Victims of circumstances

Городской зал был переполнен людьми: вдоль стен стояли представители гарнизона, мастера цехов, старосты кварталов, ремесленники в рабочих кожаных куртках, пахнущих железом. Сквозь узкие окна проникал тусклый дневной свет, отражаясь от флагов и оружия, прислонённого к стенам. В центре зала, за массивным столом, собрались главные действующие лица городского совета: сотник Бернард — крепкий, седой воин в потрёпанном кольчуге, и Индржих, тихий, но твёрдый, чья сдержанная речь всегда заставляла совет слушать внимательнее. — Нам нужно немедленно усилить патрули на подступах к стенам и воротам! — Бернард почти выкрикнул, стукнув кулаком по столу. — Враг может попытаться внезапную вылазку. Люди устали, но если хоть один заснёт на посту — нам всем не жить! — Верно, — подхватил сержант из городской стражи, — пусть по двое ходят, смены чаще. Нужно даже мальчишек к работе приставить, если потребуется! Их поддержали старшие дружинники — лица суровые, привычные к приказу и военной дисциплине. Вокруг послышался одобрительный гул. Индржих тихо поднял ладонь. Его голос был спокойным, но каждое слово отдавалось в зале, словно звон ковки о наковальню: — Если мы просто усилим патрули, люди быстро выдохнутся, — возразил он. — Город устанет ещё до начала настоящей осады. Предлагаю действовать иначе: разделить всех защитников на группы, к каждой поставить опытного командира. Пока одна несёт дозор, другая отдыхает — или помогает ремесленникам, таскает воду, работает в кузнице. Мы всегда будем держать свежие силы у слабых мест, и каждый будет точно знать, кто его командир и что делать в тревоге. Это порядок, а не разброд. У дверей послышался гул ремесленников: — Верно! Если раскидаем людей порознь, в тревогу никто не будет знать, куда бежать. А если по группам, под командирами — толка куда больше! Бернард хмурился, но не мог не согласиться. Он медленно кивнул: — Хорошо, Индржих. Я готов назначить ответственных за башни и ворота. Остальные пусть подчиняются им и докладывают напрямую. Только не теряйте времени — всё теперь решает часы. Возьмёмся за дело! Совет быстро перешёл к организации. Мастера уже выдвигались из зала, чтобы оповестить жителей. Бернард чертил на дощечке схему города — отмечал башни, ворота, склады провизии. Ремесленники обсуждали, как наладить производство стрел, ремонт доспехов, заготовку кипящей воды и смолы, которые будут лить на штурмующих со стен. В зале тянуло дымом от огромного камина, где поджаривали хлеб и грели воду на кашу для ночных часовых. За дубовым столом собрались командиры будущих групп — грубые руки, сосредоточенные взгляды. — У каждой группы свой командир, — повторял Бернард, — и своё расписание. Одни идут на стены, другие дежурят у башен, третьи помогают мастерским. Через шесть часов — смена. Если тревога — каждый знает, куда бежать! — А что вы собираетесь делать с крестьянами, которые ничего, кроме плуга, в руках не держали, а? — вмешалась Софья. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого. — Раздайте им древковое оружие — копья, вилы, даже железные прутья, если больше ничего нет. Разделите их на небольшие группы, к каждой обязательно отправьте хотя бы одного опытного солдата или дружинника. Уже сегодня дайте им несколько часов на учёбу: пусть учатся строю, команде, как работать плечом к плечу с лучшими. Пока осада не началась, у нас есть хоть немного времени. Сотник Бернард кивнул, вздохнув с облегчением: мудрость и решимость Софьи были у всем на слуху. — Я назначу людей за бараки возле кузницы. Там и займёмся учёбой. Пусть кузнецы и плотники выковывают пики и насадки на древки, а ремесленники собирают из дворов всё, что можно приспособить под оружие. Не хватит металла — деревянные колья тоже сойдут! В зале вновь зашевелились, кто-то поспешно выскакивал наружу, передавать распоряжения. — Как только враг подойдёт к стенам, я возьму на себя переговоры. Попробую выторговать для нас хоть немного времени. Но действуйте сейчас — не теряйте ни минуты! Весть о приближении вражеского войска разнеслась по Ратае быстрее колокольного звона. Уже через несколько часов после совета город гудел, как разогретый улей. Уже через несколько часов после совета город гудел, как разогретый улей: старосты кварталов обегали дома, составляли списки мужчин, способных держать оружие, и поднимали тех, кто пытался затаиться. Каждый был мобилизован по максимуму — ремесленники, юноши, даже старики и женщины оказывались при деле. Рихтарж с приставами бегали по дворам, переписывали мужчин, способных держать оружие, и погоняли ленивых: — Эй, парень! Бросай корыто, марш к кузнице! — Матвей, поднимай отца и братьев, все к северным воротам! Кузнецы раздували горны, не разгибая спин. Тяжёлый металлический звон стоял в воздухе: из ржавых обломков делали пики, подковы шли в ход на наконечники, старые дверные петли — на стрелы. Горожане несли по улицам всё, что блестело железом, даже кухонные ножи и половники, а дети вереницей тянулись к пункту сбора с охапками хвороста для печей. У дверей мастерских и кузницы уже выстроились очереди: мастера ловко проверяли принесённое, тут же кидали грабли, плуги и даже сломанные засовы в горящую пасть горна. Толстяк-кузнец в закопчённом переднике отдавал распоряжения помощникам, чтобы не пропал ни один гвоздь, ни кусок меди. Во дворе стражи, под широким навесом, гудела толпа — здесь раздавали древковое оружие: копья, алебарды, вилы, даже простые дубины с железными наконечниками. Запах кузнечного угля и натертого дерева смешивался с тревожным голосом Бернарда, который неустанно ходил от группы к группе. Он внимательно смотрел, как крестьяне держат копья: кто-то сразу брался крепко и уверенно, а кто-то сжал древко неуверенно, опуская взгляд. — Вот так, держи крепче! Лезвие от себя, шагай ровно! — Ты, Пётр, не коси глазами на ворота, смотри на меня! Здесь твой враг, а не там! Опытных стражников ставили по двое-трое на каждую новосформированную группу, чтобы среди ополченцев обязательно были те, кто хорошо знал город, умел обращаться с оружием и сохранял спокойствие в трудную минуту. Такая организация была вполне типичной для средневековых городов: профессиональная или наёмная стража и призывные горожане работали вместе, а ночные