У нас остался час

«Целуй меня, целуй меня…»

Когда ты любишь, кажется, будто этот человек — твой воздух, без него невозможно дышать, и его всегда не хватает. Любовь — как хрупкое растение: его нужно лелеять, оберегать, поливать заботой. Но главное — ухаживать за ним должны оба, иначе оно завянет, не успев раскрыться в полную силу. Любовь окрыляет. Когда ты любим и любишь в ответ, мир кажется невесомым, безмятежным, будто паришь над землёй. Поцелуи обжигают, словно огонь, нежные слова ласкают слух, а каждое прикосновение — удар тока, выбивающий из реальности. Любовь — это зависимость, она пожирает тебя изнутри, сильнее любых наркотиков. Ты хочешь быть рядом каждую секунду, вдыхать запах родного тела, чувствовать тепло любимого человека, растворяться в нём без остатка. Но любовь приносит не только счастье. Она обжигает, ранит, разрывает на части. Люди взлетают на её крыльях, а затем падают в бездну разочарования. Кто-то после этого клянётся никогда больше не любить, а кто-то с замиранием сердца ждёт новую встречу, надеясь, что на этот раз всё будет иначе. Мы мечтаем о семье, о детях, о внуках, о том, чтобы состариться вместе, сидя за большим столом, окружённые родными. Но реальность не всегда даёт нам то, о чём мы мечтаем. Чимин был опьянён любовью. Она заполнила его до краёв, так сильно, что хотелось кричать об этом всему миру. Порой ему казалось, что это зависимость, нездоровая, удушающая. Но стоило ему вдохнуть знакомый запах, услышать любимый голос, почувствовать тёплые руки на своём теле — и все тревоги исчезали. Он был счастлив. А потом пришла тень. Незаметная, ползущая медленно, неумолимо. Чимин чувствовал: между ними что-то меняется. Юнги становился отстранённым, холодным, чужим. Но Чимин не хотел отпускать. Он был готов на всё, лишь бы вернуть ту самую любовь — обжигающую, поглощающую, единственную. Любовь ослепляет. Мы видим лишь то, что хотим видеть. Даже когда нам кричат: «Очнись! Открой глаза!» — мы лишь плотнее зажмуриваемся, боясь разрушить иллюзию. Зависимость. Просыпаться вместе, завтракать, смеяться, засыпать в тёплых объятиях, слушая дыхание любимого. Привычка. Дни, недели, месяцы. Годы. И вдруг — страх. Что если всё закончится? Что если он уйдёт? Что если больше никогда не будет этого тепла? А потом наступает реальность. Измена. Это не боль — это пустота. Как чёрная дыра, она засасывает всё внутри, оставляя только холод. Хочется кричать, плакать, смеяться истерично, но ты просто сидишь, обездвиженный, с комом в горле. Перед глазами вспыхивают картины: его руки, его губы — на ком-то другом. Те же ласки, те же прикосновения. Те, что принадлежали только тебе. А затем приходит ещё более страшная мысль: «Что со мной не так?» Почему он предпочёл другую? Я недостаточно красив? У меня ужасный голос, фигура, слишком кривые ноги? Я был недостаточно хорош? — Ты поэтому переспал с ней, да? — голос Чимина дрожал, слёзы текли по щекам. — Поэтому, чёрт возьми?! — Чимин, успокойся, — Юнги говорил ровно, слишком спокойно. — Успокоиться? Ты издеваешься?! Юнги, пожалуйста… — голос срывался на шёпот. — Скажи, что это неправда. Скажи, что он просто пошутил. — Да не спал я с ней! — крикнул Юнги. Чимин вздрогнул, сжал колени, прижался к ним, как испуганный ребёнок. — Тогда почему, — он всхлипнул, — почему Хосок сказал мне это? — Откуда мне знать? Я говорил тебе, что он не такой хороший, каким кажется. — Юнги вздохнул, потянулся к нему. — Ну же, малыш, иди ко мне. И Чимин пошёл. Снова шагнул в капкан этих рук. Снова вдохнул этот запах, такой любимый, такой губительный. Снова утонул в чужих прикосновениях, в чужих словах. Снова стонал ночью, снова слышал шёпот извинений. Любил. И умирал. ***

«Я буду говорить, что у меня все в порядке.»

