Stay In Sanity

Там, в глубине темноты, нет ничего и никого. Только голос, зовущий к себе, только руки, согревающие в объятиях, тихий напев колыбельной голосом, который Эйден не помнит, но который кажется слишком знакомым, чтобы так легко о нем забыть. Он крутится пластинкой в черепе, заглядывает в сознание без стука и пробирается червями под кожу, пытаясь подчинить жертву себе. Эйден мотает головой, захлебывается водой, стараясь всплыть, отмахивается от теней, тоскливо воющих в ответ на его очередной побег. Все вокруг смешивается в какофонию звуков и противный писк, когда Эйден открывает глаза и подпрыгивает от неожиданности на своей кровати. Будильник замолкает. Восемь утра. Кошмары не дают спать больше четырех часов, и парень чувствует себя чертовски разбитым. Шел третий день после сообщения Центра по контролю и профилактике заболеваний о карантине и объявления режима чрезвычайной ситуации — и начала апокалипсиса, не иначе. Старик из номера дальше по коридору — эта дверь всегда была плотно закрыта, как бы издевательски напоминая о хрупкости бытия перекошенной единицей на темном фасаде — предполагал массовый психоз, но почему тогда они оба все еще могли мыслить здраво? Или, это тоже был очередной уровень глубины душного ночного кошмара? Все крики стихли к концу первого дня: выжившие прятались в номерах, стараясь экономить припасы и ни с кем не контактировать, как просил «Смотритель». Охранник, незримо присутствовавший с каждым из оставшихся при здравом уме, и одновременно не подпускавший выживших к себе, связался со всеми по внутренней телефонной связи — электричество и телефонные аппараты в каждом номере позволяли слепым, остающимся в неведении людям, стать зрячими — «Смотритель» предупредил о тех, кому нельзя открывать дверь — женщине в белом, в частности. Эйден видел в дверной глазок, как она вошла в номер напротив и прирезала мужчину ножом прямо на пороге. Эта картина все еще набатом стучит в его голове, пульсирует, как те толчки крови, выходившие из горла угасающего на глазах пилигрима мужчины. Весь этаж, если не отель, превратился в миллион оттенков алого и трупного. Части тел беспорядочно лежали в коридорах и комнатах — сквозь все это дерьмо пришлось пробираться в поисках еды и воды. Старик из тридцать первого номера обменялся с ним консервами взамен на аптечку — кажется, у него были проблемы с давлением, а протез ноги мешал передвигаться быстро, с его слов. Эйден не знал. Дверь все так же ехидно красовалась перевернутой, словно оскверненное распятие, единицей. Парню ничего не оставалось, кроме как поверить такому же, как он, пленнику отеля, пойти на контакт и помочь — пока это не представляло для него угрозу. Со всеми этими ужасами Эйден, кажется, уже ничего не чувствовал. Да, его пугало дерьмо вокруг, кошмары и видения, крики и тела, головы и конечности, сюрреалистично вываленные на кроватях потроха и запах мертвечины, который распространялся все больше, тошнотворной мерзкой сладостью забивался в нос и оседал на языке, просачивался в самое нутро, в мысли — не спасали приоткрытые, а местами и распахнутые настежь, наглухо закованные вензелями железной решетки, окна. Проветривание лишь разносило душный спертый воздух из вентиляции по коридорам, редкие потоки ветра перемешивались с запахом гниения, старья и разлитой хлорки, не спасая ситуацию. Но психика Эйдена, кажется, просто заблокировала для него чувства — словно бы укутав в прочный кокон и оставив только довольно внезапное, несмотря на бэкграунд, желание выжить несмотря ни на что. Был в отеле и еще один человек, активный стрелок; пожалуй, единственный, у кого было оружие и который мог защитить выживших. Только с ним все тоже не было просто. Эйден пересекся с ним в коридоре, на выходе из чужого номера. Сердце на мгновение остановилось от щелчка предохранителя, и парень по приказу медленно повернулся, заложив руки за голову, к мужчине в рясе священника. По многим причинам Эйден не любил церкви и проповедников, сектантов и прочих помешанных на определенных идеях, но говорить это вооруженному человеку было бы глупо, и он смолчал. Вместо этого, признавшись во грехе, в воровстве еды, он смог отвлечь священника и убедил, что никаких симптомов заражения у него нет. На этот раз святой отец, Вальц, отпустил его, и Эйден сполз на ватных ногах по стенке своего номера, когда добрался туда, закрыв за собой дверь. Люди были куда страшнее предсказуемых монстров, просто нападавших на всех, кого видели. Но, несмотря на это, Вальц все же был полезен, он отстреливал зараженных, без него они все не пережили бы и дня в закрытом отеле. Хотя, Эйден не мог ручаться за то, что Вальц не пристрелил и невиновных людей, которые по его мнению были грешниками. Не сойти с ума во всем этом кошмаре было сложно, и Эйден просто старался не думать об этом дольше, чем нужно, и радоваться любым мелочам. Проснулся — хорошо, нашел еду — еще лучше. Прошлым вечером он смог найти баллончики с краской в одном из номеров на нижнем этаже. И хотя это точно привлекло бы ненужное внимание, он хотел расписать стены своего этажа, перекрывая брызги крови и плесень. Просто напомнить себе и выжившим о жизни, о том, что им нужно оставаться людьми, даже во всем этом аду. Но планы пришлось отложить из-за звонка Смотрителя. Им нужно было восстановить электричество, чтобы получить возможность связаться со спасателями, эвакуировать всех, кто выжил и не был заражен. В первые дни сделать это было невозможно, но сейчас в отеле было сюрреалистично тихо: ни голосов, ни музыки, ни криков, ни шума воды или работы механизмов лифта. Как будто все вокруг вымерло — что было отчасти правдой. С улицы иногда доносился отдаленный вой сирен, странные силуэты двигались в воздухе, совсем не похожие на военную технику. Кошмар наяву, галлюцинации, обман зрения? Эйден не желал думать об этих силуэтах слишком долго. Благо, густой сероватый туман скрывал ужасы, происходящие там, внизу, на дорогах и тротуарах. Странное шевеление в блеклом мареве заставляло нервно сглатывать и крепче держаться руками за подоконник, словно бы решетки могли куда-то пропасть, а пилигрим — вывалиться из оконного проема и сгинуть в неизвестности. Смотритель еще в первый день сказал о том, что на улице гораздо опаснее, чем в отеле, и Эйден не стал с ним спорить, хотя для многих отельные номера стали могилами, и сам отель не ощущался безопасным и уютным. На вылазки с собой Эйден не брал ничего, кроме ключа от номера. Вода и снеки шумели бы при движении, а на лестнице часто паслась жуткая тварь с деформированной, ставшей чем-то отвратительным, мордой, мало напоминавшей что-то, что когда-то было человеческим лицом. Угрожающе щелкающая острыми зубами, перемещающаяся тихими шагами, слишком легкими для мощного тела, слепая тварь ориентировалась на слух, реагируя на звуки практически мгновенно. Эйдена не раз спасал будильник на таймере в одной из пустующих комнат на нижнем этаже. Не достаточно громкий, чтоб стянуть на звук всех тварей, но достаточно шумный, чтобы отвлечь одну конкретную на десяток секунд, достаточных, чтобы проскочить мимо. Перед тем, как открыть дверь, Эйден посмотрел в глазок, и мгновенно отшатнулся назад. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание перехватило от ужаса — у его порога стояла та самая женщина в белом.