патрули обычно дополнялись добровольцами и горожанами, выбранными из числа надёжных и крепких мужчин. Индржих лично подходил к каждому командиру группы — будь то опытный дружинник, ремесленник или даже уважаемый староста ремесленной улицы. Он коротко и чётко объяснял порядок действий при тревоге: — Если услышите сигнал — не бегите толпой, держитесь вместе, каждый слушает своего старшего. Не паникуйте. Чем плотнее вы к плечу, тем труднее вас выбить из строя. В городском дворе ремесленники лепили из досок простые щиты, а дубовые ворота укрепляли метальными балками и новыми засовами. Над стенами шли уроки для лучших стрелков: луки и тетивы тянулись к небу, а короткие команды хлёстко разносились по рядам. — Натяни, выдох, отпусти! Следующий! Не тяни время! Когда основная работа была организована, вновь собрались в зале для коротких докладов. Бернард докручивал карту города, отмечая мелом плановые передвижения гарнизона. Перед ним держал докладчик из ремесленников: — Металла маловато, собираем всё подряд. Но стрел хватит на первую неделю, а дальше будем ковать прямо у стены. — С припасами хуже, — озабоченно заметил староста. — Народ принёс всё, что мог, но если осада затянется… Софья слушала внимательно, переглянулась с Индржихом и твёрдо произнесла: — Главное — держаться первую волну. С врагом я попробую говорить, когда они подойдут. Если выиграем хоть день — успеем укрепить бреши и перебрать запасы. Нам нужно стоять вместе. Паники не терплю! Бернард одобрительно кивнул — впервые за день между ним и Софьей вспыхнуло полное согласие. — Указания ясны. Всем командирам быть на местах до заката. Как только прозвучит тревожный колокол — занять позиции, не мешкать! Город к вечеру погрузился в тягостное ожидание. На стенах сменялись дозорные, огни горели в кузнях и мастерских до поздней ночи. Солдаты по очереди отдыхали прямо на мостовой, вкладываясь в солому, чтобы хоть немного набраться сил до начала штурма. Детям приказали не выходить из домов, женщины помогали на кухнях и в лазаретах, носили воду, варили похлёбку для защитников. В воздухе витало напряжение, но в каждом взгляде читалась решимость. Даже старый звонарь поднялся на башню, чтобы бить в набат, если враг появится у стен. Ночь сползала с неба тяжёлым бархатом. На городские стены лениво лилась бледная лунная светотень, смешивая тревогу с усталостью в глазах дозорных. Стражники молча смотрели вниз, туда, где прежде простиралась равнина безмятежного покоя. Теперь же тьму разрывали многочисленные костры и огоньки, словно новая, враждебная звёздная карта нарисовалась перед городом.Из глубины лесов и по пыльным дорогам к стенам стягивались отряды врага — глухо звякали доспехи, скрипели осадные повозки, иногда слышался сдавленный крик конюха или лязг стали. Всё происходило с нарочитой медлительностью, не оставляя надежды, что эта армия — иллюзия ночи. Враг не скрывался. Напротив — он разбивал свой лагерь так, чтобы каждый дозорный мог видеть, насколько велико его войско, сколько копий и знамен собралось под чёрным небом. Они жгли костры прямо у самых стен, не таясь, и, казалось, их разноцветные плащи развевались назло ветру, чтобы напомнить защитникам города — помощь не придёт. — Они хотят, чтобы мы испугались. Смеют грозить нам своим тяжелым молчанием…- стоя на стене мрачно, прошептал Софья. Ярослав стоял рядом, не отводя взгляда от переполненного движения в стане врага. Он следил, как ряды костров разгорались всё ближе к подножию стены, а силуэты воинов сливались с тенями. Каждый новый отряд, что стекался к лагерю, вызывал тяжёлый вздох у сторожей наверху. Молчание врага было по-настоящему устрашающим — не слышно ни боевых кличей, ни лязга оружия, только размеры войска и медленные, уверенные действия. Костры разгорались не спеша, знамена воздвигались у всех на виду, разбивка шатров происходила как показательное шествие перед стенами города. — Их не пугает ни высота наших стен, ни наши мечи, — тихо добавил Ярослав, — но и мы не дрогнем. Посмотрим, кто выдержит дольше — их тяжёлое молчание или наша решимость. Софья сжала в руках холодный камень бойницы. За ней, вдоль зубцов стены, другие дозорные смотрели вниз, все ещё надеясь, что рассвет принесёт хоть какой-то ответ на немой вызов, который бросил враг их молчаливой силой. К утру под туманным небом трое выехали к городским стенам, чтобы начать переговоры. Впереди ехал величавый и неподвижный Князь Олег — его плащ едва колыхался на ветру, а в глазах было спокойствие человека, привыкшего повелевать и побеждать. Справа к нему примыкал рыцарь в сверкающей белой бригантине с опущенным забралом — по его движению угадывалась сдержанная сила, но его лицо оставалось для всех загадкой. Замыкал процессию простой солдат, обеими руками держащий маленький бочонок мёда — скромный, но недвусмысленный символ мира или, быть может, дань традиции. Остановившись под самой стеной, князь Олег молча поднял руку, давая знак дозорным не стрелять. Городские стражи с напряжённым вниманием следили за каждым их шагом, вглядываясь в лица подошедших. — Мы пришли говорить, — громко сказал князь, его голос разносился по камню и воздуху. — Добро пожаловать в Ратае, дорогой брат, — начала Софья, заняв место на стене над воротами. — Я рада видеть тебя в добром здравии.Чем же вызван твой столь… — она чуть замялась, подбирая нужное слово, — экстравагантный визит? Олег гулко рассмеялся, его смех эхом разнёсся по крепостным стенам. — Тебе нет нужды вести переговоры, дорогая сестра, — в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Я хочу, чтобы ты немедленно собрала свои тряпки, книжки, взяла своего драгоценного братца-бастарда и вернулась ко мне. Мы едем в Прагу поддержать короля Сигизмунда. Софья не взорвалась от этой провокации. Её лицо словно превратилось в ледяную маску, а голос приобрёл холодную властность, которая могла принадлежать только истинной правительнице. — Да как ты смеешь, — произнесла она, выделяя каждое слово, — являться ко мне в дом с войсками и предлагать участие в измене государству? Рыцарь в белой бригантине чуть сдвинулся в седле, его рука непроизвольно дёрнулась к мечу. Простой солдат с бочонком мёда замер, не зная, куда деть глаза от этого напряжения между сестрой и братом. Олег снисходительно