Всё в порядке. Всё прекрасно, замечательно, идеально. Чудесные отношения, светлые мысли. Так хорошо, что становится тревожно. Чимин ненавидел свою слабость. Ненавидел жалость — особенно к себе. Поэтому, когда утром после той ночи он встретил Тэхена, то лишь улыбнулся и сделал вид, что всё замечательно. Будто не он вчера дрожащим голосом спрашивал Юнги, правда ли это. Будто не ему сказали, что видели его любимого с какой-то девкой. Шлюха. Да, вот кого нужно ненавидеть. Это не он виноват, это она. Почему все всегда бросаются обвинять любовницу, а не того, кто предаёт? Почему легче ненавидеть ту, с кем изменили, а не самого изменщика? Но ведь Юнги сказал, что это ложь. Юнги не мог бы… Правда? Он хочет верить. Верить в каждое его слово. Но в голове уже живёт ненависть к той, кто могла бы разрушить его любовь. А Юнги? Юнги он любит. Всем сердцем. — Хочешь прогуляться? — Чимин мягко обнял его со спины, прижимаясь щекой к чужому плечу. — Не сегодня, — ровно ответил Юнги, даже не оборачиваясь. — Начальник вызвал, срочно. — Надолго? — Не знаю. Слишком много работы. Слишком много вечеров, проведённых «с коллегами». Конечно, в их стране отказ от посиделок с начальством — признак неуважения. Но так ли уж часто нужно проявлять это уважение? Чимин смотрит на остывающий завтрак. Точно так же остывает его последняя надежда на то, что его действительно любят. Любят? Или просто удобно? Удобно, когда тебя ждут дома. Удобно, когда тебе готовят завтраки. Удобно трахать того, кто никуда не денется, потому что любит тебя до одури. А Чимину всё это нравится. Нравится быть удобным. Нравится срывать голос от ласк. Нравится, когда его берут грубо, когда ему кажется, что он — целый мир для этого человека. Только вот правда ли он мир? — В последнее время у меня так спина болит, — жалуется Юнги, потягиваясь. — Ты спишь, как юла, всё время вертишься. — Я… я ведь не могу это контролировать, — шепчет Чимин. — Я подумал, что хочу поспать отдельно. Правда, спина очень ноет. — Отдельно? — губы вдруг становятся сухими, сердце ухает вниз. — Но ты же знаешь… Мне трудно засыпать одному… — Ты взрослый мальчик, солнышко. Пора привыкать. Я же не ухожу, я рядом. Как только спина пройдёт, снова буду спать с тобой. Он наклоняется, целует Чимина в макушку. Тот закрывает глаза. — Я люблю тебя, — выдыхает едва слышно. — Я люблю тебя, — повторяет Юнги. Чимин сжимает пальцы в кулаки, пытаясь удержаться за эти слова. Но они уже не греют.

«В среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз.

Вот и я солгу сейчас.»

***

Сна нет. Чимин не спит уже третьи сутки. Глаза горят, тело дрожит от слабости, мысли размыты, но самое ужасное — страх. Он разъедает его изнутри, не даёт сомкнуть глаз, загоняет в ловушку собственного разума. Чимин боится. Не темноты, нет. Он мог бы сидеть в полной темноте, мог бы часами смотреть в пустоту. Он боится сна. Боится тех картин, что рисует его сознание, стоит только прикрыть веки. Боится одиночества, боится, что рядом никого не окажется, когда проснётся. Глупо. Детская привычка. Её нужно искоренить, исправить. Но разве можно исправить то, что вшито в тебя с самого детства? На третий день его тело сдалось. Днём он не мог спать, ночью боялся, а теперь ещё и не мог стоять на ногах. Мир раскачивался перед глазами, руки дрожали, ноги подкашивались. Во время работы он едва не потерял сознание, и только тогда до него дошло: он на грани. Но больше всего болело не тело. Больше всего болело осознание, что Юнги знал. Он слышал его тихие, глухие всхлипы в пустой спальне, знал про этот страх, знал, как трудно Чимину засыпать одному. Он видел, как он бледнеет, как его взгляд становится стеклянным, как с каждым днём он всё меньше похож на себя. Но ничего не сделал. — Голова раскалывается, — вздохнул Юнги, заходя в квартиру. Он выглядел уставшим, но свежим, будто только что вернулся не с работы, а с приятной встречи. В отличие от Чимина, который был бледен как полотно. — Ты как? Что-то ты неважно выглядишь. Чимин лишь покачал головой. — Юнги, поспи со мной сегодня, пожалуйста, — его голос сорвался на хрип. Он чувствовал себя униженно. Когда в их отношениях настал тот момент, когда он должен просить? — Мне уже плохо, — прошептал он. Юнги тихо вздохнул, устало потер переносицу. — Чимин, у меня дела. Я вернусь поздно, лягу в гостиной, чтобы не мешать тебе. Не выдумывай, дома тебя никто не тронет. — Какие, чёрт возьми, дела, Юнги?! — голос Чимина сорвался, он сам не заметил, как на глазах выступили слёзы. — Какие такие важные дела, что ты не можешь побыть со мной хотя бы эту ночь?! Тебе совсем не жалко меня? Я настолько тебе противен?! — Не говори глупостей, я люблю тебя. — Тогда даже не спи со мной, просто побудь рядом. Пока я не усну, а потом уходи куда хочешь. — Мне нужно идти. И он ушёл. Самое забавное — со временем сон стал приходить. Он нашёл для себя ритуалы. Включал “Маленького принца” в аудиозаписи. Зажигал светодиодную ленту — ночник давал слишком мало света. Оставлял дверь спальни открытой. И засыпал. Глубоко. Крепко. Во снах к нему приходил Маленький принц. Он обнимал его, шептал на ухо тёплые слова. Говорил, что Чимин нужен. И тогда страх отступал. Но в реальности страх только рос. “Любовь — это когда ничего не стыдно, ничего не страшно. Когда тебя не подведут, не предадут. Когда верят.” Верит ли Чимин сейчас Юнги? Нет. Любит? Да.

