it's not what you think

      Изуку привык быть изгоем. Всю свою жизнь он был тем, у кого нет причуды — бесполезным, никчемным, жутким, раздражающим и ненавистным. Он знает, каково это, когда тебя загоняют в угол в коридоре, преследуют до туалета и нападают, как только звенит звонок. Он знает, каково это, когда человек, которого ты когда-то считал другом, начинает называть тебя бесполезным и никчемным. Он знает, как звучат унизительные прозвища, даже если он сам пытается относиться к ним спокойно. Он знает, каково это — не иметь друзей или получать приглашение потусоваться только в шутку. Он знает, но не стремится это афишировать.       Поэтому, когда все в классе и даже учителя начинают бросать на него странные взгляды и отказываются с ним общаться, он недоумевает: «Что же он такого сделал, чтобы окончательно их оттолкнуть?» — он не может припомнить, чтобы в последнее время что-то изменил. Однако он не может сказать, что удивлен. Внутренний голос всегда твердил ему, что это лишь вопрос времени: он им надоест, и его снова бросят, как и прежде.       Поэтому Изуку не удивлен. Ему больно (он подавляет кричащий от злости голос, готовый взорваться, как заряженный пистолет), и он понятия не имеет, что натворил, раз всё зашло так далеко, но он не удивлен.       (Возможно, ему горько, но он старается этого не показывать).       Он также не глуп, поэтому понимает всё быстрее, чем ему, возможно, хотелось бы.       Всё начинается медленно. Однажды он хочет проверить кое-какие теории с Каминари. Теперь, когда у Изуку появился больший контроль над причудой, по его телу пробегают молнии, когда он её использует. Он хочет выяснить, настоящее ли это электричество и может ли оно нанести физический вред, если кто-то к нему прикоснется. Единственный в классе, кому это не повредит — Каминари. Поэтому однажды после занятий он спрашивает его, не хочет ли тот помочь ему с тренировкой.       Каминари добрый. Иногда он бывает немного забывчивым и жалуется на то, что приходится делать домашние задания и тренироваться, чтобы стать героем, но в целом он довольно приятный и спокойный парень. Он не глуп, как бы ни подшучивали над ним некоторые из-за его короткого замыкания. Поэтому, хоть для Изуку и несколько непривычно просить его о помощи, гораздо более странным кажется момент, когда Каминари, поначалу с готовностью согласившись, вдруг замирает. Он поспешно и с запинками забирает свои слова обратно. На его лице появляется нечто вроде виноватого выражения. Изуку говорит, что, может быть, в другой раз. Каминари отвечает, что в обозримом будущем он планирует каждый день дополнительно тренироваться с Миной и Бакуго, так что эти планы, вероятно, придется на время отложить.       Именно это и дает Изуку понять, что что-то не так. Потому что, несмотря на все свои недостатки, привычки и необходимость работать над собой, Каминари — не лжец. Но Изуку точно знает, что у того нет никаких дополнительных тренировок с Миной и Бакуго. Да и вообще ни с кем. Перед тем как обратиться к нему, Изуку специально проверил расписание: какие интервалы свободны и кто в это время тренируется, чтобы случайно не влезть не в свое дело и не заставить Каминари отказывать другим ради него. Имени Каминари в календаре не было. Никаких тренировок у него не значилось.       Изуку промолчал. Он лишь смотрел, как Каминари поспешно уходит, и надеялся, что ошибся.       К сожалению, после этого случая Изуку стал внимательнее присматриваться, и ему не потребовалось много времени, чтобы заметить закономерность. Оджиро, например, наблюдал за Изуку всякий раз, когда тот занимался каратэ, йогой или медитацией. Он смотрел на него так, словно испытывал отвращение или боялся чем-то заразиться. (Мысль нелепая: они же не знают, что раньше у него не было причуды, да это и не работает так. Но Изуку слишком часто видел этот взгляд от других людей, чтобы не понимать его значения). Мина перестала звать его на свои киновечера в общей гостиной. Одноклассники, когда их ставили в пару с ним для спарринга, делали такое лицо, будто ожидали, что Изуку вот-вот их прикончит. Разговоры замолкали, стоило ему войти в комнату. На него смотрели с подозрением, злостью, а иногда — с чем-то похожим на предательство.       