Anoint me with your blood (Вымажи меня своей кровью)

Иногда достаточно всего лишь одной пули. Она вонзается в кролика, оставляя алеющий след на его белоснежной шкурке. На мгновение Элли испытывает искушение засунуть палец в рану и проследить её траекторию. Порой ей нужно почувствовать ещё теплую кровь на своих руках, чтобы поверить в смерть. Пока Джоэл догоняет её, она машинально гладит мягкую шерсть остывающего тельца, но вдруг дёргает руку назад. Есть что-то противоестественное в том, чтобы гладить мёртвое тело, словно выжимаешь из туши последние крупицы наслаждения. Других бы тошнило от такой мысли. Её же — нет. — Неплохой выстрел. Уже лучше. Она инстинктивно поднимает глаза к большой тени над головой, расплываясь в ухмылке. За обычной джоэловской невозмутимостью угадывается гордость — уголок рта дёргается, а подбородок чуть приподнят. — Вот видишь, я же говорила! Скоро стану лучше тебя! — самодовольно говорит Элли. Остались позади те стыдные времена, когда каждый урок стрельбы, неизменно превращающийся в соревнование, заканчивался её полным разгромом. Джоэл только бросает на неё свой привычный раздражённый взгляд, но уголки его губ дёргаются в сдержанной улыбке. — Я всего лишь сказал, что у тебя прогресс, мелкая заноза. — Да иди ты, старый хрыч! С ним всегда легко смеяться. В её животе уютно свернулась тёплая дрожь, шепча, что здесь безопасно, что всё в порядке, пока он рядом. Подняв с земли мёртвого кролика, Элли встаёт, чуть не теряя равновесие. Джоэл тут же перехватывает её за локоть, удивлённо приподнимая брови. Элли хочет возразить, что он застал её врасплох. Просто кролик неожиданно тяжёлый и неожиданно лёгкий одновременно. Как существо без панциря, но с крепкими костями. Но она не уверена, что он поймёт, поэтому лишь плотно сжимает губы, хмурясь. К тому моменту, когда они, наконец, добираются до лагеря, этот момент уже забывается. Однако тяжесть вспоминается снова, когда Джоэл пытается научить её свежевать кролика. Нужно делать это правильно, как положено, подчёркивает он, когда Элли заявляет, что и так всё знает, потому что не дура. Солнце в это время года редко задерживается на небе. В темноте единственным источником тепла и света остаётся костёр. Элли шмыгает носом, красным и вечно мокрым от холода. Хотя бы здесь можно спокойно развести огонь, настолько далеко, что нет заражённых, да и людей почти не встречается. Безопаснее, чем где бы то ни было… ну, насколько это вообще возможно в апокалипсисе. — Эй, Элли, — резко одёргивает её Джоэл. — Ты вообще слушаешь? После того как разрежешь тут, вставляешь под кожу два пальца с обеих сторон и тянешь. Вот так. Но, несмотря на то что её взгляд неотрывно следит за его руками, она почти не вникает. Лезвие в его пальцах движется уверенно, выверенно, ловко рассекая тушку кролика. Это завораживает. Его широкие, загрубевшие пальцы куда проворнее, чем можно было бы подумать, они словно танцуют с ножом. Если бы Джоэл знал, какие мысли сейчас в её голове, он бы был в ужасе. Но он не знает. Ему неведомо, что она смотрит не на кролика, не на его движения, а только на него самого. И потому он продолжает демонстрацию с той же сосредоточенной серьёзностью. Когда он полностью снимает шкурку, под белым мехом обнажается насыщенно-багровая плоть. Почти как человеческое тело без кожи. Элли почесывает подбородок, прогоняя глупую, глупую мысль, что внезапно всплывает у неё в голове. Шевелится, поёрзывает, борясь с желанием… Да. Поднять свитер. Сбросить куртку. Медленно, медленно расстегнуть рубашку, пока её кожа не встретится с холодным воздухом ночи. Оголить живот, разрезать себя под его ножом так же аккуратно. Оставить только кости. Эта мысль пробирает до мурашек. Пока она обдумывает её, палец едва заметно дёргается. Элли не всегда удаётся сдерживаться, но на этот раз… как-то удаётся. — Я хочу его выпотрошить, — вдруг