...
28 февраля 2025 г., 00:54
Декабрь 1837 года в Санкт-Петербурге был наполнен оживлённым весельем. Народ радовался предстоящему празднику, и каждый уголок города был пропитан светлым настроением. Люди с нетерпением ждали тех редких дней, когда могли позволить себе отдаться развлечениям.
17 декабря царская семья вместе с Михаилом Юрьевичем, приехавшим сильно заранее прочих гостей, собралась в театре на представлении «Бог и баядерка». Александр сидел в кресле, внимательно следя за игрой актеров, и изредка переговаривался с сидящим рядом Московским и Александрой Фёдоровной. Он был увлечен происходящим на сцене. Только здесь его мысли уносились далеко. Не думая о заботах и делах, он позволял себе отдаться искусству.
Но внезапно его восторг от постановки сменился жгучим ощущением в области груди. Александр почувствовал, как что-то болезненное пронзило его изнутри, будто на него пролили стакан с горячей водой. Он попытался отвлечься, сетуя на обыкновенное волнение, вызванное балетом. Однако через несколько минут он осознал, что это нечто большее.
Он прикоснулся к груди через китель, и боль усилилась, словно кто-то прострелил его изнутри. Его дыхание сбилось, а лицо покраснело. Ему даже показалось, что находился он не в Мариинском театре, а в бане, где кто-то без конца подливал воду на раскалённые камни
— Миша, — тихо позвал он с дрожью в голосе, — Мишенька, мне плохо, — тяжко прошептал он, его голос срывался, а пальцы впились в предплечье Московского с такой силой, что костяшки побелели. Тот дернулся от неожиданности, его сердце заколотилось быстрее, и он резко повернулся на голос.
— Саша? Что случилось? — спросил он, его голос звучал взволнованно и с искренним беспокойством, контрастируя с мелодией из оркестровой ямы, которая звучала как далекий, беззаботный сон. Так неуместно сейчас звучала главная тема, величественная и торжественная с атмосферой в царской ложе.
— Миша, что-то горит, — только и успел сказать Александр. Он пытался произнести более сложную фразу, но слова застревали в горле, не находя выхода. На его щеках проступал заметный румянец, а глаза были полны тревоги.
Миша из расслабленной флегматичной позы мгновенно подобрался, нервно оглядывая столицу. На лице у Петербурга не было ожогов, но холодный пот на лбу, нахмуренные брови и ссутуленные плечи явно давали понять о его скверном самочувствии.
В этот момент какой-то мужчина ворвался в царскую ложу, его лицо было искажено паникой и он начал быстро говорить с императором.
— Ваше величество, — начал он, задыхаясь, — Пожар! Зимний дворец горит!
Николай Павлович, сидящий в центре ложи, бросил быстрый взгляд на супругу Александру Федоровну, и на Александра Петровича, своего ближайшего друга и советника. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень.
— Все на выход, — приказал он строгим обеспокоенным голосом. — Нужно спешить — и сказал уже тише, обращаясь к жене — Не дай Бог пожар из-за Рождественских свечей на детской части дворца.
Ложа опустела за считанные секунды. Мужчины и женщины, собравшиеся в ней, спешно покидали театр. Миша поддерживал Сашу под руки, помогая спускаться по лестнице и не давая упасть. Он хотел как можно скорее вывести его на холод, который, как Миша знал, поможет ему. Саша, стараясь не обращать внимания на боль обожженной кожи, старался сосредоточиться на движениях. Миша, заметив его беспокойство, крепче сжал руку и тихо прошептал: «Мы почти выбрались, заря моя»
Спускались быстро, и Александр в беспокойстве старался не обращать внимание на то как трется обожженная кожа о ткань одежды. Сейчас думать стоило совсем о другом. Преодолев лестницы и коридоры, города сели в один из экипажей. Они сели в экипаж, и кучер, подгоняемый Михаилом, погнал лошадей по заснеженным улицам. Зимний дворец, освещенный пугающим огненным заревом, становился все ближе. Вокруг царила суета и паника.
Страх сковал Александра. Жар в груди усиливался, но он старался не показывать вида, сжимаясь в любимых объятьях. Он чувствовал на себе встревоженный взгляд Михаила и слова поддержки, но ничего не мог поделать и тупо молчал, стиснув зубы.