улыбнулся и, чуть склонившись вперёд в седле, раскатисто произнёс: — Это буквально единственное моё условие, дорогая. Но вот мой друг хотел бы попросить об одолжении. Не откажи нам — и мы оставим твой город в покое. — он откинулся назад, жестом приглашая спутника выступить вперёд. Рыцарь в белых доспехах медленно выехал из-за его плеча. Под натиском торжественной тишины он снял перчатку, взялся за шлем и, не торопясь, поднял забрало. В этот момент из-за Софьи послышался сдавленный шёпот. Идржих сделал шаг вперёд, глаза его сузились от тревоги. — Эрик… — прошипел он, голос и ярости. Лицо рыцаря оказалось знакомым и враждебным, тяжёлое молчание между сторонами стало гуще, будто сама ночь прислушивалась к их словам. Голос Эрика был сдавленным от злости, словно кто-то наступил ему сапогом на горло. Он посмотрел на Софью холодными глазами и процедил: — Добрая госпожа, я знаю, как ты ценишь свои владения. Поэтому будь добра: исполни просьбу брата, лапушка, — в его тоне скользила ядовитая насмешка. — И заодно отдай мне бастарда Радцига, что прячется за твоей спиной. — Молчать! — крикнула девушка властно, её железный тон не терпел возражений. Даже лошадь Эрика, испуганно всхрапнув, отошла назад. Софья выпрямилась, словно стальной стержень заменил её позвоночник. Её глаза были холоднее льда, когда она обратилась к рыцарю: — Никогда, слышишь? Никогда Индро не будет выдан тебе, Эрик. Ты можешь стоять под этими стенами хоть до конца времён, но не получишь ничего, кроме стрелы в горло, если ещё раз посмеешь обратиться ко мне с такой просьбой. — Что же до тебя, брат, — голос её снова обрёл властное спокойствие, — я напомню тебе, что Ратае — мой дом. И я не собираюсь никуда уезжать, тем более для поддержки Сигизмунда. Ты ошибся в расчётах, если думал, что сможешь запугать меня своими войсками и наглыми требованиями. — Я учел такое развитие событий, — напускное грустно ответил Олег. — Поэтому приготовил подарок. Солдат с бочонком мёда подъехал ближе, медленно спешиваясь с коня. Олег жестом указал ему передать бочонок стражам. — Даю тебе два дня, чтобы ты хорошенько подумала над моим предложением, — говорил мужчина жестко, выделяя почти каждое слово. — Надеюсь, мой подарок тебе поможет думать яснее. — он бросил холодный, непреклонный взгляд на Софью, а затем на Эрика, который всё ещё стоял с открытым забралом, глаза его горели давно затаённой злостью. — Если через два дня ты не сдвинешься с места, — продолжил Олег, — то Ратае увидит войну. И пусть это не произойдет. Но если случится, ты помнишь: я предлагал мир. Завершив, Олег слегка наклонился вперёд и, взглянув на Эрика и юношу за спиной Софьи, дал команду своим воинам: — Уходим. Пусть два дня пройдут быстро. С этими словами отряд покинул подступы к городу, оставив позади холодное молчание и одиночную фигуру солдата, подарившего бочонок мёда как зловещий знак предстоящего выбора. Софья вернулась в рыцарский зал вместе с Индржихом и Ярославом. За тяжелыми шагами и приглушёнными голосами следовали слуги, осторожно катящие бочонок с мёдом. Глухой звук при каждом толчке ясно говорил — бочонок полон доверху, и содержимое его никак не может быть пустяковым. Слуги с усилием подняли и поставили бочонок на дальний край длинного стола, напротив своей госпожи. Софья молча указала Ярославу открыть его, но тот лишь отрицательно покачал головой — в его взгляде читалась настороженность и какое-то предчувствие, будто он знал, что бочонок таит в себе опасность, но предпочёл промолчать. Тогда Индржих шагнул вперёд, решительно поддел крышку ножом и, подняв её, заглянул внутрь. Его лицо сразу побледнело; он едва успел отвернуться, подавляя приступ тошноты. Даже крепкий рыцарь не смог скрыть своего ужаса: резкий запах и вид того, что было внутри, мгновенно пронзили зал густым, липким страхом. — Что там? Что это за вонь? — её голос прозвучал резко, властно. Индржих всё ещё стоял, сжав кулаки, побелевшее лицо отвернуто в сторону. От бочонка исходил резкий, пронзительный запах, яжёлый и тошнотворный — никакое праздничное угощение так не пахнет, и даже слуги, встав вдоль стен, начали морщиться, отступая. Индржих, побледнев и всё ещё отворачиваясь от стола, с трудом выговорил: — Там… голова. В зале повисла гнетущая тишина. От бочонка по-прежнему тянуло густым, сладковато-гнилым запахом. Никто из присутствующих не решился сразу подойти ближе. — Что? — шокировано переспросила Софья. — Чья? Достань её. Индржих, побледнев, кивнул. Он с усилием взялся за края бочонка, перевернул его набок и осторожно вытряхнул содержимое. На пол с глухим стуком выпала голова — спутанные волосы, застывшее выражение ужаса на лице. Никто не решался подойти ближе. Тяжёлое молчание повисло в зале. Софья прижала ладонь к губам и быстро отвернулась, зажмурив глаза. Она узнала это лицо. Внутри лежала голова младшего из её братьев Андрея. Она отчаянно закричала в ладонь, задрожала всем телом, и слёзы горящими ручьями потекли по её щекам. Они были настолько крупными, что когда она наклонилась, было видно, как они летят и разбиваются об каменный пол. Индржих мгновенно оказался рядом, поддерживая Софью, чтобы она не упала. Ярослав подошёл к бочонку, накрывая страшную находку куском ткани. Его лицо окаменело от гнева. — Он убил Андрея… — прошептала Софья сквозь рыдания. — Собственного брата… Горе накатывало волнами — каждая мысль об Андрее, о его надеждах найти своё место, пронзала острой болью. Подобно тому, как Олегу когда-то не удалось найти места при дворе, так и Андрей стал жертвой жестоких политических игр. — Это предупреждение мне, — произнесла Софья, пытаясь совладать с голосом. — Он показывает, что сделает с каждым из нас. Индржих и Ярослав молча переглянулись. Горе скоро уступит место гневу, и Софья примет решение. Но сейчас ей нужно было оплакать брата, которого она больше никогда не увидит. Ярослав остался рядом, поддерживая сестру, осторожно приобняв её за плечи. Софья судорожно, с гневом и отчаянием думала, как же поступить — мысли метались, перекрывая друг друга, не давая покоя. Шок и невыносимое горе постепенно овладевали её телом: она пыталась справиться с внезапной утратой, отрицанием, болью и яростью, что естественно для первых мгновений тяжелых потерь. Внезапно ей стало совсем дурно — шум в ушах, темные пятна перед глазами, слабость во всем теле. Софья пошатнулась, её дыхание сбилось, и — прежде чем кто-то успел подхватить — девушка упала со стула на каменный пол, теряя сознание от горя и перенапряжения. Слуга, не дожидаясь распоряжения, бросился прочь из зала, торопливо стуча каблуками по каменному полу. Прошло совсем немного времени — всего несколько тревожных минут, наполненных глухой тишиной и напряжённым ожиданием, — и в зал, склонившись под низкими сводами, поспешно вошёл седовласый лекарь, неся в медной склянке травяные настои и переметную суму с целебными снадобьями. — Господин, у вашей сестры в чреве зародилось дитя. Срок мал, плод еще едва укрепился. Великое горе и сильное смятение духа сейчас, в самом начале, могут пошатнуть её здоровье и стать причиной того, что чадо не удержится. Потрясения и скорбь в этот срок опасны — женский организм в первые недели особенно чувствителен к таким бедам; кровь может смутиться, а плод — выйти преждевременно. Держите госпожу в покое и тишине, берегите её от волнений, и пусть она вкушает покойные травы и отдыхает вдоволь. Всякое чрезмерное волнение или страх могут привести к беде и гибели дитя. — Ярослав тихо вернулся в покои, где царила полумгла и пряный запах ладанок, оставленных слугами у изголовья. На узком ложe, опершись на руку, сидела Софья — волосы её были растрёпаны, на лице следы усталых слёз, а в глазах застыл дикий, ещё не ушедший ужас. Кожа казалась бледной, будто из неё выжали всю кровь, губы дрожали, хотя она пыталась держать себя в руках. Ярослав сел рядом, осторожно, будто боясь её спугнуть, и тёплой ладонью погладил сестру по голове. Он заметил, как она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась — наоборот, словно тонула в этом жесте, жадно впитывая любую крупицу поддержки. Его голос прозвучал необычно ласково, с металлической ноткой боли под заботой: — Что же ты, радостную такую новость никому не сказала? — прошептал он, едва уловимо улыбаясь, чтобы хоть на миг согреть её. Софья чуть пожала плечами, опуская глаза, чтобы скрыть влажный блеск. — Я… намекнула Яну, — прошептала она. Голос был хриплый, словно горло всё ещё перехватывали рыдания. — Но он тогда уехал, а потом началась эта бесконечная тревога, сборы… Подготовка к осаде. Я подумала, чем меньше знают — тем лучше. Даже радость становится опасной, когда вокруг столько страха. Тёплый отсвет свечи дробился на стенах, выписывая на их лицах тени — длинные, глубокие, словно шрамы, а в неровном пламени дрожала её рука. Ярослав заметил, как по тонкому запястью подрагивают синие вены. Он крепче сжал её ладонь — сухую, обессиленную, и чуть наклонился, заглядывая ей в глаза. В его взгляде была не только братская нежность, но и отчаянная решимость. — Софья… умоляю тебя. Ты должна бежать, пока не поздно, — Ярослав говорил почти шёпотом, но голос его дрожал от напряжения. — Теперь главное — ты и ребёнок. Я подниму стражу, поддержу людей. Городом займусь, а ты… должна подумать о себе. Не время быть героиней, сестричка. — губы Софьи сжались в тонкую нитку, скулы заострились; на миг её красивое лицо стало почти суровым, как у статуи. Она медленно подняла голову, и в глазах её пылал огонь, в котором плескались и боль, и гордость, и страх. — Ярослав, как я могу уйти, когда здесь мои люди? — сказала она жёстко, почти осипшим голосом. — Женщины, дети, раненые… Как я могу бросить их? Я их госпожа, я не имею права на бегство. Если я уйду — они сломаются. Я нужна здесь. На мгновение Ярослав сжалился; слёзы навернулись на его глаза, но он сжал губы и попытался настоять: — Ты — не только госпожа, ты мать. Ты носишь в чреве дитя. Если с тобой что-то случится, что нам останется? Я справлюсь, я найду слова для воинов, но ты должна думать о себе и о нём, — он осторожно, с трепетом, коснулся её живота. Софья резко откинула прядь со лба. Под глазами её лежали тени бессонных ночей, на висках блестели капли пота. Она уже дрожала: то ли от страха, то ли от истощения, но голос её стал стальным. — Не смей меня уговаривать, — прошептала она сквозь зубы. — Долг госпожи — быть рядом с народом. Я не уйду; даже если ты на коленях попросишь. Ты бы не ушёл — не проси и меня быть слабой. На несколько секунд в комнате повисло мучительное молчание. Снаружи, за толстым стеклом, стыл ветер бился в ставни, а на дворе, под стенами, уныло скулили псы и далеко доносился тяжёлый топот караула. Вся эта обстановка давила и придавала моменту почти мистическую важность. Ярослав сжал кулаки так, что побелели костяшки, и вдруг тяжело выдохнул, сдерживая новые слова. — Прости… — казалось, он едва не сорвался на крик, — просто… сейчас твой ребёнок важнее всего. Ты — надежда Ратае, представь, как все изменится, когда ребенок родится. А за воинов я отвечу сам, обещаю. Он аккуратно обнял сестру, прижимая её к себе. Софья, не выдержав, наконец разрыдалась — крупные слёзы катились по щекам, падали на его плечо, мокрили вышивку на её рукаве. Сила, которую они делили этим коротким объятием, была огромнее любого оружия: среди тени, страха и гнета их дом донёсся слабый, но отчаянно стойкий свет родства и любви, что согревал даже сквозь самую долгую ночь. Индржих стоял под дверьми, нервно переступая с ноги на ногу, взгляд его то и дело цеплялся за неравные тени на стенах коридора. Как только дверь приоткрылась и в проём вышел Ярослав, Индржих тут же шагнул вперёд и беспокойно начал расспрашивать: — Ну что, что случилось там? Что с госпожой? Она в порядке? — Ярослав выглядел измученным: под глазами залегли тени, плечи опустились, голос стал тусклым и сдавленным от тревоги. — Индро… Послушай, — он оглянулся, убедившись, что их никто не подслушивает, и заговорил тише. — С ней всё очень плохо. Она тяжело больна. Лекарь сказал, если она останется в крепости — не выживет. Боюсь, она не переживёт эту осаду. В его голосе звучала мольба, которой раньше никогда не слышал ни один воин: — Я прошу тебя, как брата по оружию… выведи Софью из города. Только тихо, незаметно. Ни ей, ни другим знать лишнего не надо. Сделай для меня это, умоляю. Он стиснул Индржиху руку, и во взгляде его светились тревога и искреннее отчаяние: — Если любишь её хоть каплю, как я люблю сестру — помоги. Это единственная надежда. В