Secret love

I

Встречаться с парнем в их большой деревне изначально было рискованно. Если этот парень — Ваня Кислов, риск возрастает в разы. Ваня — что-то между лесным пожаром и бомбой с часовым механизмом. В принципе можно угадать когда ебнет, но от этого не легче. Любой здравомыслящий человек отказался бы от этой идеи в зародыше. Где-то на этапе первого случайного стояка. Но Борин здравый смысл рядом с Ваней работал разок из пяти и со скрипом. Боре нравится смотреть на этот огонь, а вечное тиканье часов только успокаивает. Риски завораживают и опьяняют. Каждое его «не сейчас», «не здесь», «тише», «легче» и «Кис, пожалуйста, не надо» кое-как срабатывает, и он чувствует себя так, будто перерезал красный провод. Киса выебывается, спорит, дразнит, упрашивает, ластясь как кот, обижается и смеётся, но делает как велено. И это даёт в голову сильнее, чем любые колёса. Если бы было с кем посоветоваться, ему бы явно сказали с этим завязывать. Но знает только он и Киса, а у Кисы здравый смысл не работает вообще. Кисе эта игра нравится так же сильно, если не больше. Тем удивительнее, что Хэнк палится первый. Очередная пятничная вписка, на этот раз у Ритки. Киса притаскивает виски им на двоих, и всё идёт хорошо. Проблема на таких тусовках только одна. Хэнк за время их отношений так и не решил вопрос с девушками. С одной стороны — танцевать с ними абсолютно нормально, даже полезно. Для поддержания конспирации. С другой — как же жалко, что девушке нельзя втащить. Ему иногда хочется, чтобы к Кисе вот так же приластился какой-то пацан. Какой-то наглый курортник, который бы спьяну забыл, где находится. Хэнк бы ему руки переломал за всех, кто трогает его Кису, и плевать, насколько это будет странно. А до тех пор приходится терпеть и старательно отводить взгляд. Не самого Кису же за это бить каждый раз. Особенно, когда он сам даже не перебарщивает. Но сегодня ночью он явно ему всечет, потому что Киса борщит. Позволяет Рите увести себя в спальню и, да, он проверил, закрыться там. На пять, десять, двадцать минут. Хэнк открывает их диалог. Засран уже смазанными фотками этого вечера. На половине они позируют вместе, половина снята в крысу. У Кисы какая-то супер способность ловить все его самые всратые выражения лица и снимать в невероятном разрешении. Чуть выше тоже фотки, только из дома. Хэнк спрашивает, что надеть, Киса хвастается явно спизженной бутылкой. Надолго отвлечься не получается, и он ему всё-таки пишет.

Где ты нахуй

Доставлено.