Изуку думает: может, они каким-то образом узнали, что раньше он был без причуды? Может, ему никогда не избавиться от этого клейма и связанного с ним отношения?       Учителя тоже наблюдают за ним. Очень, чрезвычайно пристально. И перестают к нему обращаться. Просто игнорируют. А еще он постоянно ловит на себе их взгляды — всегда подозрительные, а иногда и жалостливые, — когда они думают, что он не смотрит. В этом нет ничего нового, как бы ему ни хотелось к такому привыкнуть, но всё равно больно.       Потому что они знают. И он знает: тем, у кого нет причуды, нет прощения. Он понимает, что никогда не сможет ничего сделать, чтобы искупить свою вину, извиниться или стать своим.       Поэтому он принимает это и продолжает идти вперед. В конце концов, даже если ему казалось, что у него появились друзья или хотя бы приятели, их отсутствие на самом деле ничего не меняет. У Изуку никогда не было друзей, и это никогда не мешало ему быть полным решимости стать героем. Так уже было в средней школе, и он справлялся. Справится и сейчас. И станет героем — независимо от того, нравится он кому-то или нет.       В первый же день, когда Урарака говорит им, что будет обедать с Хагакуре и Цую, он понимает: это начало конца их дружбы. Он смотрит на неё с тоской, хотя и пытается это скрыть. Несколько недель она ещё мнется в нерешительности, но в конце концов перестает даже притворяться, что когда-нибудь снова сядет с ним. Она смотрит на него так же, как и все остальные, перешептывается за спиной, а он всё равно улыбается, когда ловит её взгляд.       Она всегда отводит его.       Следующим уходит Иида. Сначала у них с Яёрозу есть проект, который задерживает его на пару дней. Потом он помогает с учебой Каминари и Сэро. А затем обязанности старосты класса берут верх, и он тоже постоянно отсутствует. Даже когда он снова начинает регулярно приходить в столовую, он не возвращается за их столик.       И всё же Изуку грустно видеть, как он уходит.       Тодороки держится дольше всех. Он остается — на целую неделю дольше, чем Иида, и на две — дольше, чем Урарака. Он не бросает на Изуку таких взглядов и не шепчется о нем. Или, по крайней мере, ему удается скрывать это лучше остальных. Изуку благодарен ему за это. В тот день, когда Иида приходит просить Тодороки помочь с каким-то делом, Изуку понимает: они больше не вернутся. Он говорит Тодороки, что всё в порядке, и прощается с ним. В его голосе звучит обреченность. Тодороки выглядит растерянным, но всё равно идет за Иидой — как когда-то друг Каччана ушел за ним. И Изуку снова остается один.       «Дом, милый дом», — с горечью думает он.       После этого он перестает приходить на обед. Незачем снова становиться легкой мишенью, когда ситуация неизбежно примет физический оборот. Он не хочет снова заводить одностороннюю дружбу — как все эти годы с Каччаном и его приятелями. Он не позволит себе снова так пострадать. Поэтому Изуку старается не привлекать к себе внимания, не добивается признания. По крайней мере, так лучше, чем каждый день получать боль просто за то, что существуешь.       Больнее всего, когда даже Всемогущий начинает переносить тренировки, оставлять сообщения без ответа и избегать его в коридорах. Он выглядит виноватым больше, чем кто-либо другой. Изуку подозревает, что тот наконец осознал свою ошибку — отдал ОЗВ не тому, — и теперь пытается придумать, как попросить вернуть причуду обратно. Изуку выкладывается изо всех сил, стараясь стать лучшим преемником из возможных. Он измучен и так хочет, чтобы Всемогущий гордился им, но этого трудно добиться, когда тот даже не смотрит в его сторону.       И всё же он не удивлен. В голове звучит самодовольный голосок, который называет его самозванцем. Он твердит: так и должно было случиться, и нужно быть благодарным уже за то, что вообще удалось вот так, кончиками пальцев, прикоснуться к мечте. А дальше будет только хуже, потому что он никогда не станет кем-то большим, чем «беспричудный неудачник», каким его всегда считал Каччан.       