этот момент коридор показался длиннее и тише, чем когда бы то ни было: в наполненном тревогой воздухе отчётливо стоял запах дыма и лекарственных трав, а за дверью слышался слабый и прерывистый женский вздох. Индржих замер, опустив голову, и некоторое время молчал, вспоминая всё, что видел в этот беспросветный день. В его глазах мелькнули тревога и сомнение. Он провёл рукой по коротким волосам, будто пытаясь прогнать тяжёлые мысли. — Ярослав… — выдохнул он наконец, — как же я могу…? Если мы выведем госпожу, кто останется здесь из хозяев? Что скажут люди? Мы ведь держимся благодаря её воли… Если крепость останется совсем без всех — кто поведёт за собой защитников, кто будет говорить с народом? — Индржих стоял, широко расставив ноги, сжав кулаки, не решаясь встретиться с Ярославом взглядом. В воздухе витали отчаяние и тревога, а где-то вдали, за стенами, едва слышно били в пустые бочки дозорные, отмечая очередной час долгой ночи. Каждый звук казался громче из-за внезапной тишины, воцарившейся между двумя мужчинами. — Я верен Софье, ты знаешь это, — добавил он тише, — но ты требуешь невозможного. Для неё — может, это спасение. Для всех остальных — гибель. Как быть, Ярослав? На одну чашу весов кладёшь её жизнь, на другую — судьбу всех здесь. Он смотрел на друга, разрываясь между долгом, страхом и человеческой преданностью. Лицо Индржиха было бледно, губы плотно сжаты, а в голубых глазах метались целые вихри чувств: он боролся с самим собой, пытаясь примирить приказ господина с заботой о сотнях жизней, с долгом перед Софьей и теперь — с открывшейся тайной. В этот миг усталый коридор, пропахший мокрым камнем и тлеющим факелом, словно сжался вокруг них, оставив лишь этот тяжёлый выбор. Индржих медленно провёл рукой по лбу, не сводя взгляда с Ярослава. Всё его тело, обычно крепкое и гибкое, казалось вдруг скованным, как если бы его сковали невидимые цепи. — Ярослав, прости, но я не могу. Если вы она уйдёт — кто останется в крепости из господ? Люди лишатся всякой надежды, а защита быстро падёт. Я не вправе брать на себя такую ответственность, — его голос звучал глухо, в нём слышалось отчаяние и чувство вины. Ярослав заметно побледнел, сжал кулаки и отчаянно склонился ближе, почти прижавшись губами к уху Индржиха. Почти беззвучно — настолько тихо, что едва формировались слова, — он прошептал: — Я солгал тебе… Она не больна. Она… беременна. Чем меньше людей знает, тем лучше, — каждое слово далось ему с трудом, голос дрожал от напряжения. — Ярослав отстранился, напряжённо следя за реакцией друга, и в глазах его смешались мольба и страх. Теперь между ними стояла не только угроза осады, но и хрупкая, бесценная тайна, которую больше нельзя было скрывать даже ценой доверия. Индржих, едва осознав сказанное, ахнул и чуть не вскрикнул от удивления, но прежде чем звук успел сорваться с его губ, Ярослав быстро и решительно прижал ладонь к его рту. Его лицо было жёстким, в глазах сверкала угроза. — Тише, — прошипел Ярослав едва слышно, взглядом прожигая друга насквозь. — Ни единого слова, Индро. Этот секрет может стоить ей жизни… и жизни ребёнка. — Индржих опёрся плечом о холодную каменную стену, тяжело выдохнул и, будто решившись окончательно, посмотрел на Ярослава долгим, испытующим взглядом. — Ты должен понимать, что если хоть слово выйдет за стены, мы поставим под риск всё: Софью, ребёнка, город, и даже саму надежду на спасение, — сказал он глухо, но уверенно. — Этот секрет для меня теперь — всё равно что клятва крови. Никому, я не скажу ни слова, даже под страхом смерти. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться, — пальцы скользнули по вспотевшему лбу, задержались у висков. Веки его дрогнули, будто он сдерживал слёзы или отчаянный крик. Внутреннее напряжение казалось почти невыносимым: грудь сдавило так, что сложно было дышать, а сердце тяжёлыми ударами отзывалось в ушах. Миг он стоял в полумраке коридора, прислонившись к холодному камню, упрямо сжимая кулаки, словно боролся с невидимой схваткой. Все тревоги, страхи и ответственность последних дней навалились на него разом, но в этот миг он не позволил себе сломаться. Собрав остатки воли, Индржих поднял голову и встретился взглядом с Ярославом — в глазах его уже читалась решимость идти до конца, какой бы ни была цена. Оба сошлись на том, что единственный шанс для спасения и самого города, и будущего Софьи — рискнуть. В полутёмной комнате, где тени метались по стенам в пляске свечного света, они долго спорили и взвешивали всё заново. Ярослав сжал кулаки, прогоняя из глаз усталость, а Индржих, не глядя на него, напряжённо мерил шагами каменный пол, то замирая, то вновь начиная ходить кругами. Наконец копившееся решение обрело силу слов: пусть Софья выходит к врагу на переговоры, пока осада ещё не сжала город в стальном кольце полностью, пусть все — и свои, и враги — увидят её стойкость и решимость, пусть её слова, твёрдые и гордые, поддержат защитников и дадут хоть короткую передышку измождённым сердцам. Но когда над стенами загуляет тревога, и набат перекроет человеческие голоса, когда враг ринется в атаку, прикрываясь дымом и криками, Индржих, пользуясь всем этим хаосом, выведет Софью из замка старым лазом под восточной башней — туда, где укрытие, где новая надежда и хрупкая жизнь внутри неё сможет получить хоть малый шанс. Их заговор родился в этой дрожащей тишине — не как предательство, а как жертва ради будущего, ради тех, кто не должен погибнуть впустую. Срок предоставленный на раздумья истек и утром все вновь собрались на тех же самы местах, только атмосфера стала более гнетущей. Князь Олег от чего-то скалился все сильнее и не сдержав издевки произнес: — Ну что госпожа, ты приняла решение? Как тебе мой подарок? Надеюсь воз с твоими вещами сейчас выедет из ворот, пока еще целого города? — Софья прикусила губы, смерть брата все еще лежала тяжелым бременем на душе. — Я приняла решение и готова его озвучить. — Мы все во внимание госпожа. — Катись нахер из моего города, больной ублюдок! — Олег театрально осуждающе поцокал языком. — Как пожелаешь… — устрашающе произнес он и поклонившись отозвал свою свиту вернутся к войску. Софья подняла руку и дала отмашку лучникам начать обстрел Князь Олег, ловко увернувшись от летящей стрелы, медленно