Хэнк знает, где. И с кем. Но ради ошмётков собственной гордости лучше это не озвучивать. Киса не отвечает, но выходит из комнаты почти сразу. Он не выглядит как человек, который только что сосался. Но он выглядит нервно и зашуганно, как человек, который только что проебался. Осталось выяснить, как. — В толчке через три минуты, — говорит Ваня даже на него не глядя, и протискивается в ванную. Боря послушно выжидает. Гипнотизирует взглядом дверь в спальню Риты, но та не показывается. Не спать же Киса её там укладывал? В ванной слишком яркий холодный свет сразу дает в виски, и Хэнк первым делом морщится. Потом смотрит на Ваню. Выглядеть собраннее он не стал. — Что ты сделал, — ровно спрашивает Боря. Киса опускает глаза. — Ничего, реально ничего, — торопливо начинает он, — Не знаю, чем тебе клясться. Но она хотела, и я как дебил там на ходу сочинял, что я там запал на хуй знает кого, полгода обхаживал и сейчас ну никак не могу, слухи-то пойдут. Хэнк ему не верит, хоть и хочет. С каких пор Ритка лезет к нему сама? Они с Кисой стабильно обжимались на каждой вечеринке, но не более того. Он ей явно не нравился, но нравилось, как она нравится ему. Ну, по официальной версии. А по неофициальной «Хенкалина, мне че с транспорантом «Борис Хенкин, трахни меня» ходить, чтобы вопросы отпали? Она мне принципиально не даст, вот я и лезу к ней. Это называется конспирация. А ты че, к Лельке шары катишь не по такому же принципу? Ахуел?». В это верилось, но почему бы Кисе, на пятьдесят процентов состоящему сейчас из виски, не хотеть разнообразия? Они вместе уже долго, можно и устать. Хэнк не устал, но Киса — это другое. Киса это про порывы, легкость и вечные игры. А Хэнк к нему со своими серьёзными отношениями и постоянным напряжением. Часы вечно тикают, и он понятия не имеет, ждёт ли его взрыв или еще один оборот часовой стрелки. — Что было-то в итоге? — спрашивает он, поняв, что Киса продолжать не собирается. — Она не поверила, разнылась, что я её просто не хочу, потому что она страшная и все такое. Ну я как мог её успокаивал, но не помогло. Выгнала меня в итоге, вот и всё, — Киса вздыхает удрученно и наконец смотрит ему в глаза, — Ты тоже мне не веришь. Он даже не спрашивает, непонятно как считав все по лицу. Хэнк держался, как мог, нейтрально, старательно себя успокаивал, чтобы не устроить сцену прямо тут. А то Киса тоже подкинется и начнёт вопить, посылая всю конспирацию. Хэнк не отвечает. Раз умный такой и читает между строк, пусть и тут сам разбирается. Киса ответа и не ждёт. Быстренько взвешивает что-то для себя и обнимает. — Я знаю, че ты злишься, я бы тоже. Уже бы и прописал тебе, наверное. Хэнк не будет его бить. Это тупо. Шарахаться от любого женского внимания будет все равно, что объявить о своей ориентации на центральной площади. Ладно бы ещё они были как Мел, с надежным прикрытием и репутацией романтика. Но если внезапно влюбится и примет добровольный целибат Киса, внимания это привлечёт слишком много. Сам Хэнк тоже до начала их отношений монахом не был, особенно по пьяни. Сейчас он тоже не трезв, но расслабиться не может. Если в Кисе поровну вискаря и его обычных отлётов, то в Хэнке намешаны ревность и алкоголь в пропорции семьдесят на тридцать. Киса на драку и не нарывается, ластится как кошка, мнёт напряженные плечи. А когда Хэнк нехотя расслабляется — встаёт на колени. — Не здесь, — сразу говорит Хэнк. И сразу хватает взъерошенные кудри, чтобы не думал послушаться. Киса позволяет вжать себя лицом в ширинку и только слегка покусывает через ткань. Даже через плотные штаны он чувствует, какой Ваня горячий. Даже лоб ему проверяет. С этого станется и заболеть в начале мая. Киса замечает и поднимает голову, встречаясь с ним озорным взглядом. О, так ему теперь весело. Думает, они всё забыли? — Ну ты нашел время, Хенкалина, — тянет он. От этой Кисиной мурчалки у него стабильно замыкает мозг. Ладно, забыли, — Ты же быстро, правда? Никто и не заметит. — Кис, давай до дома с этим, — ради приличия возражает Боря. У Кисы приличия хватает только на то, чтобы взять в рот не сразу целиком.