Картина, представшая перед ними, была полна драматизма и отчаяния. Языки пламени жадно лизали стены дворца, пожирая всё на своём пути превращая ночь в день. Дым застилал небо. На Дворцовой площади царил хаос: люди, охваченные паникой, метались в поисках спасения. Окна дворца одно за другим разбивались, словно сами стены кричали от боли.
Внутри здания царила суматоха. Люди выносили всё, что могли унести, — драгоценности, мебель, одежду, предметы быта. Они бегали туда-сюда, стараясь спасти как можно больше. Некоторые уже надышались дыма и падали без чувств прямо на площади, где их пытались привести в сознание. Но многие продолжали работать, несмотря ни на что.
Николай Павлович, император, пытался взять ситуацию под контроль. Он отдал распоряжение вывести всех людей из дворца, чтобы избежать жертв. На хорах Фельдмаршальского зала разбили окна, пытаясь таким образом спасти людей от удушья. Александр, один из присутствующих, видел, что император растерян и сильно обеспокоен.
Часть драгоценностей была сразу отправлена в Аничков дворец, чтобы сохранить их от огня и воровства. Однако большинство ценностей осталось лежать на земле среди обгоревших обломков и разбитого стекла. Зеваки, собравшиеся у дворца, громко переговаривались. Кто-то пытался помочь пострадавшим, другие просто стояли и смотрели, не в силах отвести взгляд от этого страшного завораживающего зрелища.
В разных частях дворца рота дворцовых гренадер и дежурные батальоны гвардейских пехотных полков выстраивали кирпичные баррикады, чтобы остановить распространение огня. Они работали слаженно, несмотря на хаос и панику. Их действия были решительными и уверенными, но каждый понимал, что спасти здание уже невозможно и это занятие вскоре было оставлено.
Вскоре смотреть на это пугающее зрелище стало больно не только физически, но и морально. Бесконечный шум, словно играющие невпопад музыкальные инструменты, давил на голову, не оставляя места для трезвых мыслей. Омерзительная какофония вкупе с резким запахом вызывала головокружение, но не такое, как от алкоголя или прикосновений любимого. Это было томительное чувство, похожее на то, что остаётся после долгой поездки в карете, когда ощущение тряски не исчезает даже после того, как под ногами появляется твёрдая земля.
Виски пульсировали резкой болью от шума и запаха вокруг, но Александр, словно заворожённый, продолжал смотреть вперёд, не в силах отвернуться или даже сделать шаг. Его крепко держал Михаил, который пытался увести любимого подальше от этого ужаса от которого у него самого стыла в жилах кровь.
— Саша, — тихо позвал Михаил, почти шёпотом, звучащим над самым ухом. — нам тут делать нечего, поехали. — Но тот ничего не ответил, продолжая в прострации пялиться на пламя.
— Александр! — чуть встряхнул того Михаил — Ты меня слышишь?
— А? — тот дёрнулся и теперь уже осознанным взглядом блуждал по площади, пока не остановился на лице Московского — Ты звал меня? — спросил он тяжело дыша.
— Поехали отсюда, хороший мой. — заговорил Московский по мягкому настойчивым голосом, уводя того за локоть к экипажу. — Я же знаю, как тебе больно. Поехали скорее.
Это был аргумент, против которого Александр ничего не мог поделать. Уж слишком свежи были воспоминания об обугленном теле, лежащем без движения годами. Поэтому неспособный смотреть в такое искренне сочувствующее лицо, лишь коротко кивнул и ведомый побрел к карете, еле перебирая ногами и стараясь не вертеть корпусом, дабы не тревожить увеличивающийся ожог. Однако всё равно болезненно зажмурился, когда забирался внутрь кареты, но виду старался не подавать. Но Миша обо всём догадывался, ощущая даже самые малейшие изменения в поведении Александра.
В тишине, нарушаемой лишь стуком колёс и мягким покачиванием экипажа, Александр пытался унять боль, которая пульсировала в его голове и теле. Он знал, что эти ощущения не исчезнут, покуда пожар не будет устранён, а дворец не отстроен заново. Но рядом с Михаилом ему было спокойнее. Возможность быть собой, упираться горячим лбом в его плечо, сильно стискивать руку под мундиром в попытках дать волю рвущимся эмоциям и боли, горячо выдыхать каждый раз, когда невыносимый жар усиливался. А тот лишь гладил взлохмаченные темные кудри, боясь даже лишний раз обнять, не зная куда решил ударить пожар столицу.
