Проводной беглец

Стекавшая с артерий кровь, лежащее плашмя тело на усыпанной бетонной крошкой земле, лентой цветного кинофильма, металось прошлое и настоящее. Я покидал заключение. Страдания в этом мире, голая проводка, на которую капает вода, делая мигание света, человек — это тот, кто из полнейшей темноты приходит в эту комнату и страдает от невыносимого мигающего света, пытаясь уловить очертания предметов, затем снова возвращается в эту темноту. Общественность, как мировой Франкенштейн, собрана с осколков культуры, смешения всей этой громады смыслов. Когда ты выходишь за пределы и видишь пустотность с отголосками нигилизма и виденья порока, чего-то божественного, тебя поглощает страх и ненависть к себе и другим. Когда кто-то начинает понимать, почему такой, как есть, из власти демиурга происходит отделение, когда ты анти-материален, то множество грехов отпадает. Пустота со временем растёт, но примириться с этим тебе тяжело. Ходишь с места на место, жонглируя над бездной, а может, и вовсе сидишь и смотришь в бесконечность, в редкие моменты срываясь на светлый мерцающий комок, кроваво хватаясь, падая, плача, но веря, что настигнешь. Меня немного пробирал холод: как бы не так, всё никак не привыкнуть. И это, честно сказать, очень парадоксально. Приходится ночевать по домам, давно покинутым человеком. Потрескавшийся асфальт, обочины, поросшие редкой потускневшей травой, ржавые перекрытия, потускневшее от старости дерево — мой любимый калейдоскоп собственного мира. Дорога мне отвечала своим безмолвием. «Скоро мы будем на месте», — сказал я сам себе под нос. Тридцать минут пути — вот я уже и у дома. Таких было множество за периметром; заброшенность этой отчуждённой зоны привлекала. Для меня это было не местом ссылки, более даже — личным раем, мнимым и зыбучим. Моё шествие, как и у многих таких же пришибленных, впрочем, может быть, это и есть истина человеческого существования. Впрочем, нет, мой накал бреда может набирать обороты, но я не стану продолжать. Стоявший в зале манекен с опущенными по швам руками, кукольные длинные волосы, пустые стеклянные глаза, словно смотрели, разрывая пространство. — Здравствуй, я снова вернулся. Давай сядем, поболтаем, не против?  — Конечно же нет, — сказал я сам себе, улыбаясь и посадив её на темно-зелёный диванчик.  — Для нас с тобой, Кейт, очень важно сейчас забаррикадировать входы и выходы.  Поглаживая её по волосам, продолжил:  — У нас есть только лаз на чердак. Думаю, туда мы направимся с тобой. Только надо сделать дела.  Темно-синее кружевное платье, сидевшее на ней как следует, безмолвие её лица пугало. Но почему я решил наделить её в своём воображении душой? Она безмолвна, она прекрасна; резонирует с моими мыслями как никто другой; не то что эти подключенные био-пустышки. Закинув свой рюкзак на обустроенный для нашей с Кейт жизни чердак, где был сущий минимализм — постапокалиптический "дзен", — больший страх во всех этих домах вызывали люди: полуживые или вовсе мёртвые, подключенные к машинам другой неизвестной мне и Кейт реальности. Пытался я их разбудить, но куда там! Пытаться я уже давно перестал; смысла в этом нет. Впрочем, на горелке закипал мой желудевый кофе — эрзац-кофе, если можно так выразиться, который я научился делать за все эти годы отчуждённости. Кейт всё так же слушала мои разговоры вслух, ставшие уже привычкой. Сделав глоток, я откинулся на матрац.  — Кейт, меня тревожат сны, воспоминания прошлого: того мира, который был когда-то. Человек любил, страдал, умирал; давил и вешал, преодолев человеческую природу, сделав, как казалось, благое дело, погиб.  Окошко давало тусклый закатный свет; молчаливость окружения шла тихим шумом телевизора в ушах.  Кого бояться? Так это блюстителей порядка этого мира. Сделать они уже ничего не смогут — всего лишь программа. Беглецов они усыпляют; даже больше — растворяют в цифровой вечности. Были мысли поддаться, уйти в ту вечность. Но меня больше всего брал страх, который не давал этого сделать: рай, который пытались создать люди, обернулся крахом; от него остались лишь ржавые системы и пролёты бетонных ступеней. Во всё это я не верил: каждый жил в этой сети, живя в этой паутине, обновляя сознание каждый день, проживая одно и то же из раза в раз; без познания страданий — вечный ад, как мне казалось. Принятие поражения, смерти и самоубийства вызывало ещё больший космический ужас. Завтра всё повторяется вновь: идти дальше, возвращаясь на своё же место; участками окружающие деревья были как будто в симбиозе с прекратившими свой рост кремниевыми структурами. Оружия как такового я не носил, смысла не было в этом; лишь пытаясь вытянуть людей, ты запускаешь программу, за тобой будут бежать — урок был принят. Утро, как и все остальные, собрал кучку своего барахла и направился на поиск пропитания. Отключать от аппаратов трубки с живительной субстанцией было крайней мерой для выживания, да и бежать особо не хотелось — чревато растворением, но я уже пришёл, некуда идти, только в вечность.