Подавленный, напряженный и отчаянно нуждающийся в передышке, Изуку подает заявку на то, чтобы провести выходные дома. Ее сразу же одобряют — что странно, но он мысленно отмечает, что все только и ждут, чтобы он ушел, собирает сумку и уезжает сразу после уроков в пятницу. Он настолько вымотан, что забывает кое-что из вещей. (Например, тетрадь и домашнее задание).       К сожалению, выходные совсем не помогают. Ему все время кажется, что за ним следят, и он думает: не превратился ли он в параноика после стольких нападений злодеев — даже в месте, которое должно быть безопасным? Он едва не возвращается в школу раньше времени: отчасти из-за забытого домашнего задания, но в основном из страха, что на него снова нападут и в это окажется втянута мама. Однако мысль о возвращении раньше отведенного ему срока разрывает его на части.       Изуку проводит все выходные с мамой. Она странно смотрит то на него, то на кацудон, и он думает: может, она видит, что ему нехорошо? Может, она догадывается, что что-то случилось?       Он продолжает улыбаться. После стольких лет это дается ему легче, чем должно бы.       Когда в воскресенье вечером он наконец возвращается в общежитие, то сразу понимает: что-то не так. При его появлении воцаряется привычная тишина, и на этот раз он даже не пытается помахать рукой. Ему никогда не машут в ответ, не улыбаются и вообще никак не дают понять, что его заметили, — только молчат, давая осознать, что говорили о нем. Но ничего, он привык. Да, здесь это ощущается острее — ведь он живет с ними под одной крышей, — но Юэй — его мечта, и он не позволит отнять её у себя только из-за того, что ему немного не по себе от этого молчания.       Но его комната… с ней что-то не так. Он не может сразу определить, что именно, просто чувствует: что-то изменилось. Он быстро проверяет вещи и начинает понимать. Несколько фигурок Всемогущего переставлены. Вещи расставлены иначе (у него строгий порядок: от самых любимых к наименее любимым, и он свято его соблюдает), а пыль на полках слегка потревожена. Тетрадь лежит не с той стороны стола. Пройдясь по остальным, он замечает, что и они перепутаны.       Кто-то рылся в его комнате.       Изуку спускается в общую гостиную. Он еще не знает, что скажет, но уверен: это не злодей. И вряд ли это сделано с целью навредить. Но он подозревает, что его ждет неприятный сюрприз: либо кто-то нарочно переставил вещи, чтобы он заметил беспорядок, либо что-то из его вещей испорчено. Скорее всего, это просто розыгрыш, но оставлять это без внимания он не намерен.       Он сомневается, что учителя что-то предпримут, если он расскажет, но он и не собирался. Он давно научился не болтать лишнего. Усвоил: если пытаться добиться вмешательства взрослых, может стать только хуже.       Когда он доходит до гостиной, разговоры снова смолкают. Изуку вздыхает, наливает себе стакан воды, игнорируя пристальные взгляды. А на обратном пути в комнату бросает через плечо тщательно подобранные слова:       — Я знаю, что кто-то был в моей комнате. Мне всё равно, просто я был бы признателен, если бы всё, что взяли, вернули на место.       И уходит.       Изуку расставляет всё, что можно, и вроде бы ничего не пропало, но он и представить не мог, что ему понадобится мысленно перебирать каждую вещь в своей комнате.       Он достаточно устал, чтобы просто пойти спать.       Следующий день проходит так же, как и многие предыдущие, и он не пытается ничего менять. Может, и стоило бы. Возможно, это игнорирование должно было подтолкнуть его к мысли уйти, но по сравнению с тем, что ему приходилось терпеть раньше, это сущие пустяки. Поэтому он просто уходит обедать на крышу и старается не забивать голову лишним.       А на следующий день, во время обеда, Каччан застает его на крыше. Он выглядит рассерженным, и Изуку задается вопросом: что он сделал на этот раз? Интересно, чувствует ли Каччан, что теперь у него достаточно поддержки, чтобы вернуться к старому? Изуку знает: в глубине души Каччан действительно хочет быть героем и помогать людям, но вряд ли эта рука когда-нибудь протянется к нему, Изуку. Ему казалось, он уже смирился с этим, но мысль о том, что Каччан велит ему прыгнуть с крыши, когда они буквально стоят на крыше, заставляет Изуку чувствовать себя отвратительно и ощущать безысходность.       