Безобразие

Внутренний конфликт Настенные часы тикали слишком громко, разрывая на части барабанные перепонки, разбивая стёкла в окнах, хлопая дверями. Сволочь сидела прямо напротив меня, измазанная в собственном гневе и возмущении, уродливая и безобразная, необъяснимая, неописуемая существующими языками, пакостливая и склонная к манипуляциям. Я не знал, видит ли Она в моих глазах выраженную усталость, утягивающую меня на самое дно, заставляющую безуспешно хвататься за хрупкие ветви, торчащие из стен, вонзающиеся в грудную клетку. Я с трудом слезал с них, потеряв всякий интерес к боли, моё внимание сосредоточено лишь на Ней. Она ужасна. Она отвратительна. Она портит мне всё, мешает всему, заставляет срываться и дрожать, творить необъяснимые нелогичные нелепые вещи, вредить обществу, вредить себе. Я знаю, что Сволочь не специально. Знаю, что Она и сама болеет, но разве это оправдывает Её слабость? Её ничтожность? Её бессилие? –Слаб здесь только ты. Усталость – твой удел. Я силён. Я хотя бы могу действовать и чувствовать. Я ненавижу сволочь. Я терпеть её не могу. Я хочу, чтобы она исчезла. Она ничего не стоит, даже не стоит быть отражённой на бумаге, на устройстве, она – ничто. –Я – всё. Из дыр после веток в стенах сквозило прохладой, дуло, ветерок забирался в организм и касался всего меня полностью, однако это ощущение исчезло, я снова обмяк, как игрушка, набитая ватой. Или, скорее, чучело. Кому пришла в голову такая дурная мысль? Кому пришла идея воссоздать порочный образ в действительности? Кто захотел смешать все грехи и выплюнуть, тщательно прожевав? –Никто. Она делает вид, что всё знает. Что она сильна, что она может оскорблять, злиться, может оправдываться нестабильностью и Проблемой, официально не задокументированной. Она действительно слабая и жалкая, как тощая грязная голодная собака зимней ночью, съедающая саму себя то ли от голода, то ли от блох, мешающих уснуть и не проснуться. –Называй, как хочешь. Боль – она и в Африке боль. И не забывай, что она твоя. Я хочу, чтобы она заткнулась, хочу исчезнуть самому или уничтожить её. –Исчезнуть самому. Тремор рук мешает взяться за волосы на этом черепе уродливой формы, мешает провести мордой об стены, мешает истерзать её. –Я мечтаю о твоей смерти. Я обессиленно падаю на стул, чучело упало, сломилось, обмякло и потеряло прежнюю форму, я теперь перетекающая из одной формы в другую масса, очень податливая и мягкая, удобная для всякого рода махинаций, забавная и прекрасно подходящая для лепки. Я с ней согласен, несмотря на то, что она – сволочь. –Как и ты. Насмешка Презрительное лицо сволочи было освещено голубоватыми оттенками лампы, мерцающей и издающей характерный писк. Я, опущенный в хлам вздорных, распятых на логике, мыслей, вздёрнутых за подбородки лезвиями ножей, направляющих пьяные взгляды кровоточащих глаз в белоснежное небо, оборвал все нити, держащие меня за тонкие руки в стоячем положении, позволяя ощущать опору и не лететь в кромешную тьму спиралей, крутящихся в бесконечно безумном темпе остриями внутрь, кои смягчают трескучие кости тела. Меня обтянуло прутьями, проходящими сквозь плоть, тушку, расчленяя и образуя собой визуализацию внутренней моей разобщённой целостности. Меня одолел безудержный, беспечный, наглый, неуместный и глупый смех, разрывающий на части мою ротовую полость, мою глотку, мои легкие, мою грудную клетку, как бензопилой пронизывая рёбра и вырываясь в пространство напряжённым комом, сотрясающим воздух бешеными импульсами. –Идиот, – фыркнула сволочь, опираясь о раковину и скрестив руки на груди, всей своей твёрдой позой показывая стойкость. В этой плоти течёт жизнь, которую она растрачивает на ненависть, с лязгующим хохотом бросая языки пламени