в вашем голосе

«А вы когда-нибудь любили?» Махиру не больно — или больно, но не совсем так, как полагают другие. Лидокаин привёл её тело к онемению, но разум оставил ясным, будто апрельское небо. «Где вы?» Вы — с неоспоримым и верным вердиктом. Вы — окольным путём следующий к надзорной башне, чтобы взглянуть, что все они делают в своих камерах без замков, закреплённых на циферблате Паноптикона. «Почему вы избегаете нас?» … вы никогда не любили именно поэтому? Вы… не любили никого потому, что относитесь к своей работе действительно ответственно, верно? Какая ужасная жертва. Махиру так жаль вас. «Я… так скучала». Махиру так невыносимо больно осознавать, что вы всегда и где-то здесь, и нигде, или здесь, но не с ней; вы — всегда где-то в коридоре, или в башне, или у себя в комнате; вы где угодно в этой тюрьме, но только не у неё на глазах, и при том вы — даже когда исчезли — глядели за всеми ними, правда? Вы говорили с ними, вы щурились ни живо ни мёртво из каждого угла, не присутствуя при том ни в одном из них. Иногда Махиру думалось, будто вы бог — многоокий и безликий. Ваши хрупкие руки бьют больно. То есть, Харука и Шидо говорили, что вы бьёте больно. Харуке понравилось, Шидо было жаль, Махиру была бы не против тоже- это неправильно? Махиру так скучала по вам, надзиратель. Даже если вы сейчас ударите её, даже если вы скажете, что она виновна во всём, даже если- — Махиру. Мы должны продолжить, — говорите вы. Махиру чувствует, будто бы вот-вот начнёт задыхаться. Это не боль: лидокаин заставил её тело онеметь. Это не больно, просто… Она кашляет. Пробитая голова, сломанные рёбра, руки в синяках. Кожа чешется, когда слишком долго сидишь в инвалидном кресле. Она кашляет и вспоминает всё, что читала про ханахаки: она хочет кашлять цветами, чтобы вы видели, как на крови клеятся к полу комнаты допроса лепестки, она-она-она- — … Ма- Махиру!.. … но вы же не заслужили видеть её боль. Вы беспокоитесь о ней! Вы… так хорошо, вы так старательно исполняете свою работу, надзиратель. Как она посмела вообще думать о том, чтобы показывать вам свои страдания? Могут ли быть страдания там, где она так сильно полюбила вас? Муу-чан сказала, что ваши глаза слишком большие — и это жутко, но Махиру видится в них нежнейшее хрусткое стекло, отражающее истины. Вы тянете к ней руку. … вы… … собираетесь коснуться?.. «Я люблю вас. Я люблю вас. Я люблю вас». Махиру не может пошевелиться. Она хочет тереться о вашу руку щекой, она готова упасть перед вами на колени и целовать обе, но её максимум сейчас — просто не отшатнуться по инерции. Вы, не получив ответа в ту же секунду, кладёте тонкую ладонь обратно на бедро. Вы на том, что предлагаете из, видимо, вежливости, никогда не будете настаивать, да? Вы же… железный, да? «Даже если вы не человек». — Я… в порядке, — отбалтывается Махиру. Она делает всё, лишь бы из неё не вырвалось запоздалое движение — лишь бы не сорваться, не схватиться, не потянуть за край перчатки к своей груди обеими руками. — Господин надзиратель, я… правда в порядке. Она любит вас, но помнит: вы не оправдали её. Вы не разрешали ей вас любить, да и любить вообще, получается. Если она упустила малейший намёк на то, что ей можно хотя бы разок вас потрогать, значит, она сама виновата в этом? Значит, она