глаза помнят

Он не помнит, как здесь оказался. Не помнит, в какой момент хаотичная, начавшаяся, кажется, без причины перестрелка окончилась, ознаменовавшись замогильным затишьем, а разноцветные, плешиво покрытые лаком ногти опасно сильно впились ему в запястья, вжимая руки тыльной стороной в щербатый бетон. Казалось, дернешься – и они вскроют ему вены, зальют его кровью побитый асфальт, окропят ею углы переулка. Он не помнит, когда всё замерло, прекратилось, а его внимание сфокусировалось на до того знакомых, что колкой болью странно отдаёт где-то под ребрами, размытых от времени татуировках, покрывающих, словно клеймо, худые, обманчиво слабые руки и выпирающие рёбра. Правда обманчиво: ведь кому, как не ему, знать, с какой силой эти хрупкие на вид ладони с тонкими пальцами сжимали собою увесистое оружие, что сражает наповал любого, кто окажется на расстоянии нескольких метров? Экко откровенно разглядывает её, прямо и без зазрения совести гнушаясь над приличиями – для тех, кто находился рядом с Джинкс, такого понятия не существовало в принципе; во всяком случае, непосредственно в её компании. Рассматривает с напряженной щепетильностью, будто выискивая мелкие, сокрытые от невнимательных глаз изъяны; цепким, тяжёлым взглядом изучает потемневшее от неприкрытой усталости и ужасного бессилия лицо. Смотрит настойчиво и резко – а она, вопреки ожиданиям, не шевельнется, не дрогнет, не скажет ни слова; лишь грудь, утянутая топом, часто-часто вздымается, а зрачки в момент пугающе сужаются. «Сейчас кинется.» На первый взгляд Джинкс, честно говоря, совсем не изменилась. Внешне, во всяком случае, точно: всё те же длинные, бьющие по ногам косы, те же глаза, в радужке которых размеренно плещется постепенно мутнеющий шиммер, тот же яркий, вычурный и облупившийся от времени маникюр на острых ногтях, кои с неоправданной яростью вжимаются ему в кожу, оставляя лунообразные следы. Та же подавленная тоска во взгляде – грусть, неизменно перетекающая в злость. Даже, наверное, в ненависть. Последние годы ей всегда было кого ненавидеть. Всегда было на кого смотреть, прикрыв в прищуре густо накрашенные чем-то подозрительно похожим на сажу веки, не утаивая откровенного презрения во взгляде. Всегда был кто-то, кого можно назвать врагом. Стоять напротив неё сейчас, глядя вот так, напрямую, кажется чем-то не слишком правильным, но вполне закономерным. Экко знал, что они ещё неизбежно встретятся, знал, что им попросту необходимо встретиться, пересечься на одном из бесконечных распутий их жизненных дорог. Знал – и ныне всё равно испытывал странную, теснящуюся в груди массу из смешанных чувств, что своим грузом давит на ребра. Возникает неприятное ощущение, что те готовы выгнуться наружу и сломаться под столь ярым давлением, разбиться на куски... Интересно, испытывает ли Джинкс нечто подобное? По ней ведь не скажешь. Не догадаешься, не поймешь. Остаётся лишь смотреть – нагло и пристально. Повисает неловкое, напряженное молчание. Громкая, давящая на барабанные перепонки тишина. Топ на груди Джинкс натягивается, почти задирается, но она не обращает внимания – не отрывает острого взгляда от лица нарочито спокойного, до издевки расслабленного в её подрагивающих отчего-то руках Экко. Молчит – не издаёт ни звука, даже не собираясь раскрывать рта. Смотрит, изучает, подражая – и не скрывая этого – ему. Даже, быть может, мысленно присваивает. Запоминает. Клеймит. «Как своего врага.» – Ты, – кривая попытка завести разговор, прервать неуютное молчание. Экко не уверен в том, что знает, о чём хочет сказать, – откуда здесь? «Я – враг? Враг – но только не для неё.» «Она». Имя, приторно сладким сиропом скользившее по языку и щекотно крутившееся в горле, так яро не желало сплестись в звук, не желало сорваться с губ. Потому что Джинкс – не она. Джинкс – несносная, невыносимая, совершенно нестерпимая, как первобытная, пульсирующая и ноющая боль от удара. Джинкс – «проклятье», насланное злыми устами. Воплощение разрушения, хаоса, страданий. Джинкс – та, от кого стоит держаться подальше, дабы не нарваться на безвылазные трудности, не наколоться на штырь, созданный из проблем. Джинкс – несчастье, беда, сглаз. Паудер же – «порошок». Рассыпчатый и неподатливый, из него невозможно что-либо слепить. Экко невольно представилась совсем ещё юная, даже маленькая девчушка лет десяти-двенадцати: неровные зубы, странная причёска из растрепанных голубых волос, прямо в тон её посверкивающим от любопытства глазам – ничего примечательного, выдающегося. Паудер, будучи совсем малышкой, всегда намеревалась оказаться полезной, важной, замеченной другими. Её неумелые, всего работающие через раз изобретения искренне восхищали такого же юного Экко, временами сидевшего рядом с ней и наблюдавшего за активно кипящим творческим процессом – и ему было совсем не важно, что зачастую у неё ничего не выходило, как назло ломаясь, разваливаясь или выпадая из рук. Она была такой светлой и мягкой, нежной и искренней, ранимой и эмоциональной… Там, в другой вселенной, это лишь подтвердилось: случись иной исход тех событий семилетней давности, и Джинкс бы попросту не возникло – Паудер осталась бы собою. Выросла бы такой, какой Экко запомнил её в их последнюю встречу в том счастливом, правильном мире: с неописуемо красивой, задорной улыбкой на губах, с коих срывался заливистый смех, со здоровым, лишь добавляющим ей элегантности румянцем… Экко, коего в данное мгновение по-прежнему с маниакальной решимостью прижимали к стене, не прерывая акт бестактного рассматривания, поморщился, отгоняя от себя столь яркое наваждение. Прищурился, стараясь не терять хватки и продолжать отвечать на её настойчивость своей – что казалось невероятно глупым и странным, – поджал пересохшие губы, глядя прямо в горящие дикой смесью эмоций глаза замершей перед ним известной всем в Пилтовере преступницы. Смотрел так, словно надеялся, что те вновь станут голубыми и ясными, как прежде. Возможно, подобная мысль действительно приходила ему в голову – и происходило это всякий раз, когда они волей-неволей пересекались на поле боя. Надежда, слабая и трепещущая. Надежда на то, что однажды он всё же увидит в темноте чужих зрачков нечто знакомое, близкое, осознанное… родное. Жаль, правда, что эту призрачную надежду можно отнести лишь к детской, наивной вере в чудо. «Чудес не бывает, Экко», – произносит повзрослевшая Паудер, порожденная его памятью, задумчиво глядя на дымящуюся палочку для благовоний, криво размещённую на вручную возведенном алтаре. Экко переводит взгляд с девушки, погруженной в собственные, наверняка далёкие от реальности мысли, на этот же самый алтарь, и чувствует слабый, но болезненный укол чувства вины. Аж тошно. «Это ведь ты дал нам наводку!» – она злится, точно злится, но иначе. С мерной, расплывчатой грустью во взгляде вспыхивает, распаляясь под давлением негативных чувств, под влиянием горькой боли, что окутывает её в тот момент. Почти взрывается, доходя до точки кипения, но лишь для того, чтобы остановиться, поджав губы, и утихнуть, устало осев на металлический пол. Паудер – порох. Самостоятельное взрывчатое устройство... Затишье. Вероятно, перед грядущей бурей. Джинкс слишком уж непредсказуема: не в тот момент моргнешь – и останешься без руки. Ей, по правде, ничего не мешает вновь спровоцировать драку: ударить, схватиться за очередную самодельную, но, конечно же, активную и безусловно рабочую гранату, и подорвать их обоих вместе со всем этим затхлым, вонючим переулком, чёрт бы его побрал, наконец. Однако она ничего не делает, по-прежнему ничего... Только молчит, смотрит, сжимая пальцы на запястьях Экко. Вопрос остаётся без ответа. И, если судить по почти незаметно дрогнувшим в полумраке ресницам, таким он и останется. Впрочем, ответ и не требовался. Всего одно его мимолетное движение, не ускользнувшее от внимательного, придирчивого взгляда безумно знакомой, близкой и одновременно совершенно чужой для него девчонки, – и Джинкс видимо напрягается, напрягается каждой мышцей в навечно худом теле; даже уступая, поддаваясь и соблюдая негласную дистанцию, Экко чувствует это. Чувствует – и готовится защищаться. Но Джинкс действительно непредсказуема – настолько, что, наверное, сама не знает, чего от себя ожидать. В следующий момент случается нечто удивительное, даже, можно сказать, странное, необычное: глаза, мельком блеснувшие в полумраке, полыхнувшие чем-то неясным, неопределенным, в раз оказываются непозволительно близко. Слишком близко – до жара внутри и мерзкой ломоты в костях, до сухости в горле и аномально учащенного сердцебиения. Ближе, чем прежде. Ближе, чем когда-либо вообще... Раздражающе громкий в наступившей тишине шелест ткани, рваный вздох, как перед прыжком в воду – и кожу на лице опаляет горячим дыханием, тогда как длинные, до странного крепкие ногти, на мгновение, на какую-то долю секунды отпустив, снова впиваются в его кожу – на этот раз в плечо. Их обладательница, вероятно, очень настойчиво намеревается вспороть ими его тело и закопаться во внутренности. Проникнуть под кожу, испещренную шрамами. Может, влезть в сердце; засесть в нём, подобно паразиту, высасывающему кровь и управляющему разумом. Нечто похожее на столь извращенное желание отражало многозначительное выражение на её лице: очевидно, что Джинкс вновь поддалась, сдалась на волю некоего сумасбродного порыва, шума навязчивых мыслей, идей... Или голосов, кричащих на периферии сознания. «Я не сумасшедшая, Экко» – плещется на дне вызывающе-розовой радужки, в которую впивается его взгляд. Она так близко, что дыхание перехватывает. Что это? Адреналин? Страх? Нет, её он не боится – никогда не боялся. Попросту не мог. Её бояться он ни за что бы не смог – ровно как и ненавидеть. Странно: собственные мысли о Джинкс вовсе не претят свободолюбивой натуре Экко, не пугают своею напускной навязчивостью, скребущей на донышке души. И почему? Только ли дело в том, что он убежден – в накачанном до отказа шиммером сердце, может, очень глубоко внутри, но всё ещё жива она – Паудер, чьи ясно-голубые глаза покоряли своей странной, словно не от мира сего задумчивостью, туманными знаниями, блуждающими в голове их обладательницы? Только ли поэтому? Или есть что-то ещё? Джинкс, возможно, читает его мысли – взгляд снова меняется. – Помолчи, Экко, – она шипит это, стискивая зубы. – Просто заткнись. Его губы дёргаются в неловкой усмешке: сомнений не остаётся – она не изменилась. Пальцы Джинкс сжимаются сильнее, в то время как обоняние улавливает отчётливый запах старой, добытой неизвестно где помады, неизменно покрывающей губы девушки, – она подаётся ещё немного ближе, с усилием разрывая зрительный контакт. Склоняется к его уху с неразборчивой, нарочито серьёзной угрозой, и на мгновение, всего на секунду его взгляд устремляется вдаль, будто бы сквозь неё. Упирается туда, где песком и осколками стекла осыпалось некогда цельное здание, самовольно разрушенное руками Джинкс. Отчего-то это зрелище практически не трогает его разум, не касается сердца – лишь легонько, словно иглой царапает, задевает их. Голова Экко сейчас забита иным: легкие постепенно заполняет дурманящий, слишком резкий и отчетливый запах пороха, смешанного с, хм, духами? Нет, скорее каким-нибудь ароматическим маслом, основательно разбавленным водой. Слабый, но достаточно резкий, чтобы ударить в нос, тот гармонировал со всеми прочими пахучими частицами, оседающими на бледной коже Джинкс – кровь, въедливый запах ацетона, та же помада, тлеющий уголь... – Знаешь, – её голос неприятно, будто бы со сна, хрипел, – на мгновение мне показалось, что в тебе что-то изменилось. Экко напрягся. Возникало навязчивое чувство, что Джинкс всё знает, или же, по меньшей мере, догадывается. От вопроса по этому поводу останавливало лишь понимание, что она не могла этого знать. Не могла видеть, слышать, чувствовать смещение вселенных. Ей совершенно точно было невдомек, что именно произошло и где в действительности Экко блуждал все эти дни. Дни ли? Может, недели? Ладони Джинкс расслабляются, выпуская его из плена. Экко не обманывается её наигранным спокойствием – знает, что любая мелочь способна вывести ту из душевного равновесия. Он слишком хорошо её знает – а потому напряженно упирается лопатками в стену, заглядывает в глаза, пока её пальцы, очерчивая по контуру застарелые шрамы, не скрытые одеждой, нарочито медленно скользят вверх. Легко, с какой-то отдаленной, давно забытой нежностью щекочут своими прикосновениями руки, плечи. Ложатся на шею; подушечка большого пальца скользит по кадыку, – снова слишком близко, опасно близко. – Словно передо мной и не ты вовсе, – продолжает та. – Тебя, хм, как будто подменили, – давняя подруга, похоже, старательно размышляет, проговаривая заговорщицким полушепотом каждое слово, меж тем едва ли не прижимаясь губами к чужому уху, – или каким-то образом промыли твою разумную голову… Она дергается, отталкиваясь от стены; вновь встречается взглядом с Экко, будто вознамерившись влезть в его голову и перевернуть её содержимое вверх дном. Потом столь же резко, неуловимо быстро, считывая каждое движение как сигнал, снова подаётся вперед, прильнув, и почти уже было касается его лба своим, от чего тот инстинктивно вжимается затылком в стену и тут же болезненно морщится. – И где тебя, чёрт возьми, носило? В мыслях тут же всплывают и мельком, подобно множеству бумажных самолётиков, пролетают события минувших в иной, априори счастливой реальности дней: знакомые, почти родные лица; совершенно иные, но до дури знакомые улочки; Паудер, ежедневно приходившая почтить память сестры; упорные попытки воссоздать аномалию... Снова Паудер – искренне и по-доброму улыбающаяся, после – её смех, запоминающийся, звонкий и тёплый; огни софитов, в коих почти не было видно лиц; танец, в моменте которого Экко, как ему показалось, невольно оставил частичку своей души... и поцелуй. Экко хорошо – даже слишком – запомнил, как сияли глаза Паудер, когда недолгое, робкое и аккуратное соприкосновение их губ разомкнулось, а она вновь с улыбкой посмотрела на него. Запомнил, как ласково её пальцы поглаживали его ладонь. Запомнил до малейшей детали – и теперь неясно для себя, слабо и где-то далеко на фоне, но всё же чувствовал вину. Отчетливую, явную вину перед Джинкс. Та, в свою очередь, не отрывала отчего-то потемневшего, наливающегося очевидным негодованием взора от его лица. Может, и вправду мысли читает? Если так, то дерьмово. – Прекрати, – сухо и сипло вырывается из горла. Слова давались тяжело. Восприятие времени, а вместе с ним и сути происходящего давалось ещё тяжелее. Она не прекращает; Джинкс перехватывает приподнятую руку парня, сжимая в своей. Сжимает без злости, что ещё несколькими минутами ранее искрилась в её глазах, мелькала в каждом движении, проскальзывала в каждом вздохе. Скорее с желанием вернуть себе контроль, что терялся по мере того, как Джинкс приближалась, как с её уст срывалась очередная едкая реплика – и ей это удается: Экко вновь уступает, а она выпускает его ладонь, позволяя той свободно болтаться вдоль тела. Сегодня, наверное, какой-то особенный день в их жизни. Особенно неправильный. Мгновение, другое: Экко медленно, глубоко вздыхает, не отрывая глаз от своей невольной собеседницы и, похоже, непосредственной пленительницы, из чьей хватки вполне возможно вырваться. Проблема в ином: ему не хочется. Не хочется уходить, не хочется оставлять её одну, наедине с тьмой, застилающей глаза, один на один с её безрадостными, до боли колючими мыслями, видениями, порожденных из страхов. Джинкс всё ещё до странного напряжена, напряжена до предела, словно взбесившийся пес, коего усадили на цепь, – неприятное сравнение. Ей не подходит. Они молчат, стоя неприлично близко друг к другу – неподвижно и вплотную. Экко отчаянно старается уловить ход её мыслей, догадаться, о чём она думает, в каком направлении крутятся множественные мелкие шестеренки в её голове – но слышит лишь грохот крови в собственных ушах и ощущает отчётливо ускоренное биение пульса в висках. Ещё секунда, еще одно мгновение, ещё, – её руки вновь на его плечах; рывок: Джинкс срывается – впивается в его губы своими, оттягивая нижнюю зубами. Кусает. Отчего-то снова злится. В распахнутых глазах – ни капли милосердия. Ни капли её – ни капли Паудер. Экко помнит: Паудер целовала бережно, с опаской, малость неуверенно; в каждом касании её губ с легкостью прослеживалась сладостная нежность, смешанная с горячей искренностью, до сей минуты остававшейся на потрескавшихся губах мягким, воздушным напоминанием о счастливых мгновениях. Джинкс же не просто целует – Джинкс теряется в стремительном вихре больной, сумасбродной страсти; Джинкс хватается за него, остро, до боли сильно впиваясь губами в губы, постепенно, по нарастающей закипая – вот-вот взорвётся, подобно одной из тех едва заметных бомбочек, разукрашенных яркими, намешанными неизвестно из чего красками, что обыкновенно висят у неё на поясе. Джинкс вновь и вновь уничтожает Паудер внутри себя – делает это даже сейчас. Пытается разорвать её на части, избавиться от её влияния, меж тем яростно расцарапывая кожу Экко, – последнего, кто верил в её возвращение, – кусая его губы, отчётливо, но мало удовлетворенно ощущая на языке металлический привкус крови. Его руки, до того безвольно повисшие, судорожно цепляются за почти обнажённые, хрупкие и на вид, и на ощупь плечи; одна ладонь скользит вниз, пока мозолистые пальцы по памяти очерчивают контур выцветающей татуировки, в то время как другая осторожно ложится на такую же тонкую и хрупкую талию. Словно очнувшись, Джинкс зажмуривается: кажется, что теперь ей совершенно не хочется держать глаза открытыми – слишком уж серьёзным был момент происходящего. Открыть глаза значило вновь позволить заглянуть в шиммерную муть, пробраться сквозь неё прямо ей в душу – туда, где, наверное, сам чёрт ногу сломит, запутается и сгинет. Нет, время, услужливо предоставленное Джинкс для рассматривания собственной персоны, окончилось – пришёл момент для иного откровения. Джинкс кусается и царапается: снова и снова играючи сжимает меж зубами чужую нижнюю губу и вырисовывает ногтями полосы на коже Экко – неглубокие, такие, что оставят после себя лишь бледный, жгучий в первые мгновения след. Клеймит – теперь не взглядом, а своими хаотичными, необдуманными, порывистыми действиями. Она целует резко, коротко и неумело, со всей дуростью, кривой, «неправильной» в своей яростности страстью хватается за Экко, как за последнюю надежду, как за соломинку, плывущую по поверхности океана, в коем она – Джинкс – безвозвратно тонула; вцепляется в него зубами, держится обеими руками, ещё сильнее вжимает в стену напором губ и толчком острого, перепачканного пеплом колена, пришедшимся куда-то в середину бедра. Экко поддаётся лишь на толику, лишь совсем немного: позволяет ей касаться, с несоизмеримой наглостью врываться в его личное пространство, позволяет неловко, но отчего-то уверено, без сожалений, без страха углублять этот до одури странный поцелуй. Не то время, не то место – но будет ли у них когда-либо подходящее время и место? Будет ли вообще возможность? Заканчивается всё так же резко, неуловимо, мгновенно, как и началось: Джинкс вздрагивает, с усилием наступая Экко на ногу носком ботинка, и, напоследок с усилием сжав пальцы на его плечах, отстраняется, вырвавшись из и без того не навязчиво обнимающих ее точеную фигурку рук. Сразу становится легче дышать – тот факт, что вместе с тем возникает навязчивое ощущение потери, пустоты, Экко напрочь игнорирует. Глаза Джинкс злобно сверкнули в полумраке – Экко на мгновение показалось, что в переулке стало ещё темнее, нежели прежде, а тишина, повисшая между ними, сгустилась, приобретая угрожающие оттенки. – Бесишь, – сквозь зубы. Джинкс делает шаг назад, нервно прикусывая уже собственную нижнюю губу. Тёмная помада смазалась, и девушка, как будто чувствуя это, неуверенно подтерла её большим пальцем. Безуспешно, впрочем – пигмент так и остался на коже подле губ. Она отступает ещё, не отрывая настороженного взгляда. На нахмуренном лице