Он заставляет себя сосредоточиться на Каччане, а не на том, что еще даже не случилось.       И тут Каччан говорит ему нечто настолько абсурдное, что Изуку едва не смеется.       Почти смеется, потому что чем больше он думает об услышанном, тем больше смысла в этом находит.       Каччан говорит ему, что в Юэй. завелся предатель. Администрация считает, что это Изуку. Поэтому все его избегают. Утверждают, что у них есть доказательства, но классу сообщили только о тетради, пригрозив: любого, кто расскажет Изуку о подозрениях, исключат.       Изуку думает о том, что Каччан рискует быть исключенным из-за него. Мысль о том, что Каччан пошел на такой риск, вызывает в Изуку настоящую бурю.       Он не знает, что делать. Каччан говорит: им придется выяснить правду, но на любого, кто выступит в его защиту, будут смотреть с подозрением. Изуку догадывается: скорее всего, Каччан уже попытался его защитить и теперь сам под подозрением. Он сомневается, что это могли быть Урарака или Иида — они слишком быстро от него отвернулись. Может, Тодороки и пробовал что-то сказать, но, видимо, недостаточно настойчиво.       Он благодарит Каччана за предупреждение. Каччан называет его чертовым ботаником, а Изуку слышит в этом скрытое «будь осторожен», и это отзывается ударом в сердце. Он старается не вздрагивать. Как же всё изменилось.       Той же ночью Изуку сажают в полицейскую машину, а его учителя молча наблюдают за происходящим. Его везут в участок, помещают в комнату для допросов, надевают наручники, подавляющие причуду. И он ждет. Ждет часами, ковыряя пальцы, сдерживая слезы и стараясь не думать о том, что его могут отправить в Тартар.       Сказали ли они его маме, что считают его злодеем? Поверила ли она им? Поэтому она так странно на него смотрела и расспрашивала, чем он занимался на выходных? Неужели его собственная мать способна поверить, что он на такое способен?       В тот момент, когда он уже готов расплакаться от этих мыслей, входит детектив — злой, с пачкой бумаг. Он забрасывает Изуку вопросами. Требует ответов: где он был? Где Лига? Как он передает им информацию? «Нет смысла притворяться невиновным, мы и так знаем, что ты крыса». Изуку клянется, что ничего не делал. Говорит, что никогда бы так не поступил. Говорит, что всегда хотел стать героем.       Ему не верят.       Первый удар повергает его в шок, но ко второму он уже готов. К сожалению, это не в первый раз, когда кто-то пытается выбить из него нужные ответы. Правда, раньше это были подростки, и они били его ногами, а теперь — взрослый мужчина. Боль чудовищна. Мир то погружается во тьму, то вспыхивает ярким светом, то идет кругом, то теряет очертания. Детектив продолжает задавать вопросы, и Изуку перестает отвечать, потому что больше не слышит его. Он не понимает, что ему говорят. Кажется, прошло уже много часов, и он думает: неужели это никогда не кончится?       В конце концов это прекращается. Детектив уходит. Когда Изуку наконец снова обретает способность слышать, а адреналин схлынул, оставив лишь агонию, боль и чувство предательства, такое глубокое, что он не уверен, сможет ли когда-нибудь с ним справиться, входит кто-то еще.       Изуку сначала не поднимает глаз. Голос звучит мягко, тихо, и он думает: не тот ли это прием «хорошего и плохого полицейского», о котором он слышал в американских фильмах? Интересно, сколько неправильных ответов он сможет дать этому человеку, прежде чем тот бросит притворяться и возьмет свою очередь?       Но голос остается мягким, и в конце концов Изуку поднимает глаза. У него перехватывает дыхание, когда он узнает Цукаучи. У того причуда, которая мгновенно покажет, лжет Изуку или нет. Он знает. Изуку нужно только сказать ему правду, и тогда он всё уладит.       Я не предатель Юэй. Клянусь. Я ничего не делал. Пожалуйста, отпустите меня домой. Мне очень жаль.       Изуку плачет. На миг ему даже показалось: а вдруг он и правда предатель? Вдруг он что-то сделал и сам не помнит? Но это не так. Цукаучи знает. Он верит ему. Теперь всё будет хорошо.       Цукаучи отводит его в другую комнату, где обрабатывают раны и накладывают повязки. Изуку благодарят, он кивает, а Цукаучи обещает скоро вернуться и уходит. Изуку уверен: сейчас он позвонит в Юэй, скажет, что произошла ошибка, и Изуку сможет вернуться. Всё станет как прежде, всё будет хорошо.       В комнату входит кто-то ещё. Изуку не узнаёт этого человека и невольно отшатывается. Тот говорит, что произошло прискорбное недоразумение, что детектив, который вёл допрос, иногда бывает слишком настойчив. А теперь, когда всё выяснилось, Изуку ведь не станет выдвигать обвинения, правда?       По спине пробегает холодок. Изуку замечает, что на нём всё ещё наручники, подавляющие причуду. Он оглядывает тёмную комнату и думает: не специально ли Цукаучи выбрал именно эту?       Он быстро кивает. Не будет он выдвигать обвинений. Ничего не будет делать. Он просто хочет домой.       Возвращается Цукаучи. Тот человек уходит, бросив напоследок многозначительный взгляд. Изуку вздрагивает. Цукаучи осторожно спрашивает, не хочет ли он заявить о случившемся, и начинает объяснять, как это сделать, но Изуку его перебивает: всё в порядке, он ничего не хочет, просто отвезите меня домой.       Цукаучи удивлён — и это как соль на рану. Изуку не может выдвинуть обвинение, даже если бы захотел. От этой мысли у него сводит желудок. Цукаучи предлагает хотя бы подвезти его до кампуса, и Изуку соглашается — сам он в таком состоянии не дойдёт.       В машине они молчат, но Изуку не может перестать думать. Он думает о пластырях на лице, о крови на рубашке и о том, как легко все отвернулись от него, даже не задумавшись. О том, что сам бы он ни за что не поверил в предательство кого-то из одноклассников, не поговорив с ним хотя бы лично. О том, как мало в классе настоящей преданности и доверия.       Ответы, к которым он приходит, ему не нравятся.       Поэтому Изуку делает то, что у него получается лучше всего, — строит планы.       Цукаучи высаживает его у ворот старшей школы. Уже достаточно поздно — все одноклассники спят, и никто не увидит, как он войдёт в комнату, испытывая стыд, смущение и ярость такую сильную, что кажется, будто он унаследовал огненную причуду: пламя рвётся из груди, умоляя вырваться наружу и сжечь весь мир дотла. Нет ничего, чего бы он хотел сильнее, чем просто лечь в кровать и спать, пока всё это не станет далёким кошмаром.       Но сначала ему нужно кое-что сделать.       Он приходит в офис Незу — весь в крови, измотанный, измученный. Грызун всегда знает, когда к нему идут, и Изуку уже всё равно, что он нарушает покой директора. Поэтому его не удивляет, что двери не заперты, сигнализация молчит, когда он так поздно входит в здание, и он беспрепятственно попадает к Незу и молча отказывается от чая.       Тишина затягивается, и в конце концов Изуку нарушает её. Наверное, не стоит спрашивать, но ему до смерти нужно знать: что он такого сделал, что его сочли предателем? Незу рассказывает; его глаза-бусинки лишены эмоций, и Изуку думает: вот что получает Юэй, поставив во главе уставшее от людей животное, которому доверили нестабильных подростков.       Причины заставляют Изуку до боли сжать кулаки и скрежетать зубами, пока он не чувствует вкус крови. Он задыхается от злости, горечь во рту напоминает желчь.       Он молчит, пока Незу не заканчивает объяснять.       Затем Незу извиняется. Просит прощения за всё: за ошибочные подозрения, за жестокое обращение, которого Изуку ничем не заслужил. Изуку говорит, что директор и правда должен извиниться. Он видит удивление на гуманоидной мордочке. Незу, конечно, ждал понимания: он ведь пытался защитить новое поколение героев. Но Изуку не понимает. Он не простит. Есть черта, которую нельзя переступать, и Юэй. её перешёла.       Незу открывает рот, и Изуку уже достаточно наслушался от тех, кто его недолюбливал, чтобы знать, что последует дальше. Сейчас он скажет: «Мы всё исправим», пообещает, что такое не повторится. А Изуку так устал от всего этого.       