Красивый как кукла

             — Ты красивый как кукла, — говорит отец.       — Как ты, — отвечает Влад.       Отец смотрит яркими карими глазами идеальной формы, такими же, как у самого Влада, только немного меньше — едва ли в силу возраста; отец просто не такой худой. У него совершенно нормальное, спортивное тело. Он выглядит лет на тридцать семь — наверное, на тридцать семь выглядит и Влад в свои тридцать. Их можно принять за братьев, только Влад — брат неудавшийся, брат-отброс, а отец — брат-идеал, брат-совершенство. Влад выглядит как жертва концлагеря, которой почему-то не сбрили волосы и которую зачем-то нарядили в современную стильную одежду; отец выглядит как кинозвезда на пике славы.       Влад думает, что смешно было говорить отцу, что они одинаково красивы. Это могло быть правдой только в детстве или юности.       — Ты красивее меня, — говорит отец. — Я художник. Я вижу красоту. Ты идеально красив. Ты — прекраснейшая из современных шарнирных кукол.       Отец берёт руку Влада в свои и с нажимом скользит по костям его пальцев подушечками своих.       — Ты великолепен, — говорит он, и Влад уверяется в том, что отец давно и прочно на чём-то сидит; значительно прочнее, чем сам Влад, и на чём-то значительно более убойном. — Я хочу предложить тебе роль. Роль в своём спектакле.       Они стоят в мастерской отца; по стенам развешаны картины, изображающие юношей и девушек, и людей неразличимого пола; людей на грани анорексии и людей за её гранью. Некоторые из них выглядят как трупы. Отец пишет маслом, но его картины легки и полны воздуха, как иссохшие кости без мозга внутри.       Влад ходит по мастерской, разглядывая картины. Тишина мертва, только еле заметно поскрипывает пол.       — Мои куклы находятся в процессе разработки. Однажды я покажу их тебе, но ещё не время. Не время.       Влад слышит лёгкое безумие в голосе отца, и инстинкт самосохранения порывается включиться, как уже много раз за последний год — и тут же подавляется и гаснет.       — Однажды, — говорит отец, — спектакли с моими куклами станут известны на весь мир. Единство музыки и танца, жизни и смерти... неразрывное, упоительное... Однажды...       Отец подходит сзади и сжимает его руки выше локтей так, что они немеют до кончиков пальцев.       — А пока моей куклой будешь ты.       Влад не разбирается в музыке, и особенно в опере, но умение танцевать у него в крови. Когда-то он любил танцевать и любил петь; теперь не любит ничего, но по-прежнему многое умеет.       И он танцует. Танцует, пока оперная певица, болезненно худая женщина в красном, с глазами ледяными, как у его матери, исполняет неизвестную ему арию; впрочем, известных ему арий не существует. Отец снимает на камеру его плавные движения и хмурится всё сильнее.       — Это не то, Владик. Ты живёшь. Ты живёшь, будь ты проклят! Ты не похож на куклу!       Влад видел себя в зеркале. Он похож. Его каштановые волосы, свежевыкрашенные в идеально близкий к натуральному цвет, уложены в блестящие кудри; холодные пустые глаза подведены чёрным и оттенены золотисто-коричневыми блестящими тенями; на ресницах столько туши, что они почти достают до бровей. Лицо белое от пудры, губы накрашены в тёмно-фиолетовый. Он никогда не был так похож на куклу, как сейчас. Даже самым расчеловечивающим из его клиентов не удавалось сделать его настолько неживым внешне, как удалось отцу.       — Ты даже не понимаешь, о чём я с тобой говорю. Я уже три дня пытаюсь научить тебя двигаться как кукла! — теперь отец почти кричит. — Но ты, ты танцуешь как мальчик на своей первой дискотеке! Омерзительно живой и счастливый!       Влад останавливается. Певица умолкает. Она устала. Она устала так, что её голос периодически срывается на хрип; Влад устал так, что его ноги иногда сводит до судорог. Но они не могут выйти. Дверь заперта, а рядом с отцом стоит включённая в электрическую сеть бензопила.       — Если хочешь, я станцую тебе стриптиз, — равнодушно говорит Влад. — Это то, что у меня точно получится.       Отец включает бензопилу и идёт к нему. Пила визжит оглушительно в мёртвой тишине загородного дома; ещё оглушительнее визжит певица. Влад не двигается.       — Возможно, ты справишься лучше, если я немного подрежу твои сухожилия?!       — Если ты умеешь изготавливать марионеток.       Отец не умеет. Но слова Влада явно подают ему идею, поэтому следующий костюм, который он приносит, плотностью материала и степенью подвижности похож на обшивку тела Железного Дровосека; в нём очень тяжело танцевать, но движения наконец становятся именно такими неестественно-ломаными, как нужно отцу. Влад танцует, как кукла, пока звучит въевшаяся в мозг и в кровь ария, и сломанно падает лицом вниз, когда затихает последняя нота.       Отец выключает камеру.       — Что ж. Наш первый спектакль успешно снят. Впереди ещё много новых свершений.