Хвостоед

Трясло. Было холодно. Было мокро. Было вязко, и пахло апельсином. За последние полтора часа сок, казалось, успел проесть дыру в месте, где была содрана кожа от разгильдяйски жестокого отношения «отловщиков». Надоедливое и непрекращающееся бормотание соседа уже до тошноты надоело, хотелось запустить в него чем поувесистее… если бы, конечно, Хан (как и его брат по несчастью) не был бы заперт в этом скрипучем деревянном ящике. — Да когда же ты заткнёшься! — через зубы выкрикивает заключённый, кидая в угол своеобразной тюрьмы очередной апельсин. Если бы его слышали, как же! Ящик сильно встряхнуло, и через вентиляционные дыры наконец проступил свет. Тёплый, но не вызывающий доверия. Еще спустя момент послышался звук вставленного ключа, и чьи-то руки в рабочих перчатках выкинули Хана на холодный пол. Боль от падения и внезапный свет, ударивший в глаза, смешались. Вишенкой стало приземление соседа на и так натерпевшегося и еле дышащего Джисона. Однако туман в черепной коробке рассеился, а глаза привыкли к свету. Хотелось увидеть здесь милую тётушку, которая потрепала за щеку и пожурила работников за неаккуратное отношение к новым подопечным, но мечты разбились на осколки, когда силуэт одного из отловщиков загородил обзор. — Что разлеглись? Тут вам не санаторий. Уже знакомые грубые руки в перчатках подняли Хана за загривок и как следует встряхнули перед тем, как поставить на ноги. — Ну, хватит стоять, олухи! Надоедливому соседу прилетела оплеуха, и тот, качаясь, зашагал в сторону открытой двери, ведущей на лестничную клетку. Ноги ныли после такого подьема, но на миг показалось, что оно стоило того. Сквозь тонкую подошву дешёвых ботинок чувствовался ковёр, который простирался в глубину бесконечного коридора. Здесь было куда теплее, чем в деревянном ящике, и тот дурак наконец замолчал. *** Время здесь текло не так, как текло на улице. Здесь не темнело даже ко времени ужина. И дело наверняка не в освещении — сколько бы Хан не бродил по широким коридорам, сколько бы не заглядывал в периодически открывающиеся двери комнат, окон не было. Были картины, были слепленные из глины фигурки, были даже цветные шпалеры, но окон не было. Казалось, что здесь они и ни к чему, что окна лишь испортят вид идеально симметричного холла, который казался не совсем реалистичным. Но, к сожалению или счастью, холл существовал. Джисон даже смог провести пальцами по идеально покрытой штукатуркой стене, посидел на диване, который казался ужасно скрипучим, и высморкался в огромный лист какого-то цветка. И потом прошел дальше по длинному коридору, чтобы наткнуться на еще один читальный зал или живой уголок со странными, жирными кроликами и отвратительно говорливыми попугаями. К третьему приему пищи улица уже казалась бредовым сном. Сном со странными, четкими подробностями и логичными поворотами, а всё, что происходило сейчас расплывчатой и нелогичной реальностью. Одинаковые повороты всегда вели в разные места, а взрослые вели себя как под тяжелыми веществами — жестоко и с вечными разборками, криками и потасовками. Но оказалось и у реальности есть свои радости: от постоянно бубнящего идиота перестало так сильно смердить после утреннего туалета, если так можно назвать насильное запирание в душевой кабинке наедине с мылом, пастой, щеткой и непривычно горячей водой. К тому же Хан давно не пробовал такой теплой и вкусной еды, какую давали здесь. Даже горячо не любимое в детстве картофельное пюре вдруг показалось чем-то родным, а комочки в странной белой каше просто были сгустками сладкого и концентрированного блаженства. Когда вечное урчание живота исчезло, даже болтающий сосед перестал раздражать. Быть может, его голос просто слился с остальными голосами в столовой, но главное, что теперь его не было слышно вовсе. Как только с ужином было покончено, парень почувствовал на своем плече тяжелую руку, а после ощутил десятки любопытных взглядов направленных на него и его брата по несчастью. — Вас ждут в кабинете. Шевелитесь. Толпа замолкла на секунду и вдруг начала шептаться. Кабинет наверняка не представлял из себя ничего хорошего. Хан мог поклясться, что уловливил, как его сосед нервно сглотнул, но встал и пошёл к выходу из столовой за работником. Путь был полон нелогичных поворотов и бесконечных лестниц, но через пятнадцать минут привел троицу из работника и двух наконец приведённых в порядок беспризорников к огромной дубовой двери, в идеально отполированной поверхности