выпаливает она, встречаясь взглядом с Джоэлом. Это отвлекающий манёвр. Судорожная попытка сосредоточиться хоть на чём-то другом. На мгновение он колеблется. Но, как когда-то дал ей оружие, он теперь передаёт ей нож. Элли подвигается ближе, настолько, чтобы он мог тихо подсказывать ей каждый шаг. Клинок, ведомый его указаниями, её рукой, разрезает кролика от грудной клетки до таза. Она заглядывает в зияющую полость неизвестного, затем засовывает туда руки. Кровь липнет к её пальцам, будто обвивая их. Она сжимает то, что скрывается под мехом, кожей, рёбрами, тянет наружу. Всё нутро, кровь и кишки выходят из тела, словно разматывающаяся нить, неохотно расставаясь со своим владельцем. Она держит это всё в ладонях, балансируя и боясь пролить. Странное чувство: это ведь не сердце, но почему-то Элли ждёт, что оно забьётся. Возможно, это её собственное сердце стучит слишком громко, отдаваясь в коже, в висках. Дыхание сбивается, она моргает, растерянная, не до конца понимая, что с ней происходит. Но руки у неё в крови, щёки ледяные, горячая кровь пульсирует в жилах, а за спиной тёплое присутствие Джоэла. Элли поворачивается и пытается его поцеловать. Ключевое слово «пытается», потому что Джоэл оказывается на удивление быстрым, когда дело доходит до того, чтобы увернуться от поцелуя… того, кто раньше был просто грузом, а теперь… теперь кого-то большего. Его лицо застывает в выражении, близком к ужасу. Он резко поднимается на ноги, отступая назад. — Что… блять… Элли, какого хрена? — Прости. Просто я. забей, — бормочет она, отводя взгляд. Голос звучит нарочито беззаботно, но он предательски срывается на высокую ноту. Она отмахивается, поворачиваясь к огню. Джоэл так и не садится обратно. Элли закусывает губу, чувствуя, как вспыхивают щёки. Да это даже не был настоящий поцелуй. Она-то знает, потому что это не первый её раз. Это было просто… прикосновение. Мельком. Не туда. Слишком много его колючей щетины, значит, скорее в кожу, чем в губы. — Почему, э-э… Разве я когда-нибудь… — начинает Джоэл после долгой паузы, сбиваясь на полуслове. — Нет, нет. Я даже… да я даже не влюблена в тебя, если ты об этом. Это было тупо. Просто… забудь. Не обращай на меня внимания. И правда, что она могла бы ответить на его почему? Я тебя не хочу, не в таком плане, но порой ты пахнешь порохом, когда твои костяшки сбиты в кровь после драк, когда ты снимаешь шкуру с кролика, словно занимался этим всю жизнь? И это рождает внутри неё что-то горячее и пульсирующее между ног, почти неприятное… но не совсем, заставляя чувствовать себя потерянной и отчаянной? Она не влюблена в него. Возможно, она его любит, яростно и отчаянно, но это не влюблённость. По крайней мере, ей хочется верить, что это не так. Иначе это запятнало бы её. Или Райли. Или что-то ещё. После этого они оба торопятся лечь спать. Вместо привычной болтовни, которая обычно не даёт ему заснуть, Элли молчит. Её пробирает дрожь. Ночь холодная. Джоэл лежит на земле в полутора метрах от неё, отвернувшись. Тишину нарушает только потрескивание огня да редкие крики ночных птиц. Вкрадчивый страх шепчет: пути назад нет. Не будет до. До этого несостоявшегося поцелуя, до освежёванного кролика, до того момента, как она провела пальцами по его меху и задумалась, что будет, если просунуть палец в рану. Теперь, возможно, не будет больше глупых шуток и приглушённых смешков, не будет просторных курток, заботливо наброшенных ей на плечи, не будет того взгляда, которым Джоэл по ночам следит за горизонтом, охраняя её покой. Она, конечно же, всё испортила. Опять. Потому что вечно сомневается, вечно ищет либо подтверждение, либо осуждение. Она быстро моргает, прогоняя горячие слёзы, жалящие глаза. — Эй, Джоэл? — её голос неумолимо дрожит. Она даже не спрашивает, спит ли он, он всё равно не отвечает, но его тело чуть дёргается. — Мне холодно. Очень холодно. Так