не имеет права предложить сама. Предлагаете, позволяете, настаиваете и решаете тут вы. «Больнее всего то, что вы не простили меня». — Простите, что заставила вас беспокоиться. «̶Л̶у̶ч̶ш̶е̶ ̶у̶б̶е̶й̶т̶е̶ ̶м̶е̶н̶я̶, ̶е̶с̶л̶и̶ ̶я̶ ̶б̶о̶л̶ь̶ш̶е̶ ̶н̶е̶ ̶и̶м̶е̶ю̶ ̶п̶р̶а̶в̶а̶ ̶л̶ю̶б̶и̶т̶ь̶»̶. Махиру зажёвывает слова; дёсна до сих пор кровоточат. Вы выглядите растерянным и тихо-тихо, по-холодному озлобившимся. Вы выглядите несчастным. «Вы так несчастны. Вы не знаете ни любви, ни счастья или несчастья. Вы пожертвовали всем, чтобы судить всех нас справедливо, и теперь вдруг оказывается, что у вас что-то не вышло». … вы так хмуритесь, потому что думаете, что плохо справляетесь с работой? — Я приношу извинения, — говорите вы. — Ответственность за то, что случилось с тобой и с Футой, лежит на мне. Я не отказываюсь от своих решений, и, тем не менее… поведение Котоко я мог предугадать. Те пальцы, которых она не успела коснуться, сжимаются так, что оставляют на вашей тонкой коже розоватые следы… неужели. Вы и правда так злы на себя! Она видит ваш взгляд, она слышит, как вибрирует ваш голос, она видит, как медленно, напряжённо и направленно вы расцарапываете себе кожу, она-а-а… — Господин надзиратель!.. Вы имели ввиду, что не изменили бы мнение, даже если бы знали, на что пойдёт Котоко после оправдания? Вы молчите. Стучите пальцами по едва-заметно-но-расцарапанному бедру. Хмурите брови. Вам нечего ответить. — … Господин надзиратель, вы просто выполняете свою работу. И у вас… (Не смотрите на неё так за её наивные слова.) — … хватит, — отсекаете вы, когда ваше дыхание начинает слегка сбиваться. — Раз уж ты в состоянии… … нет-нет, а всё же: а в ком вы так разочарованы? Точно в себе? Или, может, в ней — раз уж так резко глянули вы именно на неё? Или, может… —… значит, мы возвращаемся к допросу. Следовательно, и к тому, что ты всё ещё убийца. … в её любви?.. Но как вы можете быть разочарованы в том, чего никогда не испытывали?.. Ах-х-х, как же она устала!.. Как же она устала думать о том, что вы не простили её, что вы запрещаете ей тем самым любить, что вы сами никогда не прикасались к этому чувству — чтобы вынести справедливый вердикт, и самое справедливое, что у вас есть — это Махиру, которой нельзя любить, то бишь жизни которой противоречит единственный её смысл, и это такой замкнутый круг, что Махиру не остаётся ничего, кроме как стараться не заплакать при вас, только бы вы не волновались и не корили себя. (Она ведь была готова к этому. Почему что-то внутри неё так предательски протестует? Она же уже сказала себе: даже если вы ударите, даже если вы сочтёте её виновной во всём… она же уже уложила в голове это? Или…) — … простите, господин надзиратель, простите, но… почему вы всё-таки… сочли меня виновной? Не кипятитесь только. Она чувствует, что раздражает вас и что вы только из жалости или из чувства ответственности за её жизнь терпите её, позволяете ей капельку-капельку больше, чем позволили бы, будь она здорова. — Вы подумали, что я убила… в плане… — Я понимаю, что тебе больно это слышать… (̶н̶о̶ ̶в̶с̶ё̶ ̶р̶а̶в̶н̶о̶ ̶в̶ы̶ ̶э̶т̶о̶ ̶с̶к̶а̶ж̶е̶т̶е̶! ̶ ̶к̶а̶к̶ ̶ж̶е̶! ̶ ̶н̶а̶д̶з̶и̶р̶а̶т̶е̶л̶ь̶, ̶ ̶к̶а̶к̶ ̶ж̶е̶ ̶в̶ы̶ ̶—̶ ̶и̶ ̶н̶е̶ ̶с̶к̶а̶ж̶е̶т̶е̶ ̶е̶щ̶ё̶ ̶ч̶т̶о̶-̶н̶и̶б̶у̶д̶ь̶ ̶т̶а̶к̶о̶е̶, ̶ ̶ч̶т̶о̶б̶ ̶у̶ ̶з̶а̶к̶л̶ю̶ч̶ё̶н̶н̶о̶г̶о̶ ̶р̶а̶з̶р̶ы̶в̶а̶л̶о̶с̶ь̶ ̶с̶е̶р̶д̶ц̶е̶! ̶) — … но я знаю, что ты убила. — Что вы видели в моих воспоминаниях? — Как ты была счастлива. Вашей благосклонности и след простыл. Вы холодный. Махиру… всё равно любит вас, правда-правда. Даже если вы сейчас собираетесь её четвертовать — куда уже хуже? Если её любовь убила человека, значит, следующий или вы, или она — погибшая от запрета на чувства, или отказавшая себе в них сама (потомучтовытаксказали); и она предпочтёт умереть сама, нежели жертвовать вами. — Я была в самых обычных счастливых отношениях, — говорит она уже без особой даже надежды, что вы, железный волчонок, в это способны поверить, что вы хоть в чьи-то чувства верить можете. — Я… всё ещё так думаю. — Есть шанс, что только ты видела их такими. Махиру хочет плакать. Вы режете её на части прямо сейчас. Она скучала по вам, а вы уничтожаете её. Лучше бы вы сейчас начали её бить, понимаете? Лучше бы вы начали её бить или отказались бы объяснять своё решение. Она ведь даже была бы не против, правда, правда, она бы приняла, если бы вы начали её бить, она бы удержала желание вздрогнуть, как удержала его, когда вы пожелали её коснуться в надежде немного угомонить; вы не хотите, чтобы она дёргалась, молчала, говорила слишком отвлечённо, вы-ы-ы-ы — Да. Есть. — В таком случае, действия, совершённые из-за неразделённой любви, или из-за одержимости человеком, могут привести к ужасным последствиям. Сталкерство, например. Ты понимаешь? Нет. Нет, надзиратель, она вас сейчас совершенно не… — … нет. Я правда просто любила. Я не делала ничего подобного. Но… вы имеете право мне не верить. Воспользуйтесь им как можно скорее, потому что иначе вам придётся смотреть на её страдания, или она сейчас вам скажет что-нибудь такое, чего не должна, за что вы сочтёте её какой-то не такой, за что ей самой будет мучительно стыдно перед вами: потому что как бы ужасно ей ни было, как бы она ни готовилась умереть, как бы она ни хотела себе ещё что-нибудь поверх уже сломанного сломать за эту задушенную обиду, направленную на вас, вы… вы правда не должны в себе сомневаться. Махиру держится. Вдох, выдох, ещё один вдох — они даются ей очень болезненно, но это не то, что она не могла бы вынести ради вас. «Я надеюсь, по мне не было видно, что я почти начала на вас злиться. Вы не заслужили моей злости. Вы ведь всё ещё отлично справляетесь». — … но всё-таки кое о чём я должна вам сказать. — Мхм? — Признавая меня невиновной, вы не признаёте и моего права любить. Так? Если моя любовь убила человека. Вы в лёгком замешательстве, наверное. Она не очень хорошо понимает выражение вашего лица: вы вообще нечитаемый просто ужасно, знаете? — И, в таком случае, мне больше незачем будет жить. Тем не менее… убивать я тоже больше не хочу. Поэтому продолжайте быть честным, хорошо? Выразить боль — но и указать, что вы в ней не виноваты совершенно. Вы прикрываете лицо рукой, отводите взгляд; Махиру отводит тоже, лишь бы не чувствовать, как внутри неё запрещённая ей вами любовь — поднимается по ноющей от ушибов груди вверх, когда в ваших глазах что-то такое тёмное-мягкое-водянистое плещется; у вас тонкие аккуратные пальцы. Вы очень-очень красивы. Вы всхлипываете. — Не расстраивайтесь, пожалуйста. Вы всё