***

— Хенкалина, мог бы просто лещей мне надавать, а не об дверь меня так хуячить, — ноется Ваня часом позже, — Че шары закатил, ты посмотри, у меня шишка. Хэнк позволяет схватить себя за руку и позволяет себе гладить чужую макушку. Перебирает кудряшки, пытаясь осторожно их распутать. Ключевое слово тут — пытается. Моторика после их с Кисой авторских коктейлей у него оставляет желать лучшего. Тот шипит и стряхивает его с себя, как коту и положено. Народу значительно меньше, и внимания на них никто не обращает. Они вышли на балкон проветриться перед тем, как самим уходить, но что-то пошло не так. Кислов разнылся, что его укачивает от высоты, нужно на руки и прилечь. Боря принёс ему воды, прекрасно зная, что она не нужна. Кисе просто нравится капризничать и с утра делать вид, что ничего не было. И кто Хэнк такой, чтобы ему в этом отказывать. Он не отказывает, даже когда в спальню заходит Рита. Явно недовольна видом Кисы на своей кровати, но почему-то ничего не говорит. Проходит, спотыкаясь, в глубь комнаты. Скидывает туфли и подходит к шкафу. Хэнк внимательно смотрит на Кису. Один случайный взгляд на неё, и он пойдет нахуй. Киса, видимо, это знает. Уже смотрит на него честными глазами и хлопает ресницами. — Какие-то проблемы, Борис? — Пошли домой уже, Кислый. Чем дольше лежишь, тем хуже будет. Пьяный Киса на Кислого всегда обижается. Но не одному ему же шифроваться. Минет был прекрасный, но закрываться на полчаса в спальне с бабами ему все равно нельзя. — Давай поспим, — неожиданно говорит и тянет к нему руки. Совсем упился, ебанат. — Домой придёшь и спи, давай, — он вяло отбивается, но долго нависать над Кисой без последствий его вестибулярка сейчас не в силах. Он позволяет завалить себя на кровать, и это ошибка. Там так хорошо, так уютно. Встать невозможно. Ваня под ним мелкий и горячий, не возражает, что Хэнк наваливается на него всем весом. Ему так нравится, Хэнк знает. И когда его душат, но об этом сейчас точно думать нельзя. Не тогда, когда его шея так близко. А ещё близко Рита, и это неожиданно вообще не сбивает ему настрой. Только больше хочется прижать к себе Ваню и целовать. Дышать его кожей, собирать стоны с губ, когда Ваня под ним податливый, как пластилин, и ласковый, как котёнок. Ноги ему раздвинуть, чтобы видела, сука, что у неё никогда не было шанса. Киса слишком любит, когда его любят. И только Хэнк знает, как делать это правильно. — Вы тут собрались спать? — наконец даёт о себе знать Рита. Киса под ним так вздрагивает, будто не знал, что она здесь. Эта мысль не должна так льстить. Ваня просто пьяный. Но и Боря тоже. — Нет, мы сейчас уйдём, — вздыхает он. Полежать бы ещё, да и поспать часика три перед домом хочется, но нельзя. Надо держать себя в руках. Хэнк встаёт и тянет руки к Кисе, когда Ритка снова подаёт голос. — Да можешь тут где-нибудь оставить, чего его тащить через пол города. Завтра Хэнк проспится и увидит в этом некую логику. До Хенкиных отсюда ближе, чем до Кисловых. А Киса последние пятнадцать минут делал вид, что не может ходить. Но это будет завтра, а сегодня логика его не ебет. Он не думает ни секунды. Тянет Кису на себя и целует. Губы Кисы горячие, как тлеющие угли. На вкус как Филипп Морис с арбузом и виски с колой. Как болезнь и грех. С отчётливым привкусом проблем, ждущих его утром. Первый поцелуй у них был такой же. Ни тогда, ни сейчас, это не заставило Хэнка остановиться. Ваня его не останавливает, привычно растекается в его руках и отвечает с таким же голодным пылом. От этого кроет. Ему никогда не надоест его целовать. Невозможно насытиться чужими слабыми руками на плечах, щекочущими лицо мягкими кудрями и жаром тела. Так близко, как только можно. Не так близко, как хочется. — Я устал стоять, — выдыхает Киса ему в губы спустя секунду или около того. Слишком быстро. И плевать, что воздух у них обоих давно кончился. Даже между ними весь кислород, кажется, выгорел. Ваня ртом его жадно хватает, но все равно тянется целовать снова. Боря собирается с силами и мягко его отстраняет. Он не собирается брать его на руки, абсолютно. — Домой, Кис. Ваня не оставляет попыток на него запрыгнуть всю дорогу до двери. Хэнк не может на него злиться. Не тогда, когда Рита выглядит так будто увидела привидение, а Киса на неё даже не взглянул. Вряд ли помнит, что она здесь.

***

Киса вспоминает на утро. Точнее к обеду, но Хэнк только проснулся, и Ваня явно тоже. Мне это вчера не приснилось? Кисеныш Нет нужды уточнять что это. Хотя соблазн просто забанить Кису и сделать вид, что все в порядке, велик.

Прости

Не знаю что на меня нашло

Она тебе писала?