Он перебивает Незу и просит дать ему нужные бланки. Незу по-настоящему шокирован — впервые за всё время их знакомства — и пытается отговорить его. Но Изуку уже всё сказал. Он забирает бумаги и уходит.       По дороге он спрашивает себя: не пытались ли они сделать его козлом отпущения, свалить всё на него, чтобы спасти репутацию школы? Не рассчитывали ли, что он, всегда такой послушный, смирится, ляжет под пресс, будет делать что велят, без лишних слов и обид, лишь бы это пошло на благо ученикам? Но откуда им знать, через что он проходил раньше? В его личном деле нет записей о травле в предыдущих школах. Ничто не указывало на то, что он уже давно на пределе. Они и представить не могли, что, ошибившись, толкают его к неизбежному срыву.       Бланки оказались проще, чем он ожидал, — это облегчает задачу. Изуку быстро заполняет их и сразу ложится спать. Сколько бы он ни проспал, всё остальное подождёт до утра.       На следующее утро он встаёт рано. Достаточно рано, чтобы даже Иида его не застал. Достаточно рано, чтобы никто не увидел, как он собирается, как выскальзывает из общежития часом позже, как входит в корпус старших курсов и находит комнату Мирио.       Мирио не спит — Изуку это не удивляет. Тот расстроен видом его лица, и одной только заботы в глазах старшекурсника достаточно, чтобы Изуку едва не расплакался. И достаточно, чтобы убедиться: он принял правильное решение.       Когда через час он уходит, то чувствует слабость — но, возможно, это просто от переизбытка мыслей. Он не думал, что почувствует что-то так быстро, но всё равно осторожно касается того места на голове, откуда вырвал волос. Он не жалеет о своём решении, даже если было больно.       Изуку ждёт несколько минут, пока не убеждается, что весь класс в сборе и Айзава ведёт классный час, а затем направляется к 1-А. Чем ближе он подходит, тем быстрее становится шаг и тем сильнее закипает злость. Когда он добирается до двери, то почти бежит — и распахивает дверь, просто потому что может.       Потому что это уже не имеет значения.       Раздаются удивлённые возгласы. Ещё громче — когда они видят его лицо. Растерянность — когда понимают, что он не в форме. Изуку обводит взглядом класс, и в тот момент, когда он поворачивается, Айзава оказывается так близко, что Изуку инстинктивно отшатывается.       — Изуку.       Айдзава называет его по имени. Не в первый раз, но сейчас вместо привычного восторга в жилах закипает гнев.       — Нет, — огрызается он. — Ты не имеешь права так меня называть. Ты всё это время считал меня предателем и осудил, даже не взглянув в лицо и не спросив.       Слова сочатся ядом. Он никогда не был настолько переполнен яростью, чтобы она затмевала всё вокруг, — но сейчас он таков, и это почти приятно.       — Мидория, — пробует Айзава.       Изуку с трудом соглашается на это — хотя ему неприятно, что его фамилия звучит в присутствии всех этих людей.       — Что с тобой случилось?       Изуку смеётся и спрашивает в ответ: неужели они правда рассчитывают, что он поверит, будто всё это время всё шло по плану? Неужели думают, что он поверит, будто они не знали о происходящем? Айдзава всё ещё выглядит ошеломлённым, и класс теперь молчит иначе. И тогда Изуку говорит.       Оказывается, полицейские, которые подозревают тебя в связях с Лигой злодеев, могут и выбить признание — любыми способами.       В глазах одноклассников — шок, ужас, гнев. Изуку думает: они злятся на него за то, что он врёт про полицию, — ведь они никогда бы так не поступили. Но он замечает, что Каччан странно молчит и сосредоточенно смотрит на него, словно верит. Каччан — единственный здесь, кто знает, через что Изуку проходил раньше. Единственный, кто может понять, о чём он говорит. Единственный, кто встал на его сторону против всех.       — Нет, — говорит Айзава.       Он снова тянется к Изуку, и тот опять отшатывается — на этот раз с оскалом и рычащей злостью. Айдзава отступает. Но Изуку уже не в силах благодарить за эту крошечную уступку и минимальное проявление человечности.       — Если бы вы спросили меня, — говорит он, и голос его дрожит от гнева и боли, — я бы сказал вам правду. Я бы объяснил.       Айдзава смотрит ему прямо в глаза — усталые, покрасневшие, но всё ещё пронзительные, словно требуя ответа. Изуку считает, что заслужил хотя бы это. Возможность рассказать свою историю. У него никогда такой не было, и он сомневается, что ему поверят больше, чем детективам, но пусть хотя бы знают. Пусть знают, как сильно он переживал и как ему было больно.       Пусть знают, как сильно они, чёрт возьми, ошиблись.       — Ты предатель? — спрашивает Айдзава.       — Нет, — отвечает Изуку.       Айдзава вздрагивает. Где-то в глубине души Изуку даже становится его немного жаль, но это чувство заглушает та часть, которая устала терпеть чужое отношение.       — Тогда почему ты всегда готов к бою? — продолжает Айдзава. — Почему ты так неуверенно держишься рядом со всеми, будто ждёшь нападения в любую минуту, но при этом в схватке ты непоколебим и уверен в себе?       — Вы имеете в виду симптомы ПТСР? — спрашивает Изуку, но не ждёт ответа.       Он рассказывает классу о годах травли. О том, как его называли бесполезным, никчёмным, Деку, раздражающим, жутким и странным. О том, как он бежал домой, пытаясь оторваться от преследователей, как перестал доверять учителям, потому что они никогда ему не верили. Никто никогда не помогал ему, и травле его подвергали все одноклассники и учителя, которые у него когда-либо были.       — До Юэй у меня не было ни друзей, ни учителей, которым было бы хоть немного не всё равно. И хотя здесь я тоже довольно быстро понял, что на самом деле ничего не изменилось, я не знал, сколько это продлится. Я вёл себя так, будто жду, что меня снова начнут травить, — потому что так было всегда.       Тишина оглушает.       — А как же тетрадь? — спрашивает Айдзава. Изуку сдерживает гнев. У него была одна вещь, принадлежавшая только ему, — и теперь нет и этого. — Это моё хобби с тех пор, как я научился писать. Я всегда был слишком раздражающим, жутким или бесполезным для всех остальных, поэтому мне пришлось найти себе занятие. Я любил героев и начал анализировать их причуды. Это должно было помочь мне однажды стать героем. Это было единственное, что принадлежало только мне. — Голос его дрожит от злости. — Но это уже не важно. Полиция конфисковала все тетради и уничтожила их. Осталось лишь несколько страниц.       — А слабости твоих одноклассников, которые ты перечислил? — не унимается Айдзава.       Изуку смотрит на него в упор:       — Вы действительно читали их или просто пролистали те места, которые показались вам неудобными?       Молчание — вот весь ответ, который ему нужен. Оно говорит о том, что они были настолько уверены в его виновности, что даже не удосужились как следует изучить «улики». И уж точно не сочли нужным спросить его самого.       — Если бы вы читали дальше, то увидели бы раздел, где я описываю способы компенсации, укрепления или защиты этих слабых мест. Описания приспособлений, над которыми я работал вместе с Хацумэ, чтобы злодеям было сложнее одержать верх в схватке.       — А как же бормотание? Ты замолкаешь, когда кто-то приближается, словно не хочешь, чтобы тебя подслушали, и закрываешь тетрадь. Айдзава явно взволнован. Изуку начинает чувствовать себя неловко. Ему неприятно, потому что он видит: они поняли, как сильно ошиблись. Все в классе выглядят раскаявшимися и потрясёнными. Часть Изуку хочет остановиться, сказать, что хватит, попытаться вернуть всё, как было, но—       Но бóльшая его часть хочет, чтобы они никогда этого не забыли.       — Бормотание — это жутко. Мне всегда так говорили. И записные книжки — это жутко, пугающе и навязчиво. Люди постоянно твердили мне: помимо того, что я беспричудный, у меня никогда не будет друзей, если я не перестану вести себя так странно. А я очень хотел друзей. Я просто пытался не быть назойливым.       — Что ты имеешь в виду под «беспричудным»? — спрашивает Айдзава.       