обвел глазами свою дружину. Его лицо не дрогнуло — он давно привык к крови и предательству. Лишь презрительная улыбка скользнула по губам. — Ну что ж, госпожа, — крикнул он, чтобы его голос был слышен даже сквозь шум боя. — Своим упрямством ты подписала приговор и себе, и городу! Он взмахнул рукой. Из-за холмов загудели рога — его войско было готово к приступу. Дружинники встали плечом к плечу, и под их тяжелыми шагами сотряслась земля. Началась осада. Олег не питал иллюзий: Софья показала, что готова драться до конца. Дальше всё решит сила или хитрость. Он уже однажды одолел крепкие стены и непокорных князей, и верил — одолеет вновь. Но Софья хорошо знала, кто перед ней. Она приказала закрыть ворота и укрепить бойницы, готовясь встретить врага всеми средствами. Над городом зазвучали тревожные колокола, горожане спешили на стены, зная: начался самый трудный день их жизни. Индржих, ловко лавируя среди воинов и слуг, заметил растерянную Софью на стене — она только что подала приказ стрелять по врагу и теперь была в опасности. Освещённые пламенем тревоги, стены уже гудели от криков и топота, но никто не заметил, как он приблизился к госпоже. — Идём, — быстро и настойчиво прошептал Индржих, легко взяв Софью за локоть. Скользнув по узкой лестнице вниз, они миновали внутренний двор, где сновали то лучники, то тяжеловооружённые дружинники, занятые подготовкой к обороне. Индржих, как умелый воин и человек быстрых решений, выбрал малоприметный проход у старой кузницы. Там, за тяжелой дверью с недавно установленным замком, была неприметная калитка для слуг — о ней знали лишь немногие. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, Индржих повёл Софью по склону, прочь от основных путей, среди кустарников и валунов. Вой на стенах и звон оружия понемногу стихал за их спинами.Индржих, не выпуская Софью из виду, поспешно вел её к спрятанным за стеной замка лошадям. Тревожные звуки битвы и крики остались позади — напряжённые защитники уже не обращали внимания на то, что происходит у ворот для слуг. Пока город готовился к обороне и началу осады, этот путь давал им шанс на спасение. Софья тихо прошептала молитву: «Господь милосердный, надеюсь, мы поступаем правильно…» Сердце колотилось в груди, а слёзы боли и страха смешивались с решимостью. Вскоре Индржих помог ей взобраться в седло. Лошади фыркали и тревожно переминались с ноги на ногу, чуя грохот осады. Не медля, они пустили коней галопом, уносясь прочь от замка по скрытой тропе, ведущей через овраги и леса. Они ехали по равнине в долгом, неспешном темпе, всё дальше оставляя позади тревожное зарево осаждённого города. Дорога, обрамлённая мягкими травами и легким светом заходящего солнца, постепенно сняла с них первичное напряжение. Индржих, улучив момент, чтобы отвлечь Софью от тревожных дум, тихо спросил, улыбаясь: — О чём ты сейчас думаешь, пани? Как ты думаете — кто у вас родится? — Софья, погладив ладонью шею коня, задумалась. Вопрос прозвучал неожиданно, но в нём была забота и попытка вернуть её к жизни, где есть не только война и потери, но и надежда на будущее. Она посмотрела в сторону заката, где небо напоминало о покое, который когда-то был в её сердце. — Не знаю… — мягко ответила она. — Может, мальчик. Надеюсь, он будет добрее и мудрее нас. Или девочка — тогда научу её отстаивать своё и быть сильной, несмотря ни на что… Индржих кивнул, не перебивая, давая Софье возможность говорить столько, сколько ей нужно. Их мирный диалог, наполненный простыми мечтами, на время отдалял их от войны и давал силы двигаться дальше. — Помню, как Ян шутил, что назовёт своего сына в мою честь, только на немецкий манер? Вышло бы Хайнрих — сейчас это имя очень модно при дворе. Мы тогда с ним долго смеялись над этим, представляя, как маленький Хайнрих будет бегать по залам, путая всех именами. — Хайнрих? Какой кошмар… — Софья расцвела в улыбке, и на миг в их разговоре вновь появилась та лёгкость, которой так не хватало в последнее время. — Я бы выбрала имя Андрей, ну на чешском Ондржей получается. — А девочку как назовешь? — Может, Маркета или Адéла? Оба имени звучат благородно и красиво. Хотя мне нравится имя Тереза. Индржих одобрительно кивнул и, улыбаясь, поинтересовался: — А как же эти имена будут звучать на русском? Софья с теплом посмотрела на своего спутника и, чуть подумав, произнесла: — Маркета будет Маргарита. Адéла — это Аделаида или просто Адела. А Тереза на русском тоже Тереза, хотя иногда можно встретить вариант Терезия. Хотя у нас такие имена не распространены. — она улыбнулась, чувствуя, как родные имена звучат по-новому, сохраняя свою красоту и значение даже в другой стране и языке. Раздался громкий выстрел — резкий треск ручницы разорвал утреннюю тишину так, словно сама природа содрогнулась от ужаса. Лошадь Индржиха, сражённая пулей, рухнула на колени, из её глотки вырвался хрип, и, захлёбываясь в последней судороге, она тяжело осела на влажную землю. Софья, не раздумывая ни мгновения, соскользнула с собственной кобылы и метнулась к спутнику, но не успела сделать и пары шагов — из густых кустов, из сырого оврага хлынули люди с обветренными лицами и серыми потёртыми плащами. На их плечах лежал груз чужих судеб, а в глазах полыхал холодный голод. Она вырвала меч из ножен Индржиха, почти чувствуя отголоски его боевого духа, застоявшегося в тяжёлом клинке. Софья умела обращаться с мечом: её движения были ловки и точны, рука уверенно ложилась на эфес, лезвие слушалось её воли. Она была не просто ученицей — в её жилах уже текла сталь опасных тренировок и встреч с врагами. Но этот навык и природная чуткость уступали опыту рыцаря, годами прошедшего сквозь войны и поединки, привыкшего читать ритм битвы, как открытую книгу. Меч в её руках был послушен, но не сливался с ней в единую смертоносную стихию, как это бывало у тех, кто перенёс на себе всю тяжесть настоящих сражений. Эрик в белых доспехах, словно статуя на рассвете, возвысился перед нею, одной рукой останавливая своих спутников. Его шаг был ленив и уверенно-хищный, как у зверя, почувствовавшего добычу. Усмешка перекосила его губы, холодный взгляд был безразличен к страху и гневу, к человеческой боли. Он сделал медленный круг, каждый его шаг будто отсчитывал последние мгновения