Ваня сразу читает и долго не отвечает. Даже не печатает. А потом звонит. — Загнался, Хенкалина? — дразняще раздаётся в трубке вместо приветствия. — Ты не паникуешь, — выдыхает Хэнк. Киса на эмоциях мог бы сделать, что угодно. Бросить его, например. Чтобы отвести от себя подозрения. — Да похуй, — говорит он легкомысленно, — У меня отдельная папочка на неё заведена, она ж не дура со мной связываться. Только ещё больше не ревнуй, я снимал как раз на какой-то такой случай. — Я не... — начинает было Боря, но сам себе не верит. Киса хихикает, — Точно ничего не было вчера? — Приходи, покажу где тётя меня трогала. И к чаю что-нибудь возьми, у меня горло саднит пиздец. Хэнк вставать в ближайший час не хотел, но Киса сбрасывает, не давая возразить. Он встаёт и притворяется, что у него не было выбора.

II

В принципе, ничего не изменилось. Киса с Ритой вроде как поговорил, и она восприняла это неплохо. В школе от многозначительных шуток будет никуда не деться, но пока что игнорировать её получается. Хэнк слегка расслабляется. Если хоть один человек посмотрел на них со стороны и решил, что это нормально, то он не сумасшедший. Неуловимо добавляет уверенности в их отношениях и в себе. Ему не нравится признавать, насколько он сходит по Ване с ума. И думать о том, насколько это может быть не взаимно. Мел подозревает. Скорее всего, уже давно. Хэнк винит в этом Кису. Это всё из-за того дня, когда Киса снихуя пришёл в школу в белой рубашке, и они первый раз за год не слились с дежурства в классе. Киса винит Хэнка. Это из-за его дня рождения, когда Хэнк не придумал ничего лучше, чем сказать, что уезжает с семьёй в Феодосию на сутки. А Мел встретил его маму на улице. Он тогда уже явно что-то знал, потому что настойчиво названивал Кисе. Тот, конечно, соврал, что у него отходняки и ему вообще не до всяких там Хенкиных. Тоже ложь не идеальная, но не пойдёт же Меленин к нему домой. Хэнк, по сути, и не соврал. Он действительно был в Феодосии с семьёй. Просто о том, что Ваня Кислов ему семья, знать даже Ване не обязательно. А то совсем ахуеет. Палятся они максимально тупо и винят в этом Мела. Он в этот день смотрел на них особенно долго и понимающе, корчил загадочное лицо и несколько раз порывался поговорить. Говорить с ним никто был не готов. Лично у Хэнка и без того проблем хватает. Например, Киса. Киса явно не в себе. Они сидят в самолёте с пацанами, и Хэнк ежеминутно теряет нить диалога. Потому что Киса, явно не осознанно, играется с висящей на проволоке зажигалкой. Как котёнок. Все делают вид, что это нормально. Мел смотрит на Хэнка, будто это с ним что-то не так. Гена забивает косой и спорит о чем-то с Кисой, будто с этим человеком можно серьезно о чем-то разговаривать. Киса периодически ловит его взгляд и тычет языком в щеку, продолжая лениво пререкаться с Гендосом. И играется своими длинными бледными пальцами с ебучей зажигалкой. Это он, значит, не отсекает, а вот когда Хэнк на него смотрит, реагирует так, будто у него глаза на затылке. Они раскумариваются и наконец-то уходят из самолёта. Облегчения Хэнк не ощущает, потому что Мел снова заводит с ним этот разговор. Хорошо, что издалека. Он успевает слиться на словах «Вы с Кисой вчера опять...». Бог его знает, что они опять. Это может быть, что угодно. Они вчера опять остались в мастерской последние. Трахались на столе, а потом шли до ворот за ручку. Они вчера ночевали вместе. Киса сделал креветки с чесноком и лимоном, Хэнк починил им розетку, и они смотрели сериал, как давно женатая пара. Настолько давно, что Ванина мама и бровью не повела. Мел пробует снова через час, когда они уже вовсю накидываются халявным пивом на заброшке. Киса в другом конце зала доебывается до диджея, и вытащить Хэнка некому. — Хэнк, ты же знаешь, что вы с Кисой мои лучшие друзья? — Ты тоже, бро. Не рано для таких разговоров? Я две банки выпил всего. Хэнк мог бы выпить море, и все равно не будет готов. Признать