Изуку захлёстывает гнев. Ему хочется вывалить всё — про Всемогущего, про ОЗВ, про всё, что тот говорил и дал ему, — но он сдерживается. Он не хочет подставлять Мирио.       — Моя причуда проявилась в четырнадцать лет, в ситуации на грани жизни и смерти, — говорит он ровно. — Когда на меня напал грязевой злодей. К началу учёбы в старшей школе я владел ей всего год, поэтому так часто ломал кости.       Он обводит взглядом класс.       — С беспричудными детьми обращаются точно так же, как со мной. Им не на кого положиться. Я думал, что в Юэй всё будет иначе, но, чтобы наконец обрести друзей, мне понадобилась причуда. Понадобилась причуда, чтобы люди начали обо мне заботиться.       Голос его дрожит, но он продолжает:       — Когда все стали меня избегать, я решил, что вы догадались: раньше я был беспричудным. И хотите с этим связываться, словно это заразно. — Он криво усмехается. — Это не впервые.       В классе стоит мёртвая тишина. Никто не решается произнести ни слова.       — А Чёрный Хлыст? — тихо спрашивает Айдзава. — Откуда он взялся? Потому что, насколько нам известно, у тебя две причуды. А единственный, кто способен на такое, — Все За Одного.       Изуку вздыхает. Усталость наваливается на него с новой силой.       — Это не моя тайна, — говорит он. — Спросите Всемогущего.       Изуку видит, как при этих словах расширяются глаза Каччана. Тот понимает: Изуку не может сказать большего, но это не отменяет правды. Всё, что он сказал, — правда. А подставлять Мирио он не станет, так что разговор окончен.       Класс в ужасе. Айдзава ещё никогда не выглядел таким раздавленным — даже после USJ, когда того Ному едва не убил его. Изуку думает: с ним, наверное, покончено.       Он протягивает Айзаве бумагу.       Проходит секунда. Айдзава берёт её, медленно моргает. Он ошеломлён, думает Изуку. Кто бы не был ошеломлён? Мидория Изуку, всю жизнь твердивший, что станет величайшим героем, бросает не только геройский курс — он покидает Юэй.       — Я уже собрал вещи. Вы больше никогда меня не увидите.       Он не знает, что будет делать, если не станет героем. Но знает точно: он не может оставаться здесь, с людьми, которые не доверяют ему настолько, чтобы хотя бы спросить, которые не допускают мысли, что у него тоже могут быть секреты. Он не обязан был им ничего объяснять — и в этом есть своя горькая ирония. Но он не уйдёт с опущенной головой, будучи невиновным. И не позволит никому в этом усомниться.       Изуку поворачивается, чтобы уйти, но что-то в нём хочет сказать напоследок. Оставить им последнюю мысль. Это жестоко, наверное. Но Изуку не спал нормально уже несколько недель. Ему снились кошмары: что его снова бросили из-за беспричудности, что рука Урараки заносится над ним не для тренировки, что затвердевший кулак Киришимы впечатывается ему в лицо, что Тодороки добавляет новые ожоги к старым — от Каччана и всех остальных детей с огненными причудами, с которыми он когда-либо учился.       Изуку всё ещё напуган, всё ещё зол и смертельно устал. Так что в этот раз он тоже позволит себе жестокость.       — Вы должны быть благодарны, что ошиблись, — говорит он тихо, измученно. Почти апатично. — Если бы предателем был я, вы бы никогда не узнали. Я знаю, как остаться незамеченным. И я умнее всех в этой комнате — по крайней мере, когда речь об анализе и планировании. Вы бы не смогли меня переиграть. И если бы у Лиги действительно была та информация, которую вы мне приписываете, все их нападения прошли бы куда глаже и успешнее. Они бы победили. Я не я, если не делаю всё досконально. Будьте благодарны, — повторяет он, — что вы ошиблись.       Он не говорит им: будьте благодарны, что я не мстителен. Не говорит: будьте благодарны, что мне достаточно выплеснуть гнев здесь, в лицо, и что я не стану мстить иначе. Не говорит: будьте благодарны, что я, возможно, даже буду чувствовать вину, когда вернусь домой и успокоюсь. Не говорит: будьте благодарны, что вам больше никогда не придётся смотреть в лицо ни мне, ни своим ошибкам.       Но некоторые слова не обязательно произносить вслух, чтобы их услышали.       Мидория Изуку покидает класс 1-A и больше не возвращается в Юэй.