бывало и раньше, когда температура опускалась слишком низко, а ночи становились невыносимыми даже при костре. Воспринимая его молчание как разрешение, Элли берёт одеяло и подползает ближе. Джоэл остаётся с закрытыми глазами. На мгновение ей кажется, что он устало вздыхает. Но он не отталкивает её, когда она проскальзывает в его объятия, позволяя его спине защитить её от ледяного ветра. Она устраивается удобнее и наконец-то выдыхает, чувствуя, что всё почти, как раньше, почти, как всегда. Тепло. Он тёплый. А если запах крови и внутренностей, въевшийся в её кожу, заставляет желудок сжаться, то ничего страшного, сейчас можно об этом не думать. Она закрывает глаза и засыпает. А если утром Джоэл выглядит так, будто не сомкнул глаз, они это не обсуждают. Если этот нелепый и странный момент к утру кажется совсем не таким, как ночью, никто об этом не скажет ни слова. Разговоры никогда не были их коньком. Так что всё продолжается, будто ничего не случилось. Кролик, полностью освежёванный и выпотрошенный, жарится на огне. Все улики уничтожены, а мясо тщательно пережёвывается, прежде чем исчезнуть в ненасытных желудках. Оно даже вкусное. Всё в порядке и не разваливается. Не совсем. Они продолжают путь, как всегда. Иногда воздух между ними становится тяжёлым, и они оба понимают, что слишком стараются, но Элли уже привыкла разряжать такие моменты метко вставленной шуткой. Но, как всегда, достаточно лишь одной пули. Они, похоже, забрели в зону чужого поселения. Время диктует свои законы: в мире, где люди превратились в зверей, есть только один общий язык. Люди. Один с ружьём, стреляющий неважно. Остальные — кто с кухонным ножом, привязанным к палке, кто с бейсбольной битой, кто с металлической трубой. Их лица исхудали, а жесты выдают неуверенность. Наверное, их поселение держалось долго, не прибегая к насилию. Они слишком мягкие. Но, судя по их виду, этой зимой они остались без еды и припасов. И решили пойти на разбой. Человек с ружьём направляет ствол прямо на Элли. — Бросьте сумки! — орёт он. — Можем по-хорошему, можем по-плохому! Угрозы отчаявшегося. Слова дрожат, но за ними бездна. Достаточно одного толчка, и он сорвётся. Остальные переминаются с ноги на ногу, переговариваясь. Элли слышит, как кто-то из них бормочет, что она всего лишь ребёнок. — Нам не нужны неприятности, — ровно отвечает Джоэл. — Тогда бросайте сумки, уходите, и держите руки на виду. Никто сегодня не должен умереть. Никто сегодня не должен умереть. Элли бы хотела в это верить. Может, так и есть — в буквальном смысле. Но что насчёт завтра? Послезавтра? Без припасов они замёрзнут или умрут с голоду. Смотря что случится быстрее. Это мягкий смертный приговор. Все это понимают. Человек с ружьём мог бы прямо сказать: «Идите умирать подальше от моих глаз». Так что Элли не удивляется, когда Джоэл резко дёргает её вниз, и воздух разрывает выстрел. От кого он — от Джоэла или от того парня — она не успевает понять. Всё взрывается шумом: крики, грохот, лязг металла о металл, лезвие, входящее в плоть. Она падает в снег на колени, пытаясь отползти, но кто-то хватается за неё. Элли вскрикивает, отчаянно машет ножом и видит, как по лицу противника расползается тонкая алая линия. На долю секунды он замирает, ошеломлённый. Этой секунды достаточно. Элли вонзает нож прямо ему в глазницу. Раненый, он бросается вперёд, руки тянутся к её горлу. Она вскрикивает, извиваясь, но хватка на шее лишь крепнет. И только когда Джоэл отрывает его от неё, Элли судорожно вдыхает воздух. Джоэл стоит над ней, растрёпанный, лицо в крови — чужой, своей ли, не разобрать. В руке он сжимает металлическую трубу, явно выдранную из рук умирающего. Он смотрит на неё, она смотрит на него. А потом резко поднимает пистолет и стреляет. Мужчина, прихрамывая, тащился к ним с явным намерением забрать Джоэла с собой в могилу. Меткий выстрел. Точно так, как