вслух, что у них с Кисой что-то особенное равносильно самоубийству. Что он скажет? Люблю его больше жизни, дышать без него не могу; всю жизнь готов за ним ходить и объедки собирать, пусть хоть пиздит, хоть сигареты об меня тушит, только не оставляет. А ему вроде со мной не напряжно, не заебался пока. Может, продержится ещё пару месяцев. — Я просто понять хочу, у вас все хорошо? Вы в последнее время все время не здесь. У них всё хорошо. Нет причин думать иначе. Ему разрешают называть Кису Кисей, гладить по голове, целовать перед сном и кусать до крови в минуты слабости. Киса, наверное, понимает, что Боре иногда надо держаться всеми возможными способами. Чувствовать, что он хоть что-то контролирует. Но контролировать Кису априори невозможно, и они оба это знают. Кисе с ним хорошо. Он смеется, много говорит и внимательно слушает. Он требует максимум внимания. Не злится дольше пары часов. Психует, а потом вытаскивает из черного списка с лаконичным «извиняйся». Удовлетворяется таким же лаконичным «извини», независимо от того, насколько Хэнк был виноват. Ну а Хэнк извиняется, даже если виноват в целом был Ваня. Тут главное начать, а там Киса разговорится, расчувствуется, расплачется и будет просить прощения. Просто первый никогда не начнет. — Хэнк? Он не будет говорить ни о чем из этого. Одно дело с Ваней, глубокой ночью, под одеялом. И даже ему Хэнк в своих сомнениях не признаётся. А с Мелом и его философским взглядом на всё и подавно. Он эстет, а делиться некоторыми мыслями для Хэнка — все равно, что вырвать из себя и протянуть другому кусок своего мяса. Сырого, с кровью. От такого даже не брезгливый Киса поморщится. — Давай не сейчас, не хочу ничем грузиться, — хлопает его по плечу и ныряет в толпу, игнорируя оклики. Киса приходит через две с половиной минуты после того, как Хэнк ему написал. И даже это в целом можно списать на конспирацию. — Судя по лицу, ты позвал меня в лес не ебаться, — он не звучит разочарованно. Наверное, потому что планирует выебать его все равно. Тянется обнимать и проводит носом по шее, — Вкусно так, шмалью пахнет... Боре ничего не остаётся, кроме как обнять его в ответ. — Давай поглубже срулим хотя бы, — он неохотно подставляет шею под поцелуи. Позволяет рукам блуждать под толстовкой, — Вань. — Борь. — Че? — Борис. — Да че, блять? Ваня смотрит на него доверчиво, как ребенок. — А если меня укусит клещ, ты отсосешь яд? — У клещей нет яда, они сами тебе отсоснут и потравятся, — закатывает глаза Боря. — А у тебя вечно на все отмазки, — Киса цокает и щипает в бедро. Но все равно целует и утягивает на траву. Уже поздно, земля холодная, и Хэнк наконец сопротивляется ему по-настоящему. Он провёл один действительно незабываемый вечер, вычитывая про все гейские болезни жопы не для того, чтобы так рисковать Кисой. Этот дурачок ни о чём подобном не думает. В его картине мира есть две не выдуманные болезни — простуда и алкоголизм. На простуду ему похуй, алкоголизма боится только когда говоришь ему перестать баловаться наркотиками. Даже не представляет, как ему с Хэнком повезло. А то пизда котёнку, срать не сможет. Он сажает Кису себе на колени и подставляется под укусы. Со своим очком он разберётся как-нибудь. — Так че ты загнался? — спрашивает он между делом, но смотрит цепко. Готов поймать на пиздеже. Но Хэнк тоже не первый день в этих отношениях. Знает, как его отвлечь. — Все хорошо, — мягко отвечает он и целует в висок, — Ты сегодня такая кошечка. Эту вариацию они ещё не освоили, по прикидкам Хэнка на дрессировку уйдёт ещё пара месяцев. В этом месяце он за это стабильно будет получать пизды. Но бури не случается, Киса смотрит ему за плечо и машет кому-то рукой. Хэнк каменеет. Хоть бы это был развод, пожалуйста. Только бы не Мел. — И че вы вылупились? Щас я бате твоему позвоню и скажу, что ты обжимаешься по кустам с барыгой. Хэнк отмирает и резко оборачивается, встречаясь взглядом с ошалевшей Оксаной.