до решающей схватки. — Софья, не надо, беги! — выдохнул Индржих, бессильно борясь с тяжестью мёртвой лошади. Эрик остановился в шаге от девушки. Величественный и спокойный, он обнажил меч — его лезвие вспыхнуло, отражая тревожный свет нового дня. Всё вокруг вдруг сжалось до этого круга: двое, готовых к бою, и тени, замершие по краям чужого страха. — Как тебе будет угодно, пани — произнёс он почти насмешливо, чуть склонив голову. Софья двигалась легко, почти невесомо — её шаги были стремительны, выпад за выпадом летел меч, будто сталь искала слабину в белоснежной бригантине рыцаря. Она кружила вокруг Эрика, не давая застать себя врасплох, будто в танце скользила по влажной траве, умело используя всю быстроту и гибкость, на которую была способна. Каждый её выпад был остёр и дерзок, а клинок мелькал в руках как серебряный луч зари. Эрик же стоял фронтом спокойно, словно стеной, которую не удавалось пробить. За его плечами — не одна битва, и движения спокойны, точны, полны внутренней силы, накопленной на полях сражений. Его меч отбивал удары Софьи с безупречной хладнокровностью: звон металла разносился по поляне, но в каждом столкновении чувствовалась разница между мастерством и боевым опытом. Эрик внимательно следил за каждым её шагом, взгляд был твёрдым, почти равнодушным, будто он сдерживает не только клинок, но и собственную силу. Но вдруг — лёгкий рассветный отблеск на стали, мгновение невнимательности, и клинок Софьи скользнул по его бригантине, оставив на белоснежной коже доспеха алую полоску. На лице Эрика исчезла тень прежней усмешки. Теперь в его движениях появилась суровая решимость: забавы больше не было, он перестал сдерживаться. Его удары стали тяжелее, напористее, он начал теснить девушку, каждый раз всё ближе подступая, будто волна, загоняющая лодку к берегу. Софья старалась уклониться, снова и снова атакуя с разных сторон, но её темп сбивался, дыхание стало прерывистым, удары чуть менее точны. В решающий миг Эрик отпарировал её выпад так резко, что клинок Софьи ушёл в сторону, беззащитно раскрывая её.В следующее мгновение он шагнул вперёд и рукоятью меча с силой ударил девушку по голове. Перед глазами Софьи всё поплыло, она услышала в ушах звон, будто издалека. — Храбрая пани — небрежно бросил Эрик, и его голос прозвучал как приговор и как редкая похвала. — он коротко кивнул своим людям, и те немедля подчинились: к Индржиху и к самой Софье шагнули крепкие руки, чтобы увести их в крепость. Мир вокруг стал зыбким, голоса растаяли, и, теряя сознание, Софья увидела лишь холодное небо, в котором отражалась её короткая, но яркая битва. Сознание вернулось к Софье рывком, будто её вытолкнули из вязкой тьмы в реальность боли. Она попыталась вдохнуть глубже — плечи тут же пронзило жгучей ломотой. Руки были высоко закинуты вверх, цепи впивались в запястья, не давая ни опереться, ни вытянуться. Тело беззащитно раскачивалось, босые ноги едва касались половиц. Каждое движение отзывалось тупой, глухой болью в суставах и груди. В полумраке сырой камеры она разглядела Индржиха: он был закреплён в массивных деревянных колодках — тяжёлые доски плотно сжимали руки, не позволяя ни повернуться. Лицо побито и бледно, но глаза были открыты; он смотрел на Софью с тревогой и отчаянием, как будто только взглядом мог поддержать её. Камера пропитана сыростью, в воздухе стоит запах ржавчины и плесени. Звуки за стеной — шаги, чей-то смех, звон ключей — казались далёкими, будто из другого мира. Чувство времени исчезло: были лишь ноющая боль, глухой страх и понимание полной беспомощности перед чужой жестокостью. Софья попыталась заговорить, но пересохшее горло выдавало лишь сдавленные стоны. Каждый вдох был подвигом. В этой тьме, среди цепей и колодок, их дворянское происхождение было никому не нужно: они стали просто пленниками на грани человеческих сил. Эрик вошёл в камеру стремительно, сопровождаемый мрачным палачом и писарем с чернильницей. Его взгляд скользнул по Софье, на мгновение задержался на её окровавленных запястьях, но тут же вернулся к Индржиху. Кривая, звериная ухмылка исказила лицо Эрика; он неторопливо поднял со стола кинжал, любуясь отражением света на полированной стали. — Я спущу с тебя шкуру живьём, — процедил он, подходя к Индржиху вплотную. — Буду отрезать кусочек за кусочком от твоей жалкой туши. Сначала ты расскажешь всё, что я захочу знать, а потом будешь умолять о смерти. Палач подошёл ближе, покрутив в руках железный крюк, а писарь бесстрастно разложил листы, готовый записывать каждое слово и признание. Индржих, сдавленный деревянными колодками, не мог ни вскочить, ни защититься — только смотреть на мучителя с брезгливой решимостью. В воздухе повис глухой страх и запах ржавчины, смешанный с обещанием боли. Софья из последних сил подняла голову, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние и ярость. Индржих замер — но в его взгляде не было ни мольбы, ни страха, только вызов. — Попробуй, гнида… Эти слова, словно пощёчина, заставили Эрика мгновенно сорваться. Его лицо исказилось от бешенства — звериная улыбка исчезла, уступая место буре ярости. Не сдерживая себя, он с силой ударил кулаком по столу, кинжал в его руке блеснул ещё ярче. — Ах ты… — прорычал Эрик, и в следующее мгновение шагнул вперёд, явно готовый исполнить свою угрозу. Эрик шагал по камере, медленно перебирая в руках тяжелый кузнечный молот и острые клещи — всё тот же набор простых и страшных инструментов, что веками были в распоряжении любого палача. Рядом у жаровни тлела и раскалялась кочерга, от которой шёл удушливый запах раскалённого железа. — Почему Птачек уехал в Прагу? — Эрик остановился прямо перед Индржихом, сжав в руке кинжал. — Что задумал Радциг? Индржих сидел на коленях, склонив голову, запястья были стянуты кожаными ремнями к железному кольцу на стене. Несмотря на усталость, он только смотрел в сторону, упорно храня молчание. — Ты упрямый, — процедил Эрик. — Но твоя стойкость мне надоела. Палач крепкими руками зажал плечо Индржиха клещами. Металл вонзился в кожу, выдавливая сквозь зубы мучительный стон, но Индржих даже не взглянул на мучителя. — Почему Птачек уехал?! — Эрик ударил его молотом по бедру — с глухим хрустом, болью, оседающей в животе. — Что задумал Радциг? Ответа не последовало. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Индржиха наполнило камеру. Он действительно ничего не знал о том, что требовал от него Эрик — о поездке Яна в Прагу и тайных планах Радцига, — но понимал опасность молчания и догадывался, что этими же вопросами могли заинтересоваться и Софью. Эрик расценил тишину как упрямство. Палач, не дожидаясь приказа, вновь взял раскалённую добела кочергу. Словно во сне, Индржих ощутил, как жгучая боль вспыхнула в плече, а воздух наполнился запахом горелой кожи. Он зажмурился, стерпел стон и в ответ услышал лишь новые, холодные слова: — Почему Птачек уехал в Прагу? Что задумал Радциг? Индржих стиснул зубы и промолчал. Эрик скрипнул зубами от злости и кивнул: теперь палач поднёс к его руке железные клещи, впиваясь в плоть. Боль была тупой и жгучей, но Индржих не дрогнул, лишь дыхание стало тяжелее. Эрик шагал вокруг, вглядываясь в лицо пленника — искал малейший намёк на сдачу, сломленную волю. Тщетно. — Думаешь, спасёшь кого-то молчанием? — прошипел он, сжимая в руке кинжал. — Может госпожа знает больше, да? Может, стоит спросить у неё? Индржих поднял мутный взгляд и молча встретил его взгляд — ни страха, ни ответа. Он знал: всё, что хотели услышать от него, могло быть в памяти Софьи, а значит, её ждало то же испытание. Но выдать это он не мог и не хотел. Тишина становилась для него и оружием, и приговором. Палач приложил молот к пальцам на руке Индржиха, готовясь разнести кости ударом. Камера наполнилась густым запахом ржавчины, пота и страха, но с губ оруженосца не сорвалось ни звука, ни ответа — только глухое дыхание и молчаливый вызов. — Остановись! Прошу, хватит, прекрати! — её голос расколол гнетущую тишину камеры, заставив Эрика обернуться. На мгновение на его лице мелькнуло удовлетворение — он ощутил власть над пленниками, увидел, как страдание одного ломает другого. Он бросил взгляд на палача и писаря, затем медленно повернулся к Софье. — Значит, ты заговорила, — с ледяной усмешкой произнёс Эрик, подходя ближе. — Теперь твоя очередь отвечать. Он сделал знак, и палач с готовностью шагнул в её сторону. Боль и усталость сковали всё тело Софьи, но она всё же встретила взгляд Эрика с отчаянной отвагой — теперь угроза и вопросы были направлены на неё: — Скажи мне: почему Ян уехал в Прагу? Что задумал Радциг? — Ян уехал в Прагу, — сказала она, голос её дрожал от страха, но она продолжала, — потому что его вызвал король. Его дядя прислал письмо, и Ян быстро уехал, не взяв даже многих вещей. — глаза Эрика сузились. — А что задумал пан Радциг? Софья колебалась, опасаясь за последствия своих слов. Но давление было слишком сильным — она пыталась вспомнить что-то, что могла бы рассказать. — Я… я не знаю, что задумал пан Радциг, — призналась она наконец, надеясь, что это поможет ей и Индржиху. — Но Ян действительно уехал по королевскому вызову. Эрик сделал шаг ближе, его лицо было испачкано злобой: — Думаешь, это ответило бы на мои вопросы? — вслед за его словами палач сделал движение железными клещами. Софья зажмурилась, ожидая боли, зная, что молчание или неверный ответ могут привести к новой вспышке насилия. Её слова были последней надеждой на то, что она сможет пощадить Индржиха или себе избежать ужасов пыток. — Она беременна, ублюдок, не смей ее трогать! — крикнул Индржих. Эрик замер, услышав крик Индржиха, и на его лице вдруг вспыхнул неподдельный интерес — словно он нашёл неожиданную игрушку в корзине с ломаными куклами. Он медленно повернулся к мужчине, кивнул с вежливостью палача, который только что нашёл новый способ причинить боль. — О, тогда, конечно, — скривился он в притворно-снисходительной усмешке, — бить беременную — грех ужасный, кто же осмелится? Я даже буду щедр: не подпорчу ей эту бледную, бархатную кожу… Он приблизился к Софье вплотную, его пальцы скользнули по её щеке, а затем — мерзко и намеренно — он провёл языком по её шее, словно отмечая границу между страхом и унижением. От его дыхания у Софьи по спине побежал холод, и в груди что-то рвалось на крик, но она стиснула зубы. — Ты… псих… — выдохнула она, в голосе прозвучала смесь тошноты, ужаса и ярости. Эрик жестом указал своим людям, и двое грубых подручных шагнули к Софье. Безжалостные, не обращая внимания на её отчаянные попытки сопротивляться, они сорвали с неё одежду — холодный воздух тёмной камеры полоснул по голой коже, вызывая дрожь в каждом мускуле. Один из палачей ухмыльнулся, вылил на неё целый ушат ледяной воды. Влага стекала по спине, по животу; тело моментально одеревенело от холода, дыхание сбилось, и даже страх на миг уступил место чисто физической ломоте. — Пусть остынет и подумает, — бросил Эрик с издёвкой, наслаждаясь её бессилием. — А я пока займусь моим другом Индро. Он повернулся к мужчине. В руках Эрика уже был нож; он медлил, словно смакуя каждый миг. Остриё лениво скользило по бледной коже Индржиха, оставляя алую линию. Эрик больше не требовал ответов, теперь дело было лишь в извращённом удовольствии — медленно, шаг за шагом, причинять боль, видеть, как ещё несломленный человек сжимает челюсти и молча терпит. Софья, вся дрожа и с трудом преодолевая озноб, с ужасом следила за происходящим — её собственное унижение и страдание теперь отступали перед тем, что творилось с тем, кого она пыталась защитить. Эрик вскоре оставил Софью и Индржиха в покое, но не из жалости или усталости — просто другие, неотложные дела потребовали его присутствия. Он бросил короткий, холодный взгляд на пленников, будто напоминая: это только передышка, не свобода. За ним захлопнулась тяжелая дверь, и в сырой темнице воцарилась гнетущая, вязкая тишина. Индржих с трудом перевёл дыхание, ощутив, как онемевшие конечности понемногу начинают слушаться. Софья, дрожащая и промокшая, сцепила пальцы, стараясь не смотреть на кровавые следы на полу. Их боль и страх остались с ними, но самое страшное испытание, казалось, на мгновение отступило. За каменными стенами звучали голоса, кто-то громко отдавал распоряжения — мир снаружи не собирался замирать вместе с их страданиями. Но теперь, когда мучитель ушёл, между пленниками повисло хрупкое ощущение надежды: быть может, этот короткий миг тишины — начало нового шанса выбраться или, хотя бы, собраться с силами для следующей битвы.