сдела- — … замолчи, — отрезаете. Вы перебиваете — и голос у вас такой, будто вы и правда… — Вы плачете? — Нет, — отрезаете вновь, но всё-таки утираете глаза. Это значит, что в вас есть что-то живое, наверное. Значит, вы — чуточку большее, чем то, с чем Махиру уже смирилась? И хотя она даже не знает, радоваться или печалиться… — Ничего страшного, господин надзиратель, — мягко пытается успокоить вас Махиру — и всё-таки тянет руку первой. — Я никому не скажу. Это же просто защитная реакция. Такое бывает у всех. Руку тянет-тянет — признавая теперь, мгновением, как через озарение, что ваша жертва даже хуже. Вы что-то испытываете, вы о чём-то думаете, вы переживаете хотя бы немного больше, чем ей думалось, и слезы в уголках ваших глаз были совсем-совсем настоящими. — … твоя рука. Это? — Не важно, простите вы меня или нет, но вы пытались поддержать меня так. Вам нелегко, и… я хотела бы поступить так же. Вы осторожно тянетесь к ней — но тут же одёргиваете себя. Уточняете так, со взглядом искоса, ну волчонок волчонком: — … Махиру. Во что ты меня пытаешься втянуть? После этой ситуации вы стали таким подозрительным. Махиру думает о ней только то, что между вами и Котоко произошло недопонимание, но ни вы, ни она — не плохие люди. Вы сделали ей, впрочем, больнее. И вы можете это исправить. — Ни во что. … а можете не исправлять — если не считаете нужным. Вот что значит её жест: она примет любое ваше решение. Даже если что-то внутри неё так гадко обижается на вас и противится непрощению, даже если ваш вердикт её убьёт — она будет с вами согласна. Просто потому, что вы сами себя в жертву уже принесли сполна. — … всё-таки… насильно мил не будешь. Так, господин надзиратель? Махиру прикрывает глаза. Руку становится держать навесу всё сложнее, но вы всё-таки берёте её, мягко сжимаете. Интересно, потому что «я сам начал» или потому что вы и правда не против к кому-нибудь наконец прикоснуться? Из-под ресниц она всё-таки поглядывает на вас. Вы так и не заплакали — и это она слышит в вашем дыхании. Вас всё ещё разрывает изнутри — и это она ощущает в вашем не по нежности внешней твёрдом прикосновении. Махиру решает ничего не говорить сверх уже сказанного, потому что её слова действуют на вас так странно. Она скажет всё, что только думает, только если ваше решение будет — «прощена». Вы то ли цыкаете, то ли выдох у вас такой, что почти стук, и признаётесь: — Я не могу ничего обещать. Тем не менее, я учту всё услышанное… … когда будете слушать о её грехах, так? Звон колокола и шум активизирующегося устройства оповещают, что начнёт учитывать господин надзиратель прямо сейчас, хах; и вы, господин надзиратель, конечно же, сразу отпускаете её руку и встаёте. И бросаете совсем знакомое: — Наше время кончилось. Хочешь что-нибудь ещё сказать? Хочет. Не может сдержать, даже если пообещала себе не говорить об этом всего пару секунд назад. — Да. Я… я люблю вас. И, если вы захотите, вы больше никогда не услышите это снова. Сейчас вы скажете ей спеть о своих грехах, даже если Махиру совершенно не умеет петь. Она не услышит собственного голоса в песне, что прозвучит для вас. И она не услышит вашего таким, чтоб в нём было хоть что-нибудь от настоящей любви — независимо от вашего последующего ответа. Независимо от вашего вердикта.