III

Во всём есть плюсы и минусы. Оксанка знает и это плюс. Она принимает это со скрипом, но больше кажется недовольна не тем, что у него есть парень, а тем, что это Кислов. Оксанка знает, и это упрощает им логистику. Гена знает и это минус. Просто, в целом. С другой стороны, если бы не Гена, у Оксаны не было бы причин быть такой понимающей. Когда у самой рыльце в пушку, сдать его родителям не выйдет. Отец бы скорее её лесбиянкой принял, чем в паре с Зуевым. Боря все равно беспокоится. Не прям боится. Просто он не представляет, что должно произойти, чтобы он сказал отцу. А главное зачем. Говорить в итоге не приходится. Киса попадает в реанимацию, и всё остальное резко становится неважным. Они впервые настолько серьезно ругаются, что Боря не извиняется первый. Его за час не отпускает, и он вываливает на Кису всё, что думает. И о чем не думает, но чтобы было обидно. Киса мастерски справляется с этой ситуацией и ловит передоз тем же вечером. Ответ на вопрос зачем находится сам собой. Если сказать, что трахался с Кисой, его выгонят из дома и никто не будет заставлять его уйти из больницы. Он не смеет отходить от чужой кровати. Ему нужно держать чужие ледяные руки, следить за дыханием и не спать, чтобы не пропустить ни секунды, когда Ваня проснется. Нагулялся один уже, показал характер. А теперь мало вымыть рот с мылом, хочется вырезать себе язык. И ещё пару органов. Сложить к Ваниным ногам и самому туда лечь. Ждать, пока его отпинают и либо примут подношение, либо оставят умирать. И он умрёт один, не сможет смотреть издалека, как Ваня себя ломает. По крайней мере, умрёт раньше Кисы. Один раз смотреть на него при смерти ему хватило. Отец отвозит домой тетю Ларису, возвращается и с порога вперяется в него тяжелым взглядом. Быстро он. Хэнк поводит плечами, чтобы хоть немного позу сменить, но взгляд от Кисы не отрывает. Ожидаемых требований пойти домой все нет и нет. Его вообще в палате быть не должно, он вскочил вместе с тётей Ларисой, которую впустили по блату. — Мать за тебя переживает, — наконец нарушает он тишину. — Так я в больнице. Что тут может случиться? Надежнее ночевать только в ментовке. — Не ерничай, он сейчас над твоими шутками не посмеётся. Палата снова погружается в тишину, нарушаемую только гулом приборов. Хэнк слушает ровное дыхание Кисы и ничем не хочет перебивать этот звук. — Борь, ну тебе что, совсем делать нечего? Почему этот? В другой день, его это напугало бы. Не сегодня. Сегодня он уже при нем рыдал и умолял родного-котика-Ванечку его не оставлять, простить и больше так не делать. Что уж теперь. — Борь. Неужели девочки хорошей не нашлось? Да даже пацана, чем тебе Меленин не такой? Но он же тебе всю жизнь испортит, зачем время тратить? Нервов тебе ни своих, ни наших не жалко? Думаешь, это последний раз? Вся эта отповедь смешивается в один белый шум. Неважно. Всё важное в этой палате спит под капельницей, тонет в слишком большой кровати и мерзнет под тонким одеялом. А Хэнк даже не может его согреть. — Ему точно одеяло принести нельзя? — Боря, блять, я про жизнь твою тут распинаюсь, а тебя волнует одеяло? Не переломится твой торчок. Как можно терпеть и на что-то надеяться с этим столько лет? Он осоловело моргает. Его самого рубит, но вопрос втыкается ему куда-то в висок и застревает. — У нас меньше года, откуда ты больше взял? — меланхолично отвечает он. Зачем-то, — Через два месяца будет ровно. Я подарок уже купил. Копил сто лет, боялся, что потом в наличии не будет. Был бы в наличии Киса через два месяца. Не хоронить же его в этих лимитках. — Да по этому давно было видно, — хмыкает отец, — Я надеялся, ты такой хернёй заниматься не будешь. Мысли в утомленном мозгу текут медленно и неконтролируемо. Проснуться бы в жизни до, когда главной проблемой было ни перед кем больше не спалиться. Он помнит, как отец чуть не снял с него Кису у них дома. Это тогда казалось не случившейся трагедией. Он смотрел прямо на Борю в Кисином худи, надетом в потемках. На их валяющиеся под входной дверью куртки и раскиданные по всему коридору кроссовки. Ваня скромно стоял у него за спиной в его голубом трешере. Молча слушал, как его называют швалью, которую притащили в дом. И как за него заступаются, называя швалью тех, от кого отец вечером приехал. Если бы его не отвлек скандал, отец бы точно понял. Или понял, но говорить ничего не стал. А может, он осознал действительно сильно раньше них. Может, когда Ваня пришел к больному Боре вместо школы и сделал ему суп. Отец вернулся такой же больной как он и выгнал Ваню под Борины слабые протесты. А суп его потом жрал, козлина. Ваня через двадцать минут вернулся через окно и с пакетом сладкого. Но осадочек остался. Боря тогда заставил его с собой поспать. В температуру его мало волновали свои сомнительные поллюции. И по кому еще было давно всё видно? Хэнк просыпается в той же дерьмовой новой жизни, с её новым проблемами. Скрючившись у чужой кровати, носом уткнувшись в чужой бок и накрытый отцовской курткой. Не раздумывая, он накидывает её Ване поверх тонкого одеяла. Тот уже не такой бледный, выглядит так, как будто скоро проснётся. Остальное Борю не волнует. Неважно, что родители и персонал больницы знают. Главное, чтобы проснулся Киса. Чтобы он знал, что Хэнк наговорил хуйни и неправды, и очень, очень его любит.