проступает нечто похожее на испуг... Или недоверие. То, что произошло после, понятно, должно быть, лишь одной Джинкс. Негромкий хлопок, другой, контрольный третий – и в легкие рывком врывается плотный, разноцветный дым. За шумом, вновь наполнившим переулок, ничего не слышно, а за дымовой завесой – ничего не видно. Экко, конечно, старается вглядеться, уловить хоть намёк на исчезающие в тумане длинные голубые косы, бьющие свою обладательницу по пяткам, но ничего, кроме мелькающих перед глазами черных точек, не наблюдает. Что же, это вполне в её стиле. Наворотить дел и сбежать, оставляя после себя несколько валяющихся в неживом оцепенении тел. Ничего нового. Разве что сердце до сих пор бьется до болезненного сдавленно. Пред внутренним взором проплывают мыльные, неясные образы, а в памяти звучит голос – негромкий и хриплый, наполненный тоскливой и глухой безнадежностью. На губах ожогом остаётся напоминание о том, что Джинкс действительно была здесь. Действительно приходила. Действительно целовала... Нижняя губа ныла – навязчиво и горько. Во рту возник неприятный, мерзковатый металлический привкус – кровь. Взгляд остановился на том самом месте, где всего минутой ранее стояло само воплощение хаоса. «Проклятье» – Джинкс. Разрушительный, всепоглощающий сглаз. Экко морщится. Моргает. «Никакое она не проклятье», – эта мысль оформляется в голове легко, так, словно всегда там была. Словно ранее всё существо Экко попросту отвергало её, намеренно разделяя две части единого целого. Отвергало в надежде на то, что когда-нибудь в глазах Джинкс он увидит не её, а Паудер. Прежнюю, наивную в своей простоте, искреннюю Паудер. Неидеальную и «неправильную», в чём-то совершенно безуспешную, но всегда старательную. Паудер добивалась своих целей – Джинкс, определённо, тоже. Паудер нужна была сестра и друзья рядом – Джинкс не нужен никто, кроме неё самой, но это неправда. Странное, искаженное понимание сворачивается на дне сердца. Экко непроизвольно прижимает ладонь к груди, не отрывая взгляда от осколков разбитых стёкол, валяющихся под ногами. Туман, застилавший глаза, постепенно рассеивается – Джинкс исчезла, спрятавшись в нём, так, что ни намека на тонкую, выражено розовую молнию Экко не заметил. Над головой раздается негромкий, заливистый смешок. Экко не шевелится, продолжая рассматривать пустое место. Может, в альтернативной реальности Паудер и осталась собой. Может, там всё действительно могло сложиться так, как он всегда желал. Может, в том мире они оба могли быть счастливы вместе. Может, ему и вправду хотелось бы остаться там насовсем. Хотелось искренне и всей душой... Но он нужен здесь. Рядом с Джинкс, которая старательно разрушает свою прежнюю личность, разбирает её по частям, постепенно теряя все, что было дорого ей прежде. Мать и отца, приёмного отца, сестру, друзей... А Экко останется, не уйдёт. Не станет очередной потерей, очередным ненавистным именем в чужой памяти. Знает – она наблюдает. Джинкс непредсказуема, потому как наблюдает из тени, из-за спины. Наблюдает за всеми, кого когда-либо знала, с унылой безысходностью дожидаясь, пока те её покинут. Оставят её наедине с желанием собственной смерти. Экко не покинет – он уверен. Не покинет, пока дышит сам, пока ему есть, за что бороться; а причина для борьбы будет находиться всегда, пока по близости неизменно оказывается Джинкс, всегда так бесцеремонно выдергивающая зубами чеку из очередной гранаты – грубо, но с её стороны даже это казалось красивым. И он вновь без сожалений посмотрит ей в глаза – теперь пустые и неживые, зажигающиеся изредка, в мгновения боли и злости. Без сомнений и глубоких душевных терзаний протянет руку помощи, запросто, не задумываясь, вытащит из любой ямы, в какую та только свалится, в приступе безумия ища проблем на свою взлохмаченную голову. Останется, даже если они враги – даже если Джинкс, вновь сжав пальцы на горле своего призрачного прежнего «я», будет считать его врагом. Будет рядом, даже если ничего, как прежде, уже никогда не будет.