— Любовь моя, — начал нашёптывать Московский, пытаясь отвлечь — сейчас Невский проедем и в Аничков дворец сразу. Там тебе легче будет, мой северный рай.
— Миша, мой дом горит — отчаянным полушепотом вторил ему Александр — Я горю. Ох как я волнуюсь. Как мог я оставить людей там? Миша, я не могу просто сидеть здесь. Я должен быть там. Давай развернём лошадей? — Александр, пытаясь отстраниться, но Михаил крепче прижал его к себе.
— Всё будет хорошо. Там остался Николай, так что будет там кому присмотреть за порядком. — Михаил ясно сознавал, что Александр в бреду и может наговорить того, чего на самом деле не хотел, посему тянул время до приезда к месту назначения.
Тряска прекратилась и Михаил первым выпрыгнул на свежий воздух, помогая столице спуститься. Во дворе и внутри здесь тоже суетились люди без умолку что-то говорили, вздыхали, кричали, как на базаре. Как же это достало обоих. Но первым не выдержал Москва. Он и без того был сильно обеспокоен состоянием любимого, а тут ему не дают и шагу спокойно ступить, все лезут и лезут.
— Вам заняться нечем? — строго рявкнул блондин — Как куры в сарае раскудахтались! Несите в покои Александра Петровича воду, бинты, да лекаря. Живо! — жёсткий тон, нетерпящий возражений, отрезвил людей вокруг и те заметно притихли. В воздухе повисло напряжённое молчание.
Питер еле волочил ноги, стараясь опираться на Мишину руку, которую тот заботливо подставил. Санкт-Петербург с его помощью проходил некоторую часть пути, а затем останавливался, переводя дыхание. Так они дошли до лестницы на второй этаж у которой Александра одолел приступ кашля, сотрясающий многострадальное тело. Повреждённая кожа до того сильно, терлась о ткань, что тот не выдержал и болезненно заскулил, крепко зажмурившись.
— Тише, тише мой золотой. Дыши — нежно приговаривал Михаил на ухо столице. — мы так с тобой так до завтра будем подниматься. Тебе же больно, позволь мне отнести тебя.
Вместо ответа он получил лёгкий кивок.
— Отлично, поднимись на две ступеньки, пожалуйста. — Александр с чужой помощью выполнил указания, после чего Михаил мягко подхватил его с небольшой высоты. Из-за этого манёвра поднять тело на руки вышло без особой тряски так что Александр даже слегка успокоился.
— Где у тебя болит? Это важно чтобы я руками не задевал и не сделал тебе ещё больнее.
— Грудь слева — быстро ответил Александр, способный лишь на такие незамысловатые фразы, предпочитая практичность красоте. Михаил, удостоверившись в безопасности позы в которой Александр лежит у него на руках, быстрым, но плавным шагом понёс его через коридору и залы до покоев.
Двери в покои быстро распахиваются. Внутри уже стоял запах каких-то лекарств и лекарь, раскладывающий тряпки и баночки на тумбочки. Услышав звук открывающихся дверей и быстрых шагов к кровати он резко скомандовал:
— Нужно избавиться от одежды. — и отвернувшись продолжил — Умереть он не умрëт, однако уменьшить боль и облегчить восстановление мы можем.
Михаил прекрасно об этом знал, поэтому поспешно, но не настолько, чтобы путаться в руках и неосторожно травмировать, раздел Александра. Тот сидел на кровати и часто дышал, пока Михаил, с невероятной ловкостью, расстегивал пуговицы, развязывал шнуровку, что-то отстегивал и прочее, прочее, прочее. Слой за слоем одежда летела на пол. Сейчас не до этого. Они раздевали друг друга и до этого, поэтому время, затраченное на это действо, было не столь велико.
Последний кусок ткани спал с мраморного тела и взору открылся ожог, размером в две мужские ладони, как и говорил Питер, слева на груди, переходя через рëбра к животу. Розово-красное пятно ожога с волдырями и начавшее чернеть в редких местах. Даже через аромат лекарств, был слышен едва-едва уловимый запах жженой плоти. Площадь ожога была небольшая, но значимость горящего здания обуславливала столь сильное повреждение тканей.