IV

Последний месяц лета он посвящает доказательству своей любви. Уже не страшно говорить Ване о том, как сильно он нуждается. Хэнк уже один раз сказал как ему неважно, и Ваня чуть не умер через пару часов после. Повыебывались и хватит. Когда Ваню начинает ломать через пару недель после больницы, он фактически переезжает к Кисловым, чтобы всегда быть рядом. Гордость Хэнка за ненадобностью остаётся дома. Киса старается изо всех сил и держится хорошо. Отказывается от просьб матери лечь в больницу, но не говорит, что справится сам. Говорит Хэнку, что без него там не сможет. Говорит много разного, хорошего и плохого, и Боря учится отделять зёрна от плевел. К середине августа у него от Кисиных попыток задеть даже не щемит ничего в груди. Тетя Лариса ничего об этом не говорит. Родителям и Оксане сказать хочется много, но Хэнк принципиально не вслушивается. Если не быть рядом с Ваней, то нет смысла быть нигде. Главное, что Киса говорит тоже самое. Только не во всех своих состояниях. Под конец августа ему ощутимо лучше. — Ты че, реально не куришь? — спрашивает Ваня ранним вечером, бесстыдно обнюхивая его шею и руки. Раньше присутствие в гостиной тети Ларисы их обоих бы смутило, но та успела насмотреться и не на такое. А тут подумаешь, обнимаются. Они вообще делали это в комнате, но вентилятор в доме один, заказанный Хэнком с Вайлдберриза, и тетя Лариса сама попросила им поделиться. — Просто сиг нет. Я вчера и сегодня не выходил никуда. Боря и правда поначалу предложил бросить, чтобы они с Кисой были хоть немного в равных условиях. Он эту идею отмёл, решив, что нервному без курева Хэнку его припадки будет гораздо труднее терпеть. И был прав. За первые две недели он скурил столько, сколько не курил никогда. А потом его плавненько так, вместе с Кисой, отпустило. — Надо бы. Сходи погуляй, только подожди как я засну. — Не хочу, — слишком душно на улице, слишком хорошо держать живого и ласкового Ваню в руках и перебирать его волосы. — Потом не жалуйся, что я тебя задолбал, — сонно бормочет Киса. Обнимает его во сне совсем слабо, но Хэнк не смеет шевелиться. Что он там не видел, на улице. Людей, которые говорят, что он долбаёб? Когда Ваня спит, они с тетей Ларисой наедине. Это всё ещё немного неловко, несмотря на то, что они теперь в одной команде. Она нарушает молчание первая. — Он хотя бы знает? Боря переводит на неё рассеянный взгляд. — Почему ты к нему так относишься, — объясняет Лариса, — У вас все взаимно? Интересно, как она могла не заметить? Ваня на него при матери, понятное дело, не прыгает, но стал бы он иначе его терпеть? Он тобой пользуется, скользкая и неприятная мысль. Она никогда не задерживается надолго, но всегда возвращается. Это Боря терпел, а Ваня нуждался. Прошли те времена, когда ему казалось, что всё наоборот. Может, и соврать ей. Кисе так будет лучше. Родная мать не будет считать его педиком. Как это неприятно — легко догадаться, достаточно посмотреть на Хэнка с его матерью в наши дни. Врать, когда не уверен в правде, даже логично. Хэнк почти уже так и делает, когда Ваня просыпается. Он не говорит «ма, что за вопросы? Конечно взаимно, я люблю его пиздец» как Боря успевает помечтать. Он говорит «Ты не ушел? Пошли на кровать тогда, нахер этот телек». Но голос спросонья у Кисы особенно сексуальный, а Хэнк в первую очередь жалкий маленький фетишист, а уже потом безумно влюбленный невротик. Ему и этого достаточно.

