыдается. Потому что Хэ Чэн милосердно хранит молчание — не вываливает перед ним все постыдные подробности этих клинически больных отношений, но Шаню хочется спросить. Очень хочется. А знает ли Хэ про его трижды сломанные рёбра и нос? Знает ли про гроши, брошенные, как кость — подыхающей от голода псине, за работу от которой невозможно отказаться, потому что иначе тебе пропишут поддых? До рвоты. И про вывихнутое запястье руки, которую потом немедленно сунули себе в штаны? Про липкие касания, сальные шутки и дрочку в каждой школьной подсобке? Про шантаж и бесконечные визиты на работу? Про подарки «со смыслом»? И почему не получается у него жалеть содержимое пакета на заднем сиденье Эскалады. Никак, сука, не получается.       Ты знаешь. Ты знаешь всё. — Мне жаль, — одними губами отвечают ему. — Мне тоже…       В апартаментах на Люйуань почти никогда не бывает темно, говорит Хэ Чэн. Из окна виднеется панорама делового центра — вечно не спящего, яркого, кипящего неоном и «люстрами» экстренных служб. Ему разрешают побыть здесь. Столько, сколько захочется. Но он думает, что завтра вернётся — вернётся туда, где ему и место. Где сортир и душевая отделены от кухни шторой, где за кухонной полкой с кастрюлями живёт огромный паук, где стало чуть свободнее без громоздкого матраса. Домой. — Что ты намерен делать дальше?       Хэ, попросивший разрешения прилечь рядом, вытягивается на огромной кровати. Минут двадцать, и он обещает, что уйдёт. Шань не против, хотя вся эта картина на тошноты напоминает ему это утро. — Завтра прочитаешь в новостях… Младший сын главы конгломерата Хэ, недавно вернувшийся из Нью-Йорка, не справился с управлением и вылетел с магистрали. Всё. — Но тело… — Корпус на Широн бронирован. При ударе сдетонирует Нитро, из-за огромного давления тело должно разложить на молекулы. Но всегда есть шанс, что что-нибудь останется. Что-нибудь, что позволит определить время смерти… Я не мог рисковать. — Ты уже делал так?       Чэн поворачивает к нему голову — по линии скулы, обтекая иссиня белым, скользит неоновый блик, — так живописно остро. — Ты задаёшь слишком много вопросов. Спи. Я скоро уйду…       Уснёшь тут, думает Шань, закрывая глаза. Сжечь тело родного брата, спалить на лайтах тачку за 8 миллионов баксов… Как же просто даются некоторым такие решения… — Как он? Чэн вздрагивает, цедит проклятия сквозь зубы. — Какого хрена?! Я отпустил тебя часа три назад! — Ты не доедешь в таком состоянии… — Цю наблюдает за излишне резкими, торопливыми движениями. — До первого столба разве. — Ты передумал увольняться? — Не путай свои желания с моими. — М-м…       Хэ наконец закуривает, вжимается затылком в сиденье. — Я рад…       На дне его зрачка дрожит, приплясывая, будто покойницкий огонёк, рдеющая золотом точка. Всего лишь отражение тлеющей сигареты. Не более. — Так рад, что это последний раз, когда я убираю за ним.       Цю хмыкает. — Думаешь, пацан оценит? — Спрашивает он. — Всё то, на что ты сегодня пошёл ради него?       Оценит? Вопрос о цене встаёт снова… Губы всё ещё горят от поцелуя — горького, подло украденного у тревожно спящего и даже во сне стискивающего кулаки мальчишки. — Поехали домой, — говорит он.