Положив столицу на кровать, Михаил отступил, дав выполнить мужчине рядом свою работу. Александр, бледный, как смерть, метался по простыни, болезненно стеная от любых прикосновений к ране.
— Ну, ну, всё будет хорошо. Ты только потерпи немного. — тараторит Московский, удерживая того на месте. В комнате царила удушающая жара, а тёплые мази лишь усиливали страдания больного.
— Окно, — прохрипел Петербург, едва шевеля пересохшими губами. — Миша, умоляю.
Дважды просить не пришлось и спасительная прохлада полилась внутрь уже через несколько секунд от чего сразу послышался тяжёлый вздох облегчения, после чего сознание его покинуло, что позволило лекарю без помех завершить перевязку.
Миновали около часа, когда все повязки были наложены, а снадобья выданы с инструкцией к применению.
— Боюсь более ничем помочь в данный момент я не могу, Михаил Юрьевич. Вы лучше меня знаете, что можно только облегчить симптомы, но пока Эрмитаж не отстроят, увы, ожог останется. — и да, он был прав, Москва как никто другой знал о всех оттенках ощущений от пожара. Как ощущается горение заживо. На своей собственной шкуре прочувствовать каждое пылающее здание.
— Да, конечно, я знаю об этом. Благодарю за работу. Можете быть свободы, до свидания. — бессмысленность этого диалога утомляла, раздражала все сильнее, особенно учитывая то, что эти мысли за час их совместных усилий в той или иной форме высказывались многократно. Оставалось лишь стиснув зубы терпеть этот треп. Но теперь долгожданная тишина оказалась пространство вокруг. Окно давно было закрыто, а шторы задëрнуты, но внутри до сих пор было свежо и на голову не давило то обилие запахов, как это обычно бывало.
Внутри Михаила Юрьевича что-то оборвалось. Он сидел в глубоком кресле у постели, глядя на Александра. Тишина, которая должна была принести облегчение, оглушала. Мысли, смятенные и бессвязные, постепенно выстраивались в четкую линию. Хотелось забыть то бесчисленное количество сожжений, которые до сих пор мелкими шрамами выступали на теле. И ныне не желал Петербургу такой участи. Быть может в начале восемнадцатого века он бы и желал чтобы тот исчез любыми способами, но не сейчас, не теперь, когда в этих серых глазах он находил своё единственное утешение. В нём было всё, чего он не смел и желать каких-то 50 лет назад. Та преданная и невероятно чистая привязанность, пропитанная нежностью и заботой. Это было то, чего он так отчаянно искал и не находил всю свою жизнь.
Теперь ему было невыносимо тяжело представлять, как его возлюбленный долгие годы сидит над его безжизненным телом, тяжело вздыхает, проливает слезы. Мысль о таком Саше терзала его душу.
Александр был для него больше, чем просто возлюбленный. Он был тем, кто понимал его лучше всех, кто знал его слабости и страхи. Михаил осознавал, что без него жизнь его была бы пустой, лишённой смысла. Он вспоминал каждое мгновение, проведённое вместе: тихие зимние вечера у камина, когда они читали стихи и обсуждали философские идеи, прогулки по набережной Невы под лучами заходящего солнца, их жаркие споры о литературе и искусстве. Он хотел сказать ему, как сильно его любит, как без него не может дышать, но решил отложить эти признания до того момента, когда Петербург проснётся.
Теперь он чувствовал лишь жар на своей коже, этот запах гари, который въелся в его одежду и волосы. Опротивевший день хотелось вырезать из памяти, забыть, как страшный сон. Но теперь оставалось ждать пробуждения столицы.