он её учил. Мужчина замирает, недоверчиво расширяя глаза. А потом оседает в снег. Она думает о весе кролика. О его беспанцирной оболочке. Снег вокруг них был измождён и превращён в серо-красную жижу, и всё, что осталось, это она и Джоэл, покрытые кровью. Только когда Джоэл крепко кладёт руку ей на плечо, успокаивая её, она замечает, как её тело дрожит. — Я в порядке, — настаивает она, пытаясь оттолкнуть его. Но его рука сильнее, не поддаётся, сколько бы она ни пыталась её вырвать. — Перестань вести себя как… Мне не впервой кого-то убивать. Она задаётся вопросом, сколько убийств нужно пережить, чтобы перестать считать. Три? Четыре? Когда это закончится? Это пульсирующее чувство в её венах, разрывающее её изнутри, до самой кожи. Джоэл снова пахнет кровью, кишками и жестокостью. Это глупо, она знает, но не может остановиться, обвивая его шею руками и подтягивая себя. То, что происходит, не столько поцелуй, сколько неуклюжее слияние их губ. На вкус он точно такой же, как и его запах: острый, металлический, и, каким-то чудом, он не отталкивает её в ужасе, как раньше. Возможно, потому что разговоры никогда не были их коньком, и её тело продолжает дрожать, не от холода, и он понимает, что это в какой-то извращённой манере помогает ей ощутить землю под ногами. Для справки, он точно не отвечает на поцелуй, оставаясь каменно-статичным, его губы плотно закрыты. Но Элли решает, что это всё же прогресс. Она отрывается от него, когда момент становится слишком неловким, когда он остаётся абсолютно неподвижным. Его глаза остаются закрытыми, и Элли могла бы обидеться, если бы не кровь, заполнившая её голову и затмившая стыд. Она тяжело дышит, не отодвигая своё тело от его. — Ты ужасно целуешься, — говорит она с хорошей долей сарказма, в тот момент, когда он начинает эту свою речь «Элли, ты не можешь, мы не можем», но потом останавливается, только теперь открывая глаза. Всё это напоминает повторение одного из предыдущих инцидентов, и Элли почти хочет предложить забыть обо всём, как раньше, и поцеловать его снова после ещё одного убийства. Это не так трудно, насилия в их жизни всегда достаточно. И они могут продолжить балансировать на этой странной грани, пока кто-то из них не устанет и не уйдёт, или пока один не умрёт. Оба варианта вполне возможны. Она чувствует себя проклятой. И она проклинает его тоже, что должно бы наполнить её ужасным чувством вины, если бы она была таким человеком. Но она всё ещё думает о поцелуе, о мужчине, о кролике и обо всём, что было до этого, так что сложно почувствовать себя слишком виноватой. Джоэл видит отчаянный взгляд на её лице. С тяжёлым вздохом, как человек, чья шея уже наполовину в петле, он обвивает её тело руками, но осторожно. Она наклоняется вперёд, опираясь на него всем телом. Она удивительно тяжёлая и в то же время удивительно лёгкая. Он всегда знал, что он плохой человек, что поступает плохо. Хоть всё это ему в новинку, но всё же… Поднося руку к её щеке, он проводит большим пальцем по её лицу. Красно-коричневая линия остаётся, его отпечаток, когда капли крови на её лице размазываются в тусклую черту. В ужасе, он думает, что понимает, почему она поцеловала его. Он сделал бы это и ещё много всего, если бы это хотя бы как-то гарантировало её счастье и безопасность. Элли поднимает свой большой палец и осторожно касается его щеки, его измождённая кожа почти отпрянула от её необычно нежного прикосновения. Она оставляет ещё одну красную линию, почти идентичную своей. Они смотрят друг на друга, помеченные. Оставленные голыми и уязвимыми, готовые быть поглощёнными целиком. Их руки переплетены, сжимая друг друга, не позволяя исчезнуть. Это не похоже ни на нежное и беззаботное объятие в заброшенном торговом центре, ни на поспешное прощание с тем, кого нельзя спасти. Сплетённые, как старое дерево, они остаются вместе, ещё на некоторое время.