в лица других и отдавая меня на изничтожение последствиям, которые обходят её мимо. Иначе это объяснить нельзя. Иначе бы она прекратила, ведь так? Я отвернулся от сволочи, чьё присутствие нагоняло вонь гнилого мяса, тошнотворный привкус крови во рту и дикий крик отчаянной безысходности, падающий на меня сверху бременем, прикрывающим веки. Меня ожидал поджог, растворение в крупицах отвратного мне создания, изматывание в остатках сознания. –Долго ты ещё будешь ныть и заниматься этим, кретин? Нет, чтобы сдохнуть, конченый ублюдок. Я, в отличие от тебя, способен на это, заметь. А ты лишь лежишь и думаешь о всяком дерьме, как наркоман. Голос сволочи доносился издалека, словно свысока, неразборчивый, уже привычный, пропитанный ненавистью, – это единственное, на что она способна, – унижающий и извивающийся в воздухе огненными красками, пятнами кидаясь на плитку. Меня утягивало в дурманящее видение, сопровождаемое повышенным сердцебиением, хриплыми стонами, давящими на горло. Я захлёбывался в этом и терял вид перед глазами, прикрытый вуалью то темноты, то света. Давящее чувство стиснуло всего меня, бледное тощее тело забилось в судорогах, в голову вознилась свинцовая пуля, тысячи пуль, разрывающие мою черепную коробку, я разбился на мелкие стеклянные кусочки и опустился этими частицами под воду, оседая на дне ванны, отодрал сморщенную кожу с себя, вцепился зубами в мышцы, заревел криком о помощи и вдруг собрался воедино, как конструктор, как детская игрушка, не заметив процесса возвращения в тушку, разорвал прилипшие друг к другу губы и вдохнул. –Идиот, – сволочь издевательски крутила канцелярский нож в руках, между пальцами, туда-сюда, мастерски, подобно фокуснику, не отнимая колючих страшных глаз от жалкого куска мяса. Стычка Присутствие сволочи столь близко, столь рядом было просто нестерпимо и невыносимо, я проваливался в воздух, далеко и глубоко, терзая засохшие губы зубами и впиваясь в собственную кожу. Всё перед глазами плывёт, меня душит страх, сковывающий в движениях. Сволочь смотрит с той стороны, с зеркала, ухмыляясь изорванным уродливым ртом, безобразная и гадкая, представляющая из себя олицетворение всего самого ужасного и отвратительного. От её вида меня вырвало в раковину, затрясло в ознобе, в груди что-то взвыло и сжало мои лёгкие. –Я тебя ненавижу, – эта единственная хриплая дерзкая очевидность, вырванная из меня вместе с голосовыми связками, приглушённая тут же ядовитым и горячим, как раскалённое железо, смехом, оставляющим ожоги, неразборчиво и неуместно вылезла из меня. Голос мой казался отдельным, чуждым. Он показал чумазую грязную макушку из ротовой полости, опираясь липкими руками о подбородок, осматриваясь и выскакивая наружу, пока челюсть его не сжала, лишив задней части оболочки. Иначе как сбегать от того, кто на деле чужд и не обладает им? Я остался немым, но я знал, что сволочь всё знает, она смотрела всё так же испытующе, издевательски, при этом столь разочарованно, что я не смел упрекнуть её в её собственных промахах, зажатый под нависающим кулаком с кастетами, глядящий оленьим взглядом на угрожающую мне опасность. Концентрация печали, стыда, слабости и ненависти переросла все нормы, выраженная ярко, но, тем не менее, нисколько не пугающая, лишь позорящая меня. –Неужели ты действительно думаешь, что посмеешь меня задушить? Что я исчезну? Что-что? Дыхательные практики? Глицин? – она наступала, готовая к нападению, похожая на гиену, заостряющая внимание на всём, что мне в себе не нравилось – то есть, на мне полностью, – я тебя и после смерти настигну. Не забывай, кто я такой и кем я тебе являюсь. На кулаке не оказалось кастета, но удар был болючий и вызывающий заторможенный, никчёмный стон, скорее, похожий