***
Малый Эрмитаж удалось спасти, однако Зимний дворец был полностью уничтожен огнем. Пожар бушевал трое суток, и только к концу третьего дня его удалось остановить. Все это время Александр Петрович находился в своих покоях, окруженный заботой Михаила, который взял на себя управление столицей. Вся императорская семья была вынуждена перебраться в Аничков дворец. Туда же свезли всё эвакуированное имущество, которое раньше складировалось у Александровской колонны. Дворец был переполнен людьми: слугами, придворными, солдатами, охранявшими его. В залах и коридорах царила суета, но атмосфера была напряженной и тревожной. Прошло ещё три дня с тех пор, как пожар окончательно угас, оставив после себя лишь пепел и обугленные балки. Теперь встал вопрос о восстановлении дворца. Городские архитекторы и инженеры собрались на совет, чтобы обсудить план реставрации. Но даже среди них не было единого мнения. Одни предлагали восстановить дворец в прежнем виде, другие полагали, что лучше построить его заново, используя современные достижения науки и техники. Михаил Юрьевич, как и предыдущие шесть дней это этого по обыкновению сидел за письменным столом, черкая что-то в очередном листе. Но, внезапно, за тихим скрипом пера послышался странный звук. Михаил мигом оторвал взгляд от текста и уставился на кровать в комнате. Теперь он услышал отчётливее — Саша пробуждался. Его дыхание стало более глубоким, а на лице появилось выражение, будто он что-то видел во сне. Михаил Юрьевич медленно поднялся из-за стола и направился к кровати, чувствуя, как внутри него что-то ёкнуло. Предвкушение от того, что он вскоре вновь увидит нежный взгляд серых глаз и ощутит нежные прикосновения кружило голову. Присев в кресло он осторожно взял Сашу за руку. Та была холодной, но пульс был сильным и ровным. Михаил облегчённо выдохнул. Саша открыл глаза, робко осматриваясь вокруг. Его взгляд был мутным, но в нём читалось узнавание. Михаил улыбнулся и сжал его руку. — Любовь моя, как ты? — на выдохе спросил он Саша медленно повернул голову и слабо улыбнулся, пытаясь что-то сказать, но его голос был хриплым и тихим. Михаил наклонился ближе, чтобы лучше слышать. — Пить, — прошептал Саша. Михаил быстро встал и подошёл к прикроватной тумбочке, где стоял стакан с водой. Он приподнял Сашу за плечи и помог ему сесть, поднеся стакан к губам. Саша, хоть и с чужой помощью, сделал несколько глотков и устало откинулся на подушку. — Благодарю, — прошептал он, закрывая глаза. Михаил снова сел рядом, чувствуя, как сердце успокаивается. — Сколько времени прошло? — Почти неделя с дня пожара. Сегодня 23 декабря, два часа пополудни. — такие формальные вопросы хотелось скорее свести на нет. От звука столь родного, хоть и охрипшего, голоса хотелось кричать от радости, но сдержанность не позволяла. — Ох, как же ты меня напугал! Я и не думал, что от одного дворца может остаться такой ожог. — Какой «такой»? — Такой глубокий и сильный. Как ты себя чувствуешь, милый? — нежно произнёс Московский, касаясь ладонями щёк Питера, поглаживая его нежную кожу большими пальцами. — Больно, что тут поделаешь. Но уже не так сильно и мучительно, как в тот день. — и спустя несколько мгновений, глубоко, насколько позволяла перевязанная грудь, выдохнул. — Да и как смею я жаловаться тебе, моя Москва, на пожар? Ведь ты сам почти полностью сгорел, а мне от одного лишь сожжённого дворца стало дурно. — Не смей даже думать в этом направлении. — ответил Михаил строгим голосом, но спустя мгновение расслабился — Величие трагедии не умаляет вашей боли. У меня сердце за тебя болит, душа моя. Пусть наводнение или пожар. Даже если это не ставит твоё существование под угрозу, я не могу смотреть на то, как ты страдаешь. Понимаешь о чём я? — Понимаю, Миша. Я понимаю. — Питер поластился о руку на своей щеке — Хорошо, что я здесь, с тобой. И мы справимся с этим вместе. — Я знаю, что справимся. Мы всегда справлялись. — Михаил улыбнулся, хотя его глаза оставались серьёзными. — Пока тебе не станет хоть немного легче, уж изволь, дела я беру на себя. — и увидев в серых глазах возражение, положил большой палец на его губы — Возражений не потерплю. Ты и без того в делах целыми днями, так ещё и в