V

Конец октября выдался теплым, как летний месяц. Киса жалуется на жару три дня, а потом вытаскивает его ночью на пляж "восполнять проебанную годовщину". Кормит его с рук ебейшим лимонным пирогом, который вкусный даже там, где горелый. Поит шампанским вместо пива, шутит как-то особенно смешно и каждую вторую фразу мурлычет ему на ухо. Шум волн приятный, песок теплый, луна красивая. Ванечка Кислов выглядит так хорошо, как будто на всех остальных людях бог просто репетировал. А с утра он показывает ему телефон с сотней уведомлений и видео с ними у Рауля в тг канале. У Бори нет сил нервничать. Уже перегорело всё, что могло за это лето. После того, как узнала семья и ближайшие друзья, глупо думать про широкую общественность. Да и не такая она и широкая, когда смотришь на удаляющийся город через заднее стекло машины. Когда Ваня Кислов рядом фыркает, читая настоявшиеся за сутки комментарии, и показывает ему самые тупые. Вот уж кого мнение общественности не ебало изначально. Ваня только и сказал «А че мы сами порнушку свою не сняли, ты, блин, такой красивый. А какие-то кошелки, получается, увидели раньше меня». Глаза у Вани утром были нервные и испуганные, но за реакцию Бори, а не за общую. Боря реагирует совсем блекло спросонок и потом дико кринжует, когда заходит под видео и первым же закрепленным коментом видит Venom от пользователя Kisslove. А потом пишет тоже самое. Че уж теперь, действительно.

+

В новом хостеле нет клопов, и они чудом не привозят своих с собой. Койки жесткие примерно как цемент, но Киса всегда подстилает ему своё одеяло и делает массаж каждый день, так что Боря не жалуется. Чем хуже, тем дешевле, и тем быстрее они накопят на нормальную квартиру. Комнату брать не хочется, уединения с Кисой без клопов и ненормальных соседей ему дико не хватает. Кисы в целом дико не хватает. Работать полный день в разных местах не сахар, это не их летние подработки. И вообще не школа. Но зато никто не мешает ему каждое утро курить и пить кофе, уложив голову на Ванино тощее плечо, и залипать с ним в его ленту в тиктоке. Или на его руки, если видос попадается неинтересный, но там чистят ковры, а значит Киса полностью потерян для критики, пока не посмотрит. Но зато Киса выбрал его вместо всех, и выбирает каждый день. Киса не юзает даже на уровне баловства, для него и для себя. Предложил ему вместе уехать. Ждёт его каждый вечер после работы. Киса выслушивает все то сырое, отрезанное на живую, уже начавшее было гноиться внутри. Промывает раны и целует так нежно и долго, что Хэнк забывает, из-за чего он вообще так расстраивался. Киса говорит, что понимает, почему Хэнк в нем не уверен, и даже не обижается. Ничего не обещает и не клянётся. Говорит только «чекай через год, как я никуда не денусь. Сам понимаешь, что проебешься, как и всегда». И ставит сообщение Извиняйся в отложенные в телеграме. — Наворковались, пока меня не было, пидорасы? — с зевком интересуется их новый сосед Валера, возвращаясь со смены под утро. Они оба его игнорируют. В самом начале ему казалось, что будет ужасно, если кто-то узнает, как сильно он любит Кису. Потом казалось неважным, ведь главное, чтобы знал Киса. Но совершенно другой уровень дзэна достигается, когда точно знаешь, что Киса любит тебя.