на последний звук умирающего зверя, псины. Скулёж шавки. Это было беспощадно и холодно. Крепко сжатые руки, впивающиеся ногтями в ладони, колотили без определённой траектории, движимые агрессией и злобой. Неужели кто-то может ненавидеть меня больше, чем она? Чем я сам? –Мне иногда так противно смотреть на тебя, прям хочется выколоть себе глазные яблоки или истерзать твою морду до неузнаваемости, раскромсать и скрыть мир от ужасающей твари. Неужели на свете мало ублюдков? Зачем ты появился? Меня бросало из стороны в сторону, конвульсии сотрясали всю тушку, вытянутую на мокром полу ванной, перед глазами плыло, яркие отблески лампы слепили и скрывали обзор, я словно захлёбывался, погружался в воду, мне закладывало уши, я лишался дыхания и хватался за воздух в попытках вынырнуть, осмотреться, узреть мир, однако меня вновь откидывал увесистый удар, не важно, будь он физическим или психическим. В горле всё сжалось до размеров молекулы, стенки царапало, горечь обхватила рот, я сжался и вновь блеванул, терзающим стоном останавливая бич. Разочарование Сволочь сжала в руках лезвие достаточно сильно, чтобы на ладонях образовались красные следы, но она этого не заметила, лишь ухмылялась разорванным ртом. Её слова струёй кипятка оседали на ушах, на лице, повышая температуру, заставляя корчиться от жара. Сволочь права во всём, что она говорила. Просто ей легче признавать эти вещи, нежели мне. Она не претерпевает краха иллюзий, составляющих прошлое, она не рвётся на части от испытываемых последствий. И ей наверняка известны причины, однако сволочь любит наблюдать за моими страданиями, как и за мучениями других. Она терзает их, терзает меня, выставляет глупцом и перекидывает на меня ответственность, а я вынужден это блюсти. В общем, она делится далеко не всем и не сразу. Это меня удручает и добивает. Сволочь настигала меня обыкновенно в ванной. Она не появлялась среди людей, она уничтожала меня разом один на один. Наблюдала за моим одиночеством и моим страданием. И смеялась, и осуждала, и издевалась, и усугубляла ситуацию. Её скептический взгляд давил на меня, давил на руку, давил на жалкое тупое лезвие от точилки, он пробирался сквозь меня, сверлил, ошпаривал то кипятком, то ледяной водой. А слова вонзались осколками в мозг, и тот гноился, тёк, я сам загноился. Это – не злость. Это – не агрессия. Это – не крутость. Это – не юношеский максимализм. Это крик о помощи. Это поражение. Это белый флаг, это прогибание под боль, которая стискивает меня и играется со мной, как с марионеткой. Я слаб, и сволочь это знает, она знает, что у меня не хватит сил сделать это. Что у меня не хватит сил надавить достаточно сильно, что у меня не хватит сил провести глубоко, правильно, по нужной траектории, что у меня не хватит сил прекратить. Суицид – удел слабых? А вы когда-нибудь пробовали умереть? Вы когда-нибудь переживали то, что переживает человек, прежде чем сбежать из мира окончательно и навсегда? Вы знаете, что это? Смогли бы вы, диванные силачи, выдержать? Вот и я – не смог. Подобно ребёнку, пришедшему сдавать кровь, я сжал руку в кулак и закрыл глаза, зажмурился и отвернулся, ожидая, когда медсестра вонзит в вену иглу, глубже и глубже, вдоль и вдоль, впуская в пространство красное море, густое-густое. Я точно всё выключил? Сильно ли будет жаль тем, кто меня видел и тем, кто меня не видел, но услышит? Услышит и подумает – слабак. Крови не было, лишь обильные горячие прозрачные капли, стекающие и падающие со стуком на плитку, превращающиеся в дождь, ливень, стеной обступив меня, судя по звуку, охватившие сознание, голову в свой жар. –Идиот, – хмыкнула сволочь и отбросила лезвие в сторону, с омерзением и презрением стирая с лица мокрые следы.