***

— Ммм, Юнги, прошу… сильнее… — голос Чимина дрожит, полон мольбы. Юнги слышит его, понимает без слов. Движения становятся ритмичнее, глубже. Он касается губами разгоряченной спины младшего, оставляя невидимые следы на его коже, словно пытаясь впитать в себя этот момент, сохранить его в памяти навсегда. — Ты мой. Только мой, — шепчет он, и в голосе звучит то ли страсть, то ли собственнический инстинкт. Он переворачивает Чимина на спину, ловит его губы в жадном поцелуе, впивается в них, как утопающий. Засосы, укусы — доказательства, что тот принадлежит ему. Юнги хочет, чтобы все знали это. Но Чимин и так его. Был. Или все еще есть? Пак хочет растянуть это мгновение, продлить каждый поцелуй, каждое касание. Но время беспощадно. Оно крадет у него Юнги, как вода уносит песок с берега. Он чувствует это. Любовь — с его стороны, привычка — со стороны Юнги. Они идут ко дну, и только один из них сумеет всплыть. — Я приготовил тебе завтрак, — Юнги будит его мягкими касаниями. Его пальцы зарываются в волосы Чимина, лениво перебирают пряди. Сегодня они уснули вместе. Сегодня Пак был любим. — Вставай, соня. — Спасибо… — Чимин приоткрывает глаза, улыбается. Такой заботливый, такой нежный… Может, он ошибается? Может, все не так плохо? Но ощущение тревоги гнездится где-то глубоко внутри. Оно не уходит, не отпускает. Разве не бывает так перед смертью? Когда больной вдруг чувствует облегчение, а родные радуются — думают, болезнь отступила. А потом… Тишина. Дыхание замирает. Сердце останавливается. И вот сейчас, когда Юнги улыбается ему, целует его в лоб, Чимин чувствует эту странную легкость. Как будто они уже давно умирают, а он только сейчас осознал это. — Пойдем сегодня погуляем? — Юнги предлагает между делом, когда они валяются в кровати, уткнувшись в экран ноутбука. — Неохотно как-то… — Чимин прячет лицо у него на груди. — Эй, где мой Чимин? — Юнги улыбается, но в голосе слышится напряжение. — Я просто… соскучился, — выдыхает Пак. — Соскучился по нам. По таким, домашним. — Почему ты говоришь так, будто мы потерялись? — Потому что так и есть… — Чимин закрывает глаза, пытаясь сдержать слезы. Но не выходит. Голос дрожит. — Я устал, Юнги. — О чем ты? — Я не слепой. Я вижу, что все меняется. Я чувствую, как ты отдаляешься. Скажи мне правду. — Чимин… — Ты разлюбил меня? Юнги вскидывается, его взгляд полон недоумения и боли. — Ты совсем идиот? Я люблю тебя больше всех на свете, ты же знаешь. — Тогда почему мне так больно?.. Тишина. — Я завтра уеду к маме, — говорит Чимин, пряча взгляд. — Побуду у нее несколько недель. Соскучился. Юнги внимательно смотрит на него, будто пытается понять, что на самом деле скрывается за этими словами. — Ты правда этого хочешь? — Конечно. Это же мама, — Пак выдавливает улыбку. Но внутри что-то щелкает. Что-то ломается.

***

У мамы спокойно. Здесь не давит воздух, не щемит в груди от ожидания, не надо ломать голову над каждым взглядом, жестом, интонацией. Мама — самый близкий человек. Она любит Чимина таким, какой он есть, не требует ничего взамен, не разочаровывается, не устает. С ней легко. Раньше, когда Чимин уезжал, они с Юнги часами болтали по телефону, смеялись, делились всем — от глупых мелочей до самых сокровенных мыслей. Теперь телефон молчит. Ни сообщений, ни пропущенных вызовов. Пустота. — Юнги не звонил? — спрашивает мама за ужином, смотря на сына с мягкой тревогой. — Нет. — У вас все хорошо? Чимин улыбается. — Все отлично, мам. А потом он замечает, что действительно ему… хорошо. Он больше не задыхается без Юнги, не тянется к телефону в ожидании сообщения, не ищет на губах следы поцелуев, