The Lake

Яркий свет луны едва пробивался через закрытые шторы. В комнате было тихо, слышно было лишь ровное дыхание спящего Рюноске. Его обсидиановые волосы рассыпались по подушке, а лицо, обычно отрешенное и замкнутое, во сне выглядело расслабленным и почти безмятежным. Тихий скрип раздался у двери. Тень, едва различимая в тусклом свете, скользнула в комнату. Человек двигался бесшумно, как призрак, и, остановившись у кровати, посмотрел на спящего. Почувствовав слабый запах трав и алкоголя. Дазай удивленно приподнял брови. Его губы растянулись в легкой, понимающей усмешке. — Оу. Поверить не могу. Лучше бы поучился у Чуи терпения, а не топить горе на дне бутылки. Настолько стресуешь из-за своего же решения? А ведь сам же же это все затеял. Сам же меня пригласил. — шепотом произнес Осаму, словно боясь разбудить спящего, но одновременно наслаждаясь каждым произнесенным словом. Он позволил себе провести пальцами по холодной щеке Акутагавы, словно проверяя, насколько глубоко всё ещё тлеет огонь в этом человеке. Дадзаю всегда нравилось это. Это ощущение власти. Никто не мог подчиниться ему так, как это делал Акутагава, с полной самоотдачей, с болезненной преданностью. Но недавно, когда он случайно увидел своего бывшего подопечного в парке, это спокойствие, это чувство владения дало трещину. Акутагава непринужденно сидел на скамейке с Ацуши, их фигуры были освещены мягким светом солнца, и Акутагава — тот самый холодный, отстраненный Акутагава — улыбался. Слабая, едва заметная улыбка, но она была настоящей. Он смотрел на Ацуши, и в его взгляде было нечто, что вывело Дадзая из себя. Счастье. Это было невыносимо. Вместо того чтобы быть с ним, с тем, кому он принадлежал по праву, Акутагава повелся на наивного и нежного кошака, которого и с помойки-то подобрали только потому, что Акутагаве подходил его Дар для работы в паре. Не такой работы в паре Дазай от них обоих ожидал. — Я видел, как ты на него смотрел. — задумчиво произнес шатен, его пальцы скользнули по щеке младшего парня. — Ты думаешь, он способен подарить тебе свет? Думаешь, он готов ради тебя на всё, как ты был готов ради меня? Ты ошибаешься, Рю. Ацуши слишком слаб, он даже не понимает, что значит быть таким, как ты. Таким, каким я тебя сделал. Его губы скользнули к уху Акутагавы, почти касаясь, его голос стал ещё тише. — Ты хочешь быть с ним, потому что он боится тебя, потому что ты чувствуешь себя сильнее рядом с ним. Чувствуешь, что в любой момент можешь сломать его, как тонкую веточку, но ценишь эту хрупкость и не ломаешь. Ты хочешь быть с ним таким, каким я был с тобой. Пытается переиграть меня? В моей же игре? Еще и заменив актеров? Серьезно, Рю… это так не работает. Он помнил как Акутагава раньше повиновался ему, не задавая вопросов, выполняя каждое поручение, как преданно следовал за ним, даже если это означало гибель. Акутагава был орудием, которым Дазай управлял искусно, но, несмотря на это, Осаму всегда хотелось большего. Он знал, что его власть над Акутагавой не ограничивается приказами. Их связь была глубже, сильнее, чем любая лояльность Мафии. — Ты ведь помнишь, как это было, Рю? — Голос его был мягким, почти ласковым, но за этим тоном скрывалась стальная нить контроля, та самая, что тянулась за Акутагавой с самого момента их встречи. — Помнишь ту поездку в Альпы, когда я позволил тебе сделать всё, что ты так хотел? Ты был готов пожертвовать собой ради меня, без вопросов, без сомнений... Ты и сейчас такой. Словно в ответ на этот шёпот, Акутагава вдруг вздрогнул во сне, его тело инстинктивно двинулось. Шатен прищурился, усмехнувшись, и медленно наклонился, касаясь губами губ Акутагавы, холодных и неподвижных. Он знал, что Акутагава почувствует это, даже во сне. Он всегда чувствовал его прикосновения, и они каждое из них оставляло незаживающие ожоги где-то глубоко внутри, там, где не видят глаза, но душа чувствует наживо. Дазай усмехнулся, его рука вновь прошлась по лицу парня, нежно, но властно, словно утверждая своё право на него. Он наклонился ближе и осторожно коснулся губами его виска, затем щеки, медленно спускаясь к губам. Поцелуй был легким, почти невесомым, но в этом прикосновении была вся его власть, вся его сила. — Я всего лишь скажу слово, — продолжил Дазай, его голос вновь стал едва слышен. — И ты вернешься ко мне. Ты снова подчинишься мне, как это было всегда. Ты ведь хочешь этого, не так ли?.. Ты хочешь меня, Рю… Внезапно раздался тихий стук в двери. — Акутагава. Можно я зайду? Мне нужно поговорить с тобой. Я знаю, ты сказал мне оставаться в своей комнате до утра, я так и собирался, но… Акутагава, я не знаю, что с тобой происходит, но бухать в одиночку до отключки это не вариант. Не думай что я не слышу только потому, что ты включил музыку. Пожалуйста. Я волнуюсь за тебя. Позволь мне зайти. Рю?.. — Заходи, Ацуши-кун, — со смешком произнес старший детектив. Дверь в комнату открылась, впуская еще одного человека вовнутрь. — Дазай-сан? Что... Что ты здесь делаешь? — потрясенно прошептал оборотень. Шатен медленно отстранился от Акутагавы и поднял взгляд на Ацуши. — Пришел увидеться со своим кохаем. Как он того и хотел. Он был так любезен, что даже адрес написал. — Что? Но… нет, подожди. Он не мог. Он не мог пригласить тебя сюда, он хотел поехать вместе… — С тобой? — Понимающе поднял брови шатен.— Как в романтично ты об этом думаешь, Ацуши. Вот только, поправь меня, если я ошибаюсь, по приезду сюда он бросил тебя одного в номере, и сказал что-то вроде «никуда не девайся до завтра», верно? — Дазай-сан. Я не понимаю… — в тихом голосе слышалась растерянность. — Я сегодня не в настроении, Ацуши-кун, поэтому буду краток. Завтра истекает ровно шесть месяцев с того дня, как Акутагава решил убить тебя. Меня сюда он пригласил засвидетельствовать его силу. И твою смерть, конечно же. — Подожди. Я не… не об этом. — Мягко прервал его оборотень. — Я знаю, что он не передумал насчет нашей дуэли. Я знаю. Но… я сейчас говорю не о том, почему ты в этом доме. Я о том, почему ты в его комнате. Прошу, не трогай его без его разрешения, ему потом плохо от этого… — Ты действительно такой наивный, Ацуши, — насмешливо произнес мужчина. — Какая тебе разница, будет ли ему плохо потом, если это “потом” будет уже не с тобой? — Со мной или без меня. Важно, что это “потом” у него вообще будет, — Ацуши покачал головой, его взгляд метался между Дазаем и спящим брюнетом. Осаму рассмеялся, но в этом смехе было больше холода, чем веселья. Он шагнул ближе, пристально разглядывая Ацуши, словно изучая существо, которому не следовало бы даже существовать. — Вот в чём твоя проблема, Ацуши-кун, — вздохнул Дазай. — Ты слишком слаб, слишком мягок. Ты не понимаешь, что Акутагаве нужно, чтобы кто-то держал его в узде. Тебе никогда не хватит силы, чтобы управлять им. Ацуши сжал кулаки, но всё равно не мог позволить себе ответить с той же холодной жестокостью. Его сердце билось слишком быстро, и страх за Акутагаву переплетался с собственной неуверенностью. — Нет. Я не считаю, что Рю нужно держать в узде. Им не нужно управлять... — ответил он, не повышая голоса, — его нужно просто любить. Это нужно ему… каждому человеку это нужно. Даже тебе, Дазай. Дазай хмыкнул. — Миленько. Ты правда думаешь, что он хочет того же?.. Он резко повернулся к Акутагаве и, прежде чем Ацуши успел отреагировать, снова поцеловал его. На этот раз поцелуй был глубже, жестче. Акутагава, медленно просыпаясь, замер, не зная, как реагировать. Он чувствовал губы шатена на своих, но не мог осознать, что это сон или явь. В замешательстве его рука поднялась и, будто автоматически, коснулась лица бывшего ментора. — Рю, — голос Дадзая был мягким, как шелк, но в нём было чувствовался лед. — Я пришел к тебе. Акутагава не сопротивлялся, задержав невесомое прикосновение. В голове было пусто, и даже осознание того, что они не одни, сейчас ничего для него не значило. Он чувствовал себя уязвимым перед тем, кто знал каждую его слабость. Эта часть его действительно была привязана к прошлому, к тем моментам, когда он подчинялся своему ментору без вопросов, без раздумий. Дазай усмехнулся, словно наслаждаясь этим моментом. Он ясно видел, что по-прежнему держит его в своих руках, что, несмотря на все усилия Акутагавы освободиться, брюнет всё ещё замирал от одного прикосновения. — Знаешь, Рю, я сегодня серьезен. Возвращайся. Считай это признанием. Можно даже не убивать Ацуши. Ты уже победил. Ты уже намного лучше него. Глаза Акутагавы расширились от шока. — Понимаю. Внезапно. Для меня также, — признался Дазай, не сводя взгляда с брюнета. — Но я жду от тебя положительного ответа. Как можно скорее, а лучше прямо сейчас. Мы нужны друг другу. Вопрос времени, когда ты решишь признать это так же, как признал я. Дазай мягко отвел ладонь брюнета от своего лица и взял его за руку. Жест был нежный, искренний — совершенно непохоже на его обычное поведение. Ацуши застыл на месте, его сердце будто остановилось. Это зрелище разрушало его. В этот момент земля ушла из-под ног, и ему показалось, что на месте сердца образовалась зияющая пустота, огромная и бездонная. Его взгляд был прикован к Акутагаве — тому, кто, казалось, нуждался в спасении от отчаяния, но сейчас слышал и получал все чего когда-либо желал от Того Самого Человека. Не от Ацуши, который был, как сейчас казалось, просто запасным вариантом от безысходности. — Решайте это между собой, пожалуйста. Дазай-сан, если ты и правда сделаешь Рю счастливым и больше не будешь мучать его, это звучит прекрасно. Рю заслуживает быть счастливым. Ты тоже. — Вымученно улыбнулся оборотень. — Ты действительно странный, Ацу-кун. Желаешь добра тому, кто тебе изменяет на твоих глазах. Это ненормально. — Хмыкнул Дазай, не отрывая взгляда от Акутагавы. Эти слова стали последней каплей. Ацуши не мог больше смотреть на все это. Всё его существо кричало, требуя бежать, уйти отсюда, подальше от этой боли, от этой сцены, которая казалась ему кошмаром. Слёзы набежали на глаза, размазав образы перед ним, и он, не в силах больше выдержать, развернулся и вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Ему казалось, что если он останется ещё хоть на мгновение, эта боль его просто уничтожит. Акутагава отстранился от Дазая с запоздалым осознанием того, что только что произошло. Он вырвал руку, как будто прикосновение бывшего ментора обжигало его кожу. Но, прежде чем он успел что-то сказать, Дазай усмехнулся и посмотрел на него с холодным, почти презрительным выражением. — Ты каким был, таким и остался, Рюноске, — протянул он, скрестив руки на груди. — В любой момент я могу дать тебе всё, что ты хочешь. Или отнять это у тебя. Ты никогда не изменишься. Всё, что у тебя есть, — это то, что я тебе позволил иметь. А что до твоего котеночка… как видишь, его я могу отнять еще проще, чем я тебе его по ошибке дал. Пара нужных слов, и он уже бросает тебя и рыдает, забившись в ближайший угол. Ничтожество. — Что ты наговорил Ацу?.. — выдавил Акутагава. Он чувствовал, как кипит внутри от отвращения к самому себе, от того, что только что произошло. Он знал, что Джинко был ранимым. Он часто плакал, не выдерживая всего того пиздеца, который происходил в его жизни. Но обычно в присутствии Дазая тем, кто первым сдавался и начинал рыдать в ближайшем углу, был как раз Акутагава, а Джинко держался до последнего и приводил брюнета в чувство. То, что произошло сейчас, было чем-то из ряда вон выходящим. Впервые Акутагава смотрел на свою ситуацию со стороны, будто поменявшись местами с Ацуши, и чувствовал, как от отвратности этой сцены его начинает подташнивать. Дадзай, всё ещё усмехаясь, смотрел на него, как на забавную игрушку, которая пытается сопротивляться. — Ничего особенного. — Например? — процедил Акутагава, бросая злобный взгляд на бывшего ментора. — Ты правда хочешь сейчас поговорить о своем Джинко? Не хочешь поговорить о нас? — Больше нет никаких «нас», Дазай-сан, — сердце Акутагавы замерло, когда он произносил эти слова. — Ничего ведь не поменялось. Ты пришел не для того чтобы признать меня. Ты издеваешься надо мной, как всегда, просто… на этот раз решил действовать через этого тупого кошака. — Ммм, ну знаешь, Рюноске… Каким-то образом тупой кошак стал твоим слабым местом. А у такого… совершенного… красивого… смертоносного оружия как ты, мой дорогой Рю… слабых мест быть не должно. — Я больше не хочу быть твоим оружием, — тихо ответил Акутагава, чувствуя, как от этих слов его выворачивает наизнанку. Как будто каждое произнесенное слово сдирает с него куски плоти, заставляя истекать кровью перед тем, кого он обожествлял и ненавидел больше всего на свете. — Ого как заговорил, Рюноске, — откровенно засмеялся Дадзай. — С каких это пор? Ты жизнь положил, чтобы им стать. И сейчас, когда осталось всего ничего, ты даешь заднюю? Не разочаровывай меня. Ты можешь говорить что угодно. Но я знаю тебя лучше, чем ты сам. И знаешь что? В глубине души ты хочешь быть Моим оружием. Шатен встал с кровати, сделал несколько шагов назад, оглядывая дрожащего парня с ленивой насмешкой. — Ты не хочешь свободы. Ты хочешь Меня, даже спустя столько лет. — Дазай взглянул Акутагаве в глаза — пронзительно, игриво. — Уже сегодня ты убьешь Ацуши ради меня. Я ни на секунду не сомневаюсь в твоей победе. Ты хочешь сделать это сейчас или хочешь дождаться рассвета? Как ты этого хочешь? Элегантно перережешь горло, или грубо разорвешь на части? Сделаешь это возле озера, чтобы быстро избавиться от тела, или прямо здесь, где я трахну тебя на этой кровати, пока он будет истекать кровью на полу?.. Заставишь его смотреть на нас, смотреть как ты кончаешь с моим именем на устах, пока его взгляд медленно угасает? Ты ведь сам позвал меня именно за этим. — Убирайся! — Акутагава, не выдержав, выкрикнул эти слова, а затем резко поднялся с кровати, прижавшись к стене. Рашемон ощетинилась острыми лентами, пытаясь защитить владельца от того, что происходило. — Увидимся очень скоро, мой дорогой Рюноске. Мне и правда любопытно, какой выбор ты сделаешь. Дазай вышел из комнаты, плавно прикрыв за собой двери. Когда его неспешные шаги затихли, и тяжелая входная дверь в дом жалобно скрипнула, выпуская ночного гостя, Акутагава на мгновение остался в полном одиночестве. Он тяжело дышал, его руки дрожали от смеси ярости, страха и отвращения. Он и раньше представлял себе все то, о чем говорил Дазай. Представлял, как прикончит ненавистного, раздражающего Джинко и получит за его бездыханный труп то, чего хотел больше всего: признание, принятие, уважение. Любовь. Любовь… За последние пару месяцев это слово приобрело совершенно другой смысл. Не раздумывая больше ни секунды, Акутагава наспех накинул чёрный хаори поверх кимоно и, едва дыша от напряжения, поспешно вышел из комнаты.

***

Лунный свет стекал на поверхность озера, как серебряная ртуть, окутывая всё вокруг призрачным светом. Белоснежные нимфеи медленно покачивались на воде, будто они были не цветами, а чем-то живым, дышащим в такт ночи. Тишина была настолько густой, что казалась почти осязаемой. Холод проникал под кожу, просачивался в кости. Ацуши стоял на берегу, его кимоно едва защищало от пронизывающего ветра. Он ощущал, как замерзают пальцы, как воздух наполняет лёгкие ледяными иглами. Идеально круглая, сверкающая луна висела над озером, как всевидящее око. Сколько раз он уже смотрел на неё, когда его мысли были полны сомнений? Каждую ночь, когда он смотрел на небо сквозь маленькое, закрытое решетками окошко в подвале приюта. Каждую ночь, которую он проводил в одиночестве, считая дни до встречи со своим парнем, никогда не зная, не закончится ли очередное свидание для него на больничной койке, ведь в последнее время своенравный брюнет часто кидался из одной крайности в другую. Луна всегда была там, немая свидетельница его боли. Мысли метались, сменяя друг друга с бешеной скоростью, одна хуже другой. Он видел перед глазами ту сцену — как Акутагава поцеловал Дазая, с безмолвным изумлением принимая это внезапное проявление чувств. Это разрывало его на части. Страх, обида, чувство предательства заполняли его сознание, но за этим всем скрывалось нечто более разрушительное — чувство безысходности. Ацуши стоял на холодном песке, его фигура, окутанная в белоснежное кимоно, сливалась с лунным светом, делая его похожим на призрака. Он выглядел так, словно был готов исчезнуть в эту тихую ночь, раствориться в тумане, как дух, оставивший этот мир. Ацуши всегда был на грани между реальностью и чем-то потусторонним, но в такие моменты перешагнуть эту черту казалось намного проще обычного. Ацуши никогда не мог понять, почему Акутагава вообще с ним встречался. Почему оставался рядом последние два месяца, намеренно не брал трубку, когда бывший ментор звонил ему на личный мобильный. Хватал Ацуши за руку и поспешно утаскивал прочь каждый раз, когда они натыкались на Дазая в парке или после многочисленных входов в убежища Портовой мафии. И после этого всегда таскал блондина по городу допоздна, а на ночь оставлял у себя дома. Обычно немногословный, в такие дни Акутагава разговаривал с Ацуши намного больше обычного, явно пытаясь отвлечься от мыслей об одном особенном человеке. Ацуши видел, что Акутагава не вытягивает. С его чутким тигриным слухом, он сквозь сон слышал как Акутагава под утро читает все присланные Дазаем сообщения и пишет в ответ, едва слышно матерясь и проклиная бывшего ментора на чем свет стоит. Иногда он уходил среди ночи куда-то на пару часов, один, и, когда он возвращался, на нем лица не было. Брюнет шел на кухню, всаживал залпом все, что горит, и засыпал прямо за столом. Иногда на полу. Но никогда не рядом с Ацуши. Ни в одну из таких ночей. В такие моменты Ацуши сгребал свою постель в охапку, шел на кухню и осторожно мостился рядом, накрывая одеялом из обоих. Приобнимал его, осторожно облокачивая голову брюнета на свое плечо. Акутагава никогда не просыпался в холоде и одиночестве, ни в одну из таких ночей. Иногда брюнет звонил Дазаю первым, пытаясь начать разговор серьезно, но уже через пару минут скатывался до оскорблений и бессильной злобы, которая пропитывала каждое его слово. Разговор обычно заканчивался тем, что Акутагава бросал телефон куда-то в угол комнаты и, оседая на пол, начинал безмолвно плакать, закрывая лицо дрожащими пальцами. В такие моменты Ацуши не выдерживал и тихонько, осторожно подходил к нему, прикасаясь к плечам брюнета и ласково зовя его по имени. Эти мягкие прикосновения и легкая улыбка приводили Акутагаву в чувство, напоминали что теперь в этом безумном круговороте боли есть еще один человек, который раз за разом пытается его вытащить. Акутагава никогда не улыбался в ответ. Он хватал Ацуши за руки и прижимал ближе к себе, как будто Ацуши был пластырем, которым можно залепить дыру в сердце. В каком-то смысле так оно и было. Спустя минут десять брюнет обычно засыпал, вымотанный бессонной ночью и нервотрепкой, и Ацуши тихонько укладывал его на кровать. Сам же всегда ложился рядом, зная, что как только он отойдет, Рюноске сразу же просыпался, уставший и злой как черт. И все же было очевидно, что с каждым разом даже эти попытки облегчить боль со стороны оборотня воспринимаются все тяжелее. В последний раз, после очередного напряженного разговора с Дазаем, Акутагава не оборвал разговор первым, а вымученно дослушал до конца и, пожелав спокойной ночи, с отсуствующим, стеклянным взглядом облокотился о стену. Когда Ацуши тихонько подошел к нему и осторожно положил ладони на его талию, Акутагава выскользнул из его рук, и с явным отвращением на лице сказал, что ему нужно подышать свежим воздухом. В то утро он ушел, не оглядываясь, оставив оборотня одного в квартире, и не вернулся ни в тот день, ни на следующий. Ацуши, глотая слезы, ушел к себе. Прошла целая неделя, прежде чем Акутагава позвонил ему и, как будто ничего не произошло, заявил что ждет оборотня в семь вечера на вокзале, так как они вместе едут в горы. Это был не единственный случай. Ацуши замечал, что чем дольше они были вместе, тем более остро Акутагава реагировал на каждое ласковое прикосновение. Если вначале их отношений Рюноске заметно тянулся к этой, непривычной для него, нежности, то сейчас казалось, будто ему противно даже находится рядом. Явно пересиливая себя, он терпел несколько секунд, затем достаточно грубо отстранялся и стремился уйти или наоборот, выпереть Ацуши из комнаты, квартиры, каких-то задворок — в общем, откуда угодно, лишь бы не делить с ним одно пространство. На многочисленные вопросы, что он чувствует и может ли Ацу сделать для него что-то хорошее, Акутагава чаще всего просто уходил в игнор. Только один раз, по пути сюда, когда они утром подъезжали к нужной станции, случилось иначе. Они прибывали рано, около пяти утра. Блондин проснулся первым, и, растрепанный, в одних трусиках и свободной белой рубашке, осторожно слез с верхней полки. Заметив, что его парень еще не проснулся, Ацуши сел на край его места и ласково погладил по волосам. «Рю. Рю, пора вставаааать.» Брюнет неохотно открыл глаза. «Доброе утро, солнышко. Мы прибываем через двадцать пять минут. Хочешь чего-нибудь? Я сейчас могу сходить к проводнику, взять чай или кофе. И кучу сахара. Так будет легче проснуться.» — улыбнулся оборотень, позволяя себе наклониться ближе, черкнув шелковистой прядью по лицу мафиози. Как оказалось, зря. Рюноске неожиданно схватил блондина демоническими черными лентами и буквально впечатал в сидение, зажав между полкой и стеной купе. Теплые руки скользнули под рубашку, а губы подарили долгий, глубокий поцелуй. Ацуши чувствовал, как каменно-твердый стояк упирается ему в живот, как Акутагава едва слышно постанывает, сминая пальцами бедра блондина и глотая воздух в перерывах между поцелуями. Затем, поджав губы и отстранившись с явным усилием, Акутагава поменялся в лице и влепил оборотню пощечину наотмашь. «Ты совершенно непохож на Дазай-сана, — выдал брюнет, со злостью глядя на ошарашенного Ацуши, — Я хочу убить тебя уже за то, что ты — не он.» «Рю… — потрясенно охнул оборотень, на автомате прижимая ладонь к щеке. Его глаза наполнились слезами. — Мне больно. Пожалуйста… не делай так в следующий раз». «Следующего раза не будет, — глухо ответил Акутагава. — Я убью тебя завтра. А теперь выметайся. Сейчас же.» «Завтра» настало несколько минут назад. Ацуши знал, что сейчас едва перевалило за полночь. Знал и то, что Акутагаве, несмотря на его громкие заявления и дьявольское упрямство, будет нелегко исполнить свое обещание. Даже с учетом того, что Ацуши заранее для себя решил, что не будет сопротивляться. Признаваясь самому себе, он уже, считай, уже умер — в тот самый момент, когда впервые подарил поцелуй этому черноволосому психу. Идея о том, чтобы просто уйти в лес, исчезнуть там, казалась ему утешительной. Часть его хотела этого, желала сбежать в эту ночь, утонуть в лесу и стать частью тишины. Больше не быть человеком, не чувствовать боли, страха, не быть лишним.

***

Ацуши ясно помнил тот вечер, когда они начали встречаться. После очередной ссоры между Акутагавой и Дазаем, которую он случайно наблюдал издалека, в душе Ацуши разгорелось странное ощущение. С каждым словом, которое произносил Дазай, он всё больше ощущал себя на стороне Акутагавы. Его злость, боль и отчаяние были слишком очевидны. Дазай продолжал говорить с той самой беззаботной иронией, которая обычно только больше подливает масла в огонь, и Ацуши, несмотря на своё уважение к старшему детективу, чувствовал отвращение к тому, что происходило. Это был совершенно не тот разговор, который можно было бы услышать при их «случайных» встречах в окружении Агенства или кого-то из Мафии. Не было пафоса, дурацких шуток и невинных притязаний на признание. Всего за несколько минут Ацуши успел узнать, что Дазай три раза ломал брюнету руки за неточное выполнение его указаний, что угрожал заставить его изнасиловать Гин, если Акутагава еще раз зайдет в Агентство без разрешения, и что брюнету стоит почаще посещать публичный дом, если он надеется удовлетворить своего бывшего ментора в постели. Ацуши слушал это с ощущением, будто он сходит с ума. Когда Акутагава развернулся и ушёл, не выдержав этого словесного поединка, Ацуши, движимый внутренним порывом, последовал за ним. Он не мог позволить брюнету остаться одному в таком состоянии. Не после всего, что он только что услышал. Он нашёл его сидящим на скамейке в парке, недалеко от Агентства. Акутагава опустил голову, его плечи были напряжены, и он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Его чуть заметно потрясывало от нервов. Ацуши не хотел нарушать его одиночество, но не мог не подойти — тем более что мафиози, несмотря на разбитое состояние, почти сразу же почувствовал направленный на него сочувствующий взгляд и вскинулся, зло поджав губы. Оборотень осторожно подошёл ближе и поздоровался: — Привет, Акутагава, — его голос был тихим, но решительным. — Я только что видел, как вы с Дазаем… — Он на секунду замялся, подбирая слова, — разминулись. Похоже, вы поссорились. Акутагава поднял голову, и в его взгляде был смешанные эмоции — ярость, недоумение, раздражение — словно он не мог понять, зачем Ацуши вообще здесь и почему пытается с ним говорить. — Как ты? — продолжил блондин. Он медленно опустился на колени перед ним, не приближаясь слишком близко, чтобы не создавать лишнего дискомфорта, но и не позволяя Акутагаве уйти от разговора. Тишина висела в воздухе, но Ацуши чувствовал, что ему нужно продолжать. Он улыбнулся, стараясь сделать разговор более лёгким, и предложил: — Слушай, я вижу, что вечер у тебя начался не лучшим образом… но я подумал, что было бы здорово это исправить. Как насчёт того, чтобы погулять? — Он коротко взглянул на ближайшие цветы и продолжил. — Сейчас цветут хризантемы, и их можно увидеть только в это время года. А еще мы можем попробовать фестивальный чай с хризантемами. Скоро у нас начнётся плотный график миссий, и пока освободимся, вся эта красота закончится. Было бы жаль пропустить… — Ты действительно странный, Джинко, — резко оборвал его мафиози, скривив губы с презрением. — Я не понимаю тебя. Хочешь добра тому, кто убьет тебя. Это… ненормально. — Ты прав. Возможно, это ненормально, но это не меняет того, что я хочу тебя порадовать. Такое тоже бывает. Мне нравится… делать людей счастливыми, когда я вижу, что они страдают. Что до того, что ты убьешь меня. Это... мне кажется, это было очевидно. Когда ты сказал мне об этом, это не звучало как соперничество или как способ выяснить, кто из нас двоих действительно лучше в реальной битве. Это звучало, как… приговор для меня, за то что вроде как отнимаю у тебя то, что должно было быть твоим по праву. Признание Дазая, да?.. Ацуши устало вздохнул. На мгновение он позволил себе стереть с губ свою обычную улыбку. Его глаза, утратив золотой оттенок, стали полностью темными, фиалковыми. — Я ведь… говорил, что ты уже далеко впереди меня. Ты намного сильнее. Жестче. У тебя намного больше опыта. Это уже не будет так, как на корабле с Кьекой. Тогда мне удалось победить только потому, что ты сражался спустя рукава. В настоящей битве с тобой я умру, даже если приложу все свои силы. Но для меня это не повод… ненавидеть тебя или желать тебе боли. Я хочу… желать тебе чего-то хорошего. Например хорошего, спокойного вечера. Воспоминаний о цветочном фестивале. Вкусном чае. Чего угодно, что тебя сейчас порадует. — Зачем тебе это? Хочешь «поступать правильно»? — поддразнил его Акутагава. — Хм. Затем, что я не вижу смысла причинять боль в этом мире. Ее и так через край. Я не хочу, чтобы кто-то помнил меня так, как я помню Наставника… или как ты помнишь Дазая. Зачем вообще жить, если я не могу сделать чей-то день хоть немного лучше? — Не припоминаю, чтобы просил тебя сделать мой день лучше, придурок. — Огрызнулся брюнет. — Ты не просил о многом, что с тобой случилось. - Слегка улыбнулся Ацуши, проигнорировав колкость. С некоторым усилием вернув свою прежний, более легкий настрой, Ацуши сделал осторожный жест, касаясь руки брюнета, инстинктивно пытаясь утешить его. Когда их пальцы соприкоснулись, Ацуши осознал, что делает, и тут же попытался отдёрнуть руку, зная, что раньше Акутагава не позволял к себе прикасаться вне битвы. Но слишком поздно. Акутагава вдруг резко засмеялся. Этот смех был не радостным, как если бы его это всё смешило до истерики. — Если у тебя настолько крыша поехала, что хочешь ко мне прикоснуться… — произнёс он с язвительной усмешкой, резко наклонившись вперёд. — Засчитаю это как предложение. Прежде чем Ацуши успел ответить или отступить, Акутагава схватил его за ворот рубашки, притянул к себе и поцеловал. Это был не нежный поцелуй — он был резким, агрессивным. Его зубы впивались в губы Ацуши, словно Акутагава выплёскивал на него всю свою злобу и горечь. Ацуши не отстранился. Несмотря на боль, он не попытался вырваться. Он просто поднял руку и коснулся своих губ, ощущая солоноватый вкус крови. Его лицо выражало тихое страдание, но не жалобу. Он смотрел в сторону, вниз, избегая взгляда Акутагавы, затем поднял голову и взглянул в холодные, серые глаза. — Позволь мне… — тихо произнес он, подаваясь вперед. Ацуши медленно притянул Акутагаву ближе, едва касаясь. Поцелуй был лёгким, теплым - как сладкое облачко. Ацуши осторожно касался язычком, будто пробовал растопить и слизать холодное, ледяное мороженое. Совершенно непохоже на развязные и властные поцелуи, которые Рюноске чувствовал раньше, от Того Самого Человека. Акутагава слегка неохотно разомкнул губы, позволяя Ацуши взять инициативу на себя, чувствуя насколько нежно тот к нему прикасается. Для него это было что-то совершенно новое… и он бы соврал, если бы сказал, что ему не понравилось. После этого Ацуши аккуратно взял его за руку. — Пойдём, — предложил он. — Погуляем немного. Это будет лучше, чем сидеть здесь одному. Они медленно пошли по парку, и хотя между ними не было слов, тишина казалась уютной. Ацуши чувствовал, что сделал правильный выбор, оставшись рядом с ним. Он вел брюнета за руку, держа его по краю дорожки; поближе к цветущим кустам и подальше от снующих мимо людей. Увидев по пути заветный чай, он с улыбкой попросил парня подождать, ласково приобняв за плечи, и через пару минут вернулся с сияющими золотыми глазами, теплым чаем и корзинкой разных цветочных сувениров. — Акутагава, это все тебе, — радостно заявил блондин, вручая ему плетеную корзиночку, украшенную бантами и живыми растениями. — дома разберешь. Классно, правда? Столько всего красивого! Акутагава неопределенно хмыкнул, не понимая откуда столько восторга, и без интереса зацепил корзинку лентами Рашемон. Зато чай взял в одну руку, позволяя Ацуши и дальше вести себя по парку. Ацу расценивал это как одну из самых важных побед в своей жизни, наравне со спасением Йокогамы. Когда они уже подходили к выходу, он тихо произнес, полуобернувшись на Акутагаву: — В следующий раз… не кусай меня так сильно, ладно? Эти слова прозвучали так легко, что Акутагава не сразу понял, как на них реагировать. Он остановился на миг, его лицо выражало растерянность — широко распахнутые серебряные глаза, полуоткрытые губы. Он не ожидал, что Ацуши воспримет всё это так спокойно. Что будет такой-то «следующий раз», непохожий на все, что случалось с брюнетом раньше. — Этого я обещать не буду, — с некоторой досадой процедил мафиози, осторожно разрывая прикосновение рук. — До завтра, Джинко. — До завтра, — расцвел в улыбке Ацу. Он чувствовал себя счастливым.

***

Шаги. Он услышал их прежде, чем увидел того, кто приближался. Ацуши резко обернулся, его сердце забилось сильнее, когда он увидел Акутагаву. Чёрное кимоно сливалось с тенью ночи, угольно-чёрные волосы падали на его мрачное, бледное лицо. Ленты Рашомон дрожали в воздухе, пульсируя, как будто реагируя на его состояние, на его разрушительные эмоции. Ацуши почувствовал, как страх захлестнул с новой силой. Он не хотел сейчас видеть Акутагаву. Не хотел слышать его. Всё, чего он сейчас желал, — это исчезнуть, раствориться в холодной тишине ночи. Ему стоило огромного труда, чтобы оставаться на месте, а не сорваться и в панике сбежать от приближающегося мафиози. Чем ближе подходил Акутагава, тем сильнее становилось ощущение, что всё рушится. Даже на таком расстоянии оборотень отчетливо почувствовал тяжелый, металлический запах свежей крови, что смешивался с утонченным, дурманящим запахом самого брюнета. — Джинко... — сквозь зубы процедил Рюноске. В его тоне сквозила ненависть, такая же, как в первые месяцы их знакомства. «За что опять?..», беспомощно подумал Ацуши, непроизвольно отступая назад. Его темные, бликующие в темноте, фиалковые глаза опять против воли наполнились слезами. Акутагава знал его уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что означает этот цвет его глаз. — Не подходи, пожалуйста, — отчаяние сквозило в тихом голосе блондина. — Я не хочу тебя сейчас видеть. Дай мне хотя бы час, и мы сразимся, как ты того хочешь… или чего ты вообще от меня сейчас хочешь, но… пожалуйста. Сейчас я хочу побыть один. Взгляд Акутагавы еще больше потемнел, его лицо исказилось от гнева, а ленты Рашомон дрогнули, наполняя воздух низким гулом активируемой Способности. По черной ткани пробежали алые энергетические волны. Ацуши отвёл взгляд, чувствуя, как слова рвутся из него, наполняя тоской и страхом. — Я чувствую себя лишним, Акутагава. — Его голос снова дрожал, но в этот раз от боли, а не только от холода. — Где ты на самом деле хочешь быть? Здесь, со мной… или там, где он ждёт тебя? — Тупой кошак. Ты ни черта не понимаешь! — голос Акутагавы сочился ядом. — Ты думаешь, что мне нравилось зависеть от него?! Думаешь, что мне легко бороться с этим?! Я ненавижу все, что между нами было! — Ленты Рашомон трепетали всё сильнее, отражая внутреннюю бурю в его душе. — Каждый день я просыпался, не зная, доживу ли до следующего, и зависело это только от него! Дазай решал, буду ли я жить или умру. Будет ли Гин жить или умрет. И ты думаешь, что я хочу туда вернуться?! Ацуши отступил ещё на шаг назад. Страх сковывал его тело, и паника начала захлёстывать его с головой. Он почувствовал, как его Способность проснулась, готовая защитить, и на мгновение лазурное сияние обволокло его тело. Ацуши, мысленно чертыхнувшись, тут подавил её, боясь, что это только разозлит Акутагаву ещё больше. Но было поздно. Ленты Рашомон метнулись вперёд, обвивая его шею и запястья с такой силой, что он вскрикнул от боли. Они резко дёрнули его вниз, заставив рухнуть на колени на изумрудный мох, стелющийся у озера. — Так зачем тебе его признание, если ты его так ненавидишь?! — сорвался Ацуши, инстинктивно рванувшись из плена угольно-черных лент. — Не твое дело! И не смей сопротивляться! — прорычал Акутагава, его голос дрожал от ярости. Ленты сжались ещё сильнее, будто хотели сломать Ацуши. — Ты что, издеваешься надо мной?! Ты трусливая скотина! Ты сбежал! — его голос сорвался на крик, полный ярости и боли. — Оставил меня с ним! Ты знаешь, Кто он для меня! Ты знаешь, как мне с Ним сложно! Но ты... Ты бросил меня одного, Ацуши! Блондин попытался подняться, его дыхание было сбивчивым, паника накатывала волнами. — Отпусти… я не… могу… дышать… — Ацуши попытался вырваться, чувствуя, что сейчас начнет терять сознание от нехватки воздуха. Но вместо того чтобы ослабить хватку, Акутагава только усилил её. Ленты стянулись ещё сильнее, не позволяя блондину пошевелиться. — НЕТ! Не отпущу! — кричал Акутагава, его голос дрожал от ярости и отчаяния. — Никогда! Ни к кому! Думаешь, можешь творить, что в голову взбредет? Остаешься рядом, пока я веду себя хорошо, и уебываешь в закат, как только со мной становится сложно? Черта с два, Ацуши. Поздно. Ты хотел быть со мной? Ты будешь. — Ленты Рашомон подтащили Ацуши ближе. — Ты говорил, что принимаешь меня? Ты примешь. ВСЕГО меня. Ацуши замер от ужаса, его сердце стучало так быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Акутагава неспешно подошел к оборотню, приковав того к земле лентами, и потянул на себя, насильно целуя — грубо, со злобой. Как в их первый раз. Холодные руки брюнета скользнули по шее Ацу, слегка придушивая. Ленты Рашемон слегка ослабли на шее, но взамен скользнули ниже, крепко переплетаясь вокруг груди и талии и взволнованно снуя вокруг. — Ты должен остаться со мной, Ацу. — продолжил Акутагава, его голос стал тише, но не менее настойчивым. Он склонился ещё ближе, и его прикосновения стали более требовательными. — Ты должен быть здесь, ближе ко мне... Интонация брюнета была странной. То, как он только что произнес имя блондина, прозвучало как мольба и проклятие одновременно. Ацуши чувствовал примерно то же самое. Он готов был бы умолять Акутагаву остановиться, если бы думал, что это хоть как-то сработает. Обычно мольба только на словах, не подкрепленная силой, для Акутагавы была пустым звуком. У Ацуши всегда было ощущение, что брюнет, при всей его утонченности в своих переживаниях, весь остальной мир за людей не считал, если те не могут ранить его так же, как он может ранить их. Он видел, как брюнет буквально захлёбывается в собственных эмоциях, и осознавал, что тот не может сейчас остановиться. После того, как Дазай за считанные минуты почти сломил его волю, Акутагава непроизвольно пытался восстановить чувство контроля над своей жизнью, отыгрываясь на испуганном и податливом блондине. — Когда я понял, что тебя нет дома… — Акутагава говорил почти шёпотом, в его голосе отчетливо слышалась паника. — На какую-то секунду я подумал, что… Дазай убил тебя, когда вышел вслед за тобой из дому. И что уже поздно… я ничего могу сделать… не могу вернуть тебя, потому что он забрал тебя навсегда. Он злился из-за того что я… хочу тебя. Он всегда отбирал то, чего я хочу, чтобы у меня не было ничего более ценного, чем он. Если бы он забрал и тебя… Это было страшнее всего, что Дазай когда-либо делал со мной. Страшнее, чем когда он стрелял в меня. Хуже, чем когда он бросил меня и Мафию. Никогда больше не исчезай так, Ацуши. Не смей. Я обещаю, что сам убью тебя, если ты меня бросишь. Ты знаешь… я держу свои обещания. «Ты говорил то же самое Дазаю… Вот только на него у тебя рука так и не поднялась. Больше четырех лет ты все плюешся ядом и грозишся убить его, а потом бежишь к нему по первому зову. Ты… вообще сам себя понимаешь?» Обида накатывала на сердце Ацуши ядовитыми волнами. Несправедливо… Что он такого сделал? Дал своему парню свободу? Не стал скандалить и вылазить в чужие, намного более прочные и давние отношения, которые Акутагава так и не смог закончить, попутно начиная новые? А теперь еще нужно как-то выдержать всю эту злобу… Собрав все свои силы, Ацуши подался навстречу брюнету. Он сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с дрожью в теле, и обнял Акутагаву, мягко обхватывая напряженное тело парня. «Успокойся, Ацуши. Я выдержу. Я все выдержу. Он делает мне больно только потому, что ему сейчас больно самому. Он успокоится, если я успокоюсь. Я должен его успокоить, то что Дазай с ним только что сделал это действительно было для него слишком.» — Я здесь для тебя, — тихий голос Ацуши прозвучал более отстраненно, чем ему самому хотелось бы. — и я не ухожу. Ты можешь быть настолько близко, насколько хочешь. Я остаюсь с тобой. Эти слова были не только для Акутагавы. Ацуши чувствовал, как в объятиях его собственный страх немного утихал. Он знал, что это нужно им обоим. — Прости, — Ацуши легонько притянул к губам руку Акутагавы и ласково, успокаивающе поцеловал его бледную, точеную кисть, — я знаю, что не вправе вмешиваться в вашу историю. Я просто… надеялся сделать тебя счастливым. Хотя бы в то время, что у нас оставалось. Но, когда я увидел как ты целуешь его… это напомнило мне, что нет никакого смысла в том, что я остаюсь рядом с тобой. Тебе не нужно ничего из того, что я в состоянии дать тебе. Ты всегда хотел только одного человека. Знаешь… это даже мило. Верность это прекрасное качество, Рю. — Мне не нравится, в каком контексте ты говоришь об этом, — прошептал Акутагава, слегка впиваясь острыми зубками в шею блондина. — Думаешь, ты так хорошо знаешь, чего и кого я хочу? За пару месяцев встреч и пару раз совместной работы? Самонадеянный кошак. Акутагава был явно не в себе. Его дыхание становилось все более рваным, сердце колотилось так сильно, что оборотень чувствовал это, едва касаясь его груди через шелковую ткань кимоно. Поцелуи, изначально больше похожие на укусы, становились более долгими и влажными. — Акутагава. Пожалуйста… — Ацуши протестующе уперся руками в грудь брюнета. — Хорошо что мы поговорили. Но сейчас… сейчас уже время. Не тяни. Я буду здесь для тебя, до своего последнего вздоха. Пожалуйста, сделай это быстро. Я не буду сопротивляться. Не хочу ранить тебя. Не хочу делать тебе больно. Но я не знаю, насколько еще меня хватит. Мне страшно, как любому другому человеку. Пожалуйста… Акутагава непонимающе глянул на него. — Ты о чем вообще?.. — Шесть месяцев, Акутагава. Сегодня. — Печально глянул на него оборотень. — Ты ведь привез меня сюда, чтобы убить. И Дазая за тем же позвал, чтобы он увидел твою победу в дуэли и признал тебя. Это конец для нас с тобой. И возможность начать все сначала… для вас с Дазаем. Как он и говорил. Я… буду очень скучать по тебе на той стороне, Рю. — голос Ацуши дрогнул. По щекам медленно покатились слезы. — Я люблю тебя. Я понимаю что ты любишь другого… того самого человека. Но я хочу чтобы ты знал. Ты замечательный. Чувствительный, глубокий, достойный. Я вижу тебя таким. Даже сейчас. Я люблю тебя. — Ты… любишь?.. — со странной интонацией переспросил Акутагава. — Да, Рю. Я люблю тебя. И я не откажусь от боя, потому что понимаю, что это для тебя важно. Что ты не можешь жить по-другому. Если моя смерть и правда сделает тебя счастливым… Если это единственное, что я могу для тебя сделать, чтобы ты был счастлив, чтобы тебя не мучало то, что ты чувствуешь… я не против. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь этого больше всех, кого я знаю. — Ты вообще понимаешь, что несешь?.. “Хочу умереть, чтобы сделать тебя счастливым?” В тебе говорит не доброта, Ацуши. Не любовь. Не желание сделать меня счастливым. В тебе говорит страх того, что тебя не любят… взаимно. Ты правда считаешь меня монстром, неспособным чувствовать к тебе что-то большее чем ненависть?.. — Тихий голос Рюноске сошел на срывающийся, почти отчаянный шепот. — Нет. Нет, Рю, я совсем не так от тебе думаю. — Блондин опустил взгляд. — Лжец. — Выдохнул Акутагава. — Ты боишься меня до смерти, разве нет?.. — А тебя это удивляет? Ты неплохо над этим поработал, знаешь ли, — невесело хохотнул Ацуши. — Ты очень хорош в таких вещах. — Хм. Возможно, я хорош во многих вещах, о которых ты понятия не имеешь, Джинко. На мгновение взгляд Акутагавы смягчился. Он медленно провел ладонью по щеке Ацуши, задержал прикосновение на обнаженной шее. И так же неожиданно, как раньше в поезде, наотмашь врезал по лицу и тут же обнял. Ацуши замер, не зная, как реагировать. — Ты тупой… трусливый… кошак… как ты смеешь говорить, что умрешь? Что оставишь меня одного… Я не отпущу тебя. Ацу…. Ацуууу, пожалуйста… — Брюнет осыпал шею Ацуши поцелуями, всё более и более откровенными. — Ты мне нужен. Живой. Мне нужно… слышать, что ты меня любишь…. Чувствовать, как ты держишь меня за руку, когда мне больно. Обнимаешь меня. Принимаешь меня… всего меня… Акутагава провел рукой по бедрам Ацуши, сминая белоснежную ткань кимоно и задирая подол. Он нетерпеливо застонал, рывком приподнял Ацу и посадил к себе на колени. Обычно прохладный, как каменное изваяние, сейчас брюнет был настолько теплым, что замерзший оборотень невольно прижимался к нему, согреваясь. — Ацу... Ацу, пожалуйста... Пожалуйста, не умирай. Обещай, что не умрешь. Я не могу тебя потерять. Черт. Я не могу... потерять... тебя... Брюнет притянул Ацуши для поцелуя, попутно распуская пояс своего кимоно. — Ацу… пожалуйста… Я хочу почувствовать тебя ближе. Акутагава смотрел на блондина затуманенным взглядом, нежно проводя рукой по его щеке. Его серые глаза сейчас были светлыми, чистыми, словно отблеск лунного света на водной глади. Ацуши чувствовал как брюнет касается его все ниже, требовательно проводит теплыми руками по его бедрам, прижимает к себе так, что его стояк ощущается сквозь одежду. Оборотень легонько коснулся губами шеи своего парня, затем, легонько очертя поцелуями грудь, плавно опустился ниже. Прикосновение его теплого язычка ощущалось так нежно и чувственно, что с губ брюнета невольно сорвался приглушенный, почти жалобный, стон. Обычно холодный и сдержанный, в этот момент он позволил себе отдаться ощущениям полностью, отзываясь на ласковые прикосновения Ацуши. Блондин прикасался к нему бережно, целовал, поглаживал. Под этими прикосновениями Рюноске чувствовал себя непривычно… хрупким. Так, словно он создан из тонкого хрусталя, и к нему нельзя прикасаться иначе, как к сокровищу. — Ацу… Боже, Ацу, ты такой хорошенький. — протяжно простонал Рюноске. Акутагава закрыл глаза, чувственно прикусил нижнюю губу. Его дыхание было рваным, поверхностным. На длинных угольно-черных ресницах блестели слезы. Пальцы Рюноске вплелись в серебристые волосы оборотня, притягивая ещё ближе к себе. В тот момент, когда Ацуши почувствовал, что член под его нежным язычком почти готов излиться, Акутагава вдруг схватил блондина за запястия и с тихим стоном отстранил его от себя. — Ацу…нет… ты примешь меня полностью. Иди ко мне… Брюнет резким движением подтянул Ацу еще ближе, распахнул его одежду и приподняв за бедра, резко насадил на себя. Ацуши вскрикнул от боли, когда брюнет насильно вошел глубже, загоняя свой каменный стояк по самое основание. Акутагава прижимал Ацу к себе, чувствуя свой собственный возбужденный член сквозь тонкую кожу на лоне оборотня. Тугая, узенькая вагина, трепетное тепло, жалобные всхипы Ацуши, когда брюнет начал двигаться внутри. Ощущения были настолько сильными, что Рю начал кончать буквально через несколько секунд после того, как вошел. Сердце колотилось, все тело мелко дрожало. Он едва сдержался, чтобы не закричать, чувствуя, как Ацуши сжал его внутри, принимая в себе полностью. Окружающий мир казался совершенно далеким от реальности. В какой-то момент все, что он был в состоянии чувствовать — это дурманящее тепло нежного тела под собой, и до странного ясную, звенящую легкость. Но уже через пару минут, едва переведя дыхание, он почувствовал, как в паху снова разливается знакомая тяжесть, а тело охватывает новая волна желания. Акутагава уверенными движениями сменил позицию, поставил оборотня на колени и занялся собой, нежно прикасаясь головкой к киске и мягкой коже партнера. Ацуши чувствовал, как член брюнета снова растет и становится влажным от смазки. — Боже, Ацу, ты такой миленький, постой для меня на коленках. Такой… хороший котик… — Акутагава нежно провел ноготками по спине