Чего она ждет?

Огонь волнами обрушивался на раздробленный асфальт. В трещины, хранившие десятки лет кровавой истории Ревашоля, вливалось очищающее пламя, выжигало из них сухую грязь и мелкие травинки, испаряло мутную жижу из растоптанного снега и пролитых сотнями небесных глаз слез, ярким заревом освещало грядущие наперекор всему изменчивые дни. «Le Retour! Le Retour!» — воспевал невидимый многоголосый хор в такт потрескиванию пылающего мазута. «Le Retour!» — вторило ему быстро стучащее сердце Клаасье, пока сигарета тихо тлела в ее продрогших пальцах. Даже отсюда, с далекой крыши, были отчетливо видны яркие огненные буквы, выписанные поверх пролитой на камень крови — Синди постаралась над тем, чтобы вспыхнуло все сразу, и каждая зажженная буква стала для нее нотой гимна о жажде и освобождении. Клаасье не слышала, о чем переговаривались копы, даже фигуры их замечала едва-едва: маленькое черное пятно возвышалось над рыжим не сильнее, чем один муравей возвышался над другим, — но все же она знала. Знала, как звучат их голоса и что черный муравей сказал рыжему, перед тем как бросить в мазут сигаретную искру; знала, как выглядит отпечаток усталости на их лицах и сколько боли в этом крошечном мирке имени одного расследования им пришлось пережить; знала, как пахнет сгорающая кровь и грязь, как коченеет на мартовском ветру бездыханное тело, как яростно кричит на живых озлобленное и оголодавшее воронье. Клаасье знала все это — и все же не могла перестать смотреть. «Возвращение», — беззвучно прошептали ее дрожащие губы. Это было просьбой, это было отчаянной надеждой утопающего в ледяной реке, это было криком потерявшегося в лесу ребенка: возвращение. Я вернусь к тебе, я хочу вернуться к тебе, однажды я смогу… Кто-то подошел к Клаасье со спины и набросил на худые плечи куртку. — Замерзнешь ведь, дура, — сварливо пробормотала Синди. — Да, — Клаасье ответила невпопад и только тогда отвела взгляд от пылающего на крови и мазуте прошлого. — Да, я такая дура. Она нашла в себе силы улыбнуться, мягко, немного наивно, немного отчаянно, или, может быть, просто искренне, как та девочка, еще не решившая спрятаться за именем Клаасье, — и Синди невольно улыбнулась ей в ответ, зараженная чужими эмоциями. Это желание, эта жадность, эта бессловесная мольба — Синди чувствовала занозу глубоко в душе Клаасье, но всей ее, не такой уж внушительной, по правде говоря, эмпатии хватило лишь на то, чтобы чуть-чуть ослабить боль. — Тебе понравилось? — спросила Синди и посмотрела в сторону «Танцев в тряпье». Огонь уже погас, такой же стремительный и недолговечный, как птичья жизнь, но Синди чувствовала глубокое удовлетворение от того, как у нее получилось завершить историю. — Это было красиво, — честно ответила Клаасье, и Синди снова улыбнулась. Улыбка смягчила ее лицо, превратила залегшую в уголках глаз тьму в чистое ночное небо, и Клаасье захотелось щедрой рукой на прощание насыпать туда звезд. — Спасибо тебе, Синди. Упавшие с ее ресниц слезинки быстро затерялись в меховом вороте одолженной куртки, и Клаасье твердо пообещала себе. Однажды…