которой Хан мог увидеть своё искаженное странным страхом лицо. Спустя какое-то время дверь открылась, и изкабинета вышел миловидный и бледный, как грамм деленный картой, юноша. Он сгорбился, как бы стараясь сжаться до размеров молекулы, чтобы на попасться на чей-то лезущий не в своё дело взгляд. Он вдруг мотнул головой и побежал, чуть прихрамывая. — Странный, — вдруг доносится голос соседа. — Не страннее тебя, — бормочет себе под нос Джисон. Не прошло и секунды, как двоих затолкнули в кабинет. Комната хило освещена лампой, которая, изредка помигивала, на момент оставляя помещение в кромешной тьме. Но мгновенья тянулись часами, днями, пока единственный источник света вновь не освещал жуткие чучела на стенах и фигурку в виде шприца с неоново-зеленой жидкостью внутри. От кресла, повернутого к гостям спиной, исходил тяжелый сигаретный дым, который был так знаком прожженным обитателям улиц, но всё так же удушал даже заядлого курильщика гораздо более тяжелых субстанций. Спинка стула чуть двинулась, после чего прозвучал совершенно неожиданный, как будто исходящий из стен голос: — Садитесь, джентельмены. Наш с вами разговор будет долгим, но приятным. Из-за спинки кресла легко выглянула рука, держащая длинную дамскую сигару, она сделала жест в сторону чёрного кожаного дивана, скромно стоящего в самом темном углу комнаты. Рука, кажется, настолько морщиниста, что напоминала скорее ссохшийся яблочный огрызок, одиноко лежащий в урне, чем что-то, принадлежащее человеку. Длинные, когтистые пальцы были украшены тяжелыми тёмными перстнями, смотрящими прямо на двух побелевших от ужаса и духоты парней. — Угощайтесь, милые, чувствуйте себя как дома. Голос вдруг подобрел, и в комнате почему-то стало чуть теплее. Морщинистая рука указала на журнальный столик, стоящий прямо перед диваном. На столике была поставлена ваза и две кружки с тёмной, тягучей на вид жидкостью. Ваза же была наполнена лакрицей и ярко-розовой, жёлтой или фиолетовой карамелью, которая, однако, соответствовала своеобразному напитку по странному ощущению нереалистичности в этих сахарных чертах. — Берите же, баловать своих подопечных одно из моих любимых занятий. Что же еще делать старой одинокой женщине? Кто- то за широкой спинкой кресла вздохнул и убирал руку, явно чтобы втянуть еще больше ядовитого дыма в легкие. Хан сглотнул, но не решился противоречить сидящему за столом кому-то. Холодные руки парня поднесли кружку к лицу, сухие и бледные губы не коснулись мерзкой жижи, находящейся в сосуде. Глоток, второй. Тепло разливалось по горлу и тянуло свои мерзкие щупальца к лёгким, не давая мальчишке выдавить из себя и слова. Вкус одновременно напоминал машинное масло, воду в городской луже и расплавленную на солнце дешёвую карамельную конфету. Хан поморщился от отвращения. В момент, когда дрожь, какая бывает только во времена похмелья или сильного отходняка, проходит, Джисон медленно открыл глаза, надеясь, что ничего в окружении не изменило свою форму, а пространство не превратилось в точку или бесконечно изменяющийся радужный пейзаж. — Я не позволяю кривляний за своим столом! Ешь, пока дают! Морщинистая рука ударила по ручке кресла, да так, что все в кабинете , включая двух прижимающихся друг к другу оборванцев, подпрыгнули от резкого звука. Даже чучело оленя, смотря своими непропорционально огромными чёрными, с небольшими красными огоньками, глазами, будто бы слегка вздрогнуло. — Хан Джисон и Хван Хенджин. Вы знаете где будете поселены? Оба как один помотали головой, всё так же неспособной выдавать из себя и слова. — Не удивительно. Но не волнуйтесь, все ваши «предпочтения» будут учтены. Согласно нашему уставу и наблюдением проведенным за вами вы будете поселены в комнату номер 0909. Вас там будут ждать еще шестеро. Не волнуйтесь, они весьма дружелюбны и будут счастливы приобрести еще двоих друзей. Повисла неловкая, слегка липкая тишина, медленно заполняющая собой всё, что возможно заполнить. — Думаю это все что вам необходимо знать лично от меня. Все остальное расскажут работники, с которыми вы несомненно уже познакомились. Пока есть время вы можете задать мне свои вопросы. Хенджин вдруг набрад воздуха в лёгкие, выдавливая из себя что-то похожее на слово «окна». Почему-то в этом месте слова шли с ужасным трудом, будто бы говорить приходилось глубоко под водой. — К сожалению твой вопрос некорректен. Быть может кто то из новых друзей сможет ответить на это. Решишь сам, говорят они правду или врут.