канун праздника, ну кто так делает? — Будь по твоему — Питер закрыл глаза, чувствуя, как тепло чужой ладони обволакивает его, даря утешение. Он ощущал, как напряжение покидает его тело, уступая место спокойствию. Пасмурный, но спокойный дел обволакивал, снова уводя в дремоту. И Петербург поддался желанию снова уснуть, аккуратно, стараясь не тревожить ран, он устроился на правом боку. Словно укачиваемый на волнах, он полуприкрытыми глазами наблюдал за тем как Михаил поднялся с кресла, вновь устраиваясь за письменный стол. Скрип пера, тихий шелест страниц, тиканье часов вдалеке и нежное тепло погружали в мягкое забытье Михаил сидел за столом, погружённый в работу. Его перо скользило по бумаге, оставляя чёткие линии и завитки букв. Время от времени он останавливался, чтобы сделать глоток чая или размять руки. Но его мысли всё чаще возвращались к Питеру. Он видел, как тот уснул, и на его лице проскользнула лёгкая улыбка. и Москва не мог не улыбнуться в ответ. Питер спал тихо, словно ребёнок. Его дыхание было ровным и спокойным. Михаил не мог позволить себе отвлекаться, но иногда он всё же бросал взгляд на спящего. Ему казалось, что Питер выглядит таким умиротворённым, каким он не был уже давно. Михаил знал, что это всего лишь временное облегчение, но он был готов делать всё, чтобы столица чувствовал себя хоть немного лучше. Прошло несколько часов. Работа закончилась. Блондин встал из за стола и подошёл к окну. На улице уже стемнело, и город погрузился в полумрак. Михаил вздохнул и посмотрел на спящего Сашу. Ему хотелось подойти ближе, прикоснуться к нему, прокрутить пальцами тёмные кудри, провести по губам, но он знал, что это может разбудить его. Вместо этого он просто присел рядом и смотрел, наслаждаясь моментом тишины и покоя. Через несколько минут Питер зашевелился, поворачиваясь на другой бок и сдавленно замычал. Его веки дрогнули, и он открыл глаза. Михаил тут же оказался рядом, помогая ему сесть и перевернуться. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Михаил с искренней заботой, бережно поправляя подушку. Он знал, что Питер лёг прямо на обожжённую кожу, и это разрывало его сердце. — Сносно, — тихо ответил Питер, его голос был ещё хриплым после сна. — Спасибо. — Как насчёт того, чтобы что-нибудь поесть? — предложил Михаил, стараясь не выдать своего волнения. Он надеялся, что еда сможет немного поднять настроение Александр. — Было бы замечательно, — Питер кивнул, чувствуя, как усталость постепенно уходит. — Я бы не отказался от горячего супа. Да и ты врядли поужинал — Тогда я займусь этим, — Михаил встал и направился к двери. — А ты пока отдыхай. Ужинали в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Тарелки опустели быстро, а Александр под конец трапезы залпом выпил два стакана с водой. Боль пульсировала под слоями повязок и, кажется, от множества движений они начали мокнуть, вызывая дискомфорт. — Мишель, мне бы повязку поменять — болезненно приговорил Александр. — Что случилось? — взволнованно спросил Михаил, убирая поднос с колен столицы. — Ничего серьёзного, просто влажно и неприятно. — Я сейчас приготовлю всë, что нужно, а ты лежи. Хорошо? — и получив лёгкий кивок в ответ, он заметался по комнате, выискивая всë необходимое. Таз, свежие бинты, какая-то мазь в баночке, обезболивающее. Ой, как не хотелось сейчас заставлять Александра ждать. Сам же знает, на сколько может быть плохо от огня. Прошёл на собственном опыте. И как особенно больно смотреть на то, как от последствий пожара страдает его Сашенька. Как хмурит тонкие брови, тяжко вздыхает, поджимает губы. Скорее бы отстроить из этого пепелища новое архитектурное творение и вновь увидеть чистую светлую кожу, так красиво переживающуюся под светом солнца. Но сейчас перед глазами предстал болезненный, серьезный ожог. Хоть он и не больших размеров, но сама степень повреждения была весьма значительна. Малиново-красное пятно, перекрывающее часть рёбер чуточку ниже ореола, переходящее к диафрагме. Избавиться от одежды оказалось чуть более затруднительно, чем оба думали. Пришлось сперва очень медленно стягивать ночную рубашку, оголив тело, а затем слой за слоем снимать бинты, которые временами прилипает к коже. Александр тяжело прирывисто дышал, крепко зажмурившись и стискивая с руках одеяло. С детства его учили быть сдержанным, но чёрт возьми, как же невыносимо! Приходилось сдавленно мычать в плечо Миши, упираться в него лбом в поисках опоры. А тот сам свёл брови домиком к переносице, смотря так сочувственно, словно виновато. — Не смотри, мой хороший. Отвернись — прошептал блондин, начав вытирать влагу с повреждений. Он осторожно касался кожи Александра, стараясь не причинить боль. Медленно и аккуратно он начал обрабатывать каждый миллиметр. Миша старался не показывать своего беспокойства, но его глаза выражали глубокую тревогу. С каждым движением Александр вздрагивал, от острой боли. Бинты прилипали к ранам, вызывая нестерпимую боль, от которой хотелось кричать. Миша осторожно помогал, стараясь не причинять ещё больше страданий, но Александр всё равно ощущал, как каждая секунда становится пыткой. Александр стиснул зубы, но не мог сдержать слёз, которые текли по его щекам. — Терпи, мой хороший, — тихо шептал Миша, пытаясь отвлечь друга, — Скоро станет легче. Через время, слегка привыкнув к ощущениям, он хоть и продолжал вздрагивать, но уже мог дышать глубже и постепенно успокаивался. — Вот и всё, — сказал Миша, нежно вытирая капли влаги щëк — Ты молодец, всё хорошо. Александр, наконец, смог открыть глаза и слабо улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он, чувствуя, как Миша аккуратно обматывает его новыми бинтами. Александр кивнул, чувствуя, как тёплая волна благодарности наполняет его сердце. — Давай попробуем отдохнуть, — предложил Миша, аккуратно помогая тому опуститься на спину. А сам сменил вечернюю одежду на ночную рубашку и примастился рядышком, не решаясь обнять любимого. Оставалось просто наблюдать на разглаживающимися морщинками напряжения и вслушиваться в успокаивающееся дыхание. — Знаешь, Миша — начал осторожно Александр — после этой ситуации, я всё больше поражаюсь тому, какой ты у меня сильный. Относительно тебя в двенадцатом году, я почти не пострадал, А ты всë так стойко вынес. — И пролежал без чувств несколько лет. — Другие бы лежали без чувств вечно. — поправил Саша. — Знаешь, я так редко говорю это, но очень хочу сказать сейчас — он поймал на себе полный любви взгляд и с чуть грустной улыбкой продолжил — Я так счастлив, что ты у меня есть сейчас. Я не представляю, как бы жил без тебя. Я ведь тогда уже любил тебя. И работал круглые сутки лишь бы не думать о тебе, лежащем без сознания через каких-то несколько комнат и залов. Старался не думать, но все время возвращался мыслями к тебе. А сейчас, ты заботишься обо мне так искренне, что я до сих пор не верю в своë счастье быть с тобой. Сердце Москвы сделало кульбит. Слышать такое про себя, про них, было на столько приятно, что он не сдержался. Поднялся на локти и трепетно поцеловал такие любимые, желанные губы. — Ты для меня сделал не меньше, любовь моя. За те столетия, что я живу, никто не относится ко мне так, как это делаешь ты. Раньше я думал, что бессмертие это проклятие, но если оно означает провести долгие века с тобой, то я безмерно рад. Так, в признаниях и нежных словах они провели много времени, аж до самой ночи. — Миша, солнце моё, я уже ничего не соображаю, давай ко сну. — Спокойной ночи, ласка моя.***
Полностью Эрмитаж получилось восстановить через три года, а за это время, рана, оставленная на теле города постепенно уменьшалась до небольшого розового пятна. Столь сильная боль, что была в начале, спала к концу лета 1838 года с отстройкой нового дворца. — Миша, ну что ты делаешь? — смущенно прошептал Александр, развалившийся на простынях и тяжело дыша. — А что я делаю? — с хитрым прищуром спросил Москва, зацеловывая грудь под собой, и чуть дуя на оставшийся маленький ожог. — Там же — подавился стоном Александр — от пожара… — тело дрожало от возбуждения, отзываясь на ласку. — Тебе больно? — Михаил чуть отстранился, осматривая покрасневшее, смущенное лицо. — Нет, что ты — успокоил Саша, оглаживая чужую шею — я просто не ожидал. — Тогда продолжим — произнëс Москва, впиваясь в нежные губы под собой, опускаясь горячей ладонью вниз вдоль обнажённых бёдер
Примечания:
Выкладываю в 00:53, дай бог отредачу