оборотня, наклонился ниже, слегка прикусив его за ушко. Во второй раз Акутагава брал его, растягивая удовольствие. Он несколько раз погрузился полностью, медленно, плавно, словно заново привыкая к ощущениям. Позволил себе двигаться более размеренно, ускоряясь понемногу, иногда отвлекаясь на легкие, быстрые поцелуи. Но надолго его не хватило. Этот кошак был слишком нежным, слишком желанным. Словно кусочек сладкого сахара, растаявший на языке. — Ацу… Ацу, боже, я сейчас кончу… скажи, что любишь меня, сейчас же... — требовательно выдохнул Акутагава, хватая воздух приоткрытыми губами. Его дыхание стало сбивчивым, рваным, движения более беспорядочными. Он был на грани — Ацуши чувствовал его напряжение, слышал как брюнет отрывисто вздыхает в слабых попытках приглушить чувственные, протяжные стоны. — Люблю тебя, Рю, — покорно прошептал блондин, чувствуя как внутри снова начинает тяжелеть от огромного количества принятого семени. На этот раз Акутагава не дал ему ни минуты отдыха. Нетерпеливо перевернул его на спину, уложил под себя и продолжил двигаться — на этот раз намного жестче, словно ему не терпелось почувствовать следующую разрядку как можно скорее. С каждой минутой Акутагава становился все более грубым. Ему совершенно снесло крышу от возможности трахать блондина как он того захочет, не сдерживаясь и кончая вовнутрь. Ацуши чувствовал, что ему становится тяжело дышать от усталости и слишком сильных ощущений. Внутри все горело. Каждый новый толчок становится для него все более болезненным. — Рю… Ты… это для меня слишком, пожалуйста… я больше не могу… — Блядь, Ацу, заткнись нахер. Как ты можешь… так говорить… — Его речь прерывалась от томных вздохов. — Ты мне нужен. НУЖЕН. Я хочу тебя… чувствовать… такого послушного… наполнять тебя каждый раз, когда я… хочу тебя… так сильно…каждый блядский раз, когда ты так близко… не смей… говорить мне… когда мне хватит. Я сам решу, когда мне хватит тебя трахать, ты… вконец обнаглевший… — голос Рюноске сорвался на протяжный, почти болезненный стон. — Рю, мне больно, — тихо взмолился оборотень, чувствуя, как брюнет снова ускоряется, а член внутри подрагивает от напряжения. — Тебе, блядь, всегда больно. Но ты… всегда… останешься со мной… и за это я тебя… о, боже… Ацу… Ацу-ууу, пожалуйста… — Ацуши чувствовал, Акутагава снова изливается в него, положив руку на живот блондина и ощущая, насколько туго наполняет его собой. — Ацу, пожалуйста… останься… — брюнет приобнял его, слабо вздрагивая от легкой, теплой, энергии, что переполняла его, несмотря на усталость. — Ты не можешь умереть. Ты не можешь меня бросить. Я не смогу без тебя… больше не смогу, Ацу… — Эй... Все в порядке. Я здесь, для тебя. Я твой. Тебе не нужно… брать меня силой. Не нужно насиловать меня, Рю. — грустно ответил Ацуши, нежно проводя пальцами по запястью Акутагавы. — Мне всегда хотелось, — неожиданно признался брюнет, не спеша отстраняться. — Было так сложно себя сдерживать. Каждый раз, когда ты прикасался ко мне, обнимал меня, утешал меня после каждого разговора с той конченной тварью. Я даже не могу сказать точно, когда стал ловить себя на мысли, что хочу насадить тебя не на ленты Рашемон, а на свой член. Ты такой… миленький. Такой хороший. И каждый раз, когда ты был рядом, я чувствовал себя таким счастливым. Таким, каким я никогда ни был. Никогда не заслуживал. — Покажи мне того идиота, который сказал тебе, что ты не заслуживаешь счастья. Я ему врежу. — Ацуши попытался перевести разговор в шутку, по-кошачьи потершись щекой о щеку своего парня. Акутагава неожиданно хмыкнул, как будто вот-вот рассмеется. — Это был я сам. Вроде как… — Ты слишком строг к себе, Рю, — уже более серьезно заметил оборотень. Аккуратными движениями он начал приводить в порядок одежду брюнета, успокаивающе поглаживая его за плечи. — Если бы только мог видеть себя так, как вижу я… ты бы знал, что ты самый прекрасный человек в мире. Моем мире. — Ох, ты так сильно хочешь меня утешить? — легкая улыбка все же тронула губы брюнета. — Пошли. Пора вернуть тебя в тепло. Рюноске поднялся и потянул оборотня за собой, в сторону летнего домика. Ацуши послушно пошел следом, едва поспевая за его шагом. — Касательно нашей дуэли. Давай проясним. Этого не будет. — Произнес Акутагава, не оборачиваясь. — Почему? — Я не хочу. — Не хочешь со мной сразиться? — Не хочу признания Дазая. Уже не хочу. Неважно. Вообще забудь про него. Он нам больше не помешает. — Акутагава… что… у вас случилось? Ты в порядке? — Ацуши заметно занервничал. — Мы… поговорили. После того, как ты… ушел из комнаты. — Но… — Ацуши, — в тоне Рюноске прорезалась сталь. — Не нужно. — Если вы с ним поговорили после того как я ушел, почему ты тогда ты примчался к озеру на таких нервах? На тебе лица не было. Сказал, будто Дазай мог убить меня… Брюнет резко остановился, выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Ленты Рашемон взволнованно вметнулись над невысокой травой, сквозь которую они пробирались к дому. Но на этот раз они не тронули Ацуши. — Ты же знаешь Дазая. Ему лишь бы побесить. Не бери в голову. Я не хочу больше об этом говорить, — бросил мафиози, подталкивая оборотня ко входной двери. Внутри было значительно уютнее. Ацуши едва не замурчал, ощущая как теплый воздух нежно обволакивает его со всех сторон. — Рю, я в ванную. Подождешь? Я недолго. Акутагава неопределенно хмыкнул, что, по видимому, означало согласие. Ацуши пошел в свой номер, плескаться в горячей воде. Недолго, как и обещал. И, насколько Рюноске знал «недолго» оборотня, у него было минимум полчаса, чтобы привести себя в порядок перед тем, как затащить блондина в свой номер. Рюноске, закинув в мойку пару стаканов, отправился во вторую ванну, прихватив сменную одежду. Снял с себя черное кимоно. Закинул в стирку вместе с хаори, и выставил режим холодной воды на экране стиральной машины. Кровь лучше всего отстирывается в холодной воде — мафиози знал это так же хорошо, как то, что бывший ментор больше его не потревожит. Не ворвется в его комнату, не будет больше шантажировать, угрожать, унижать, врать. Калечить то, что осталось от его, и без того изуродованной, жизни. Не напишет среди ночи, вынуждая встретиться. Не приставит пистолет к виску, насилуя его, как копеечную шлюху в очередном переулке, нашептывая, что это тоже нужно достойно выдержать, это просто часть наставничества. И абсолютно точно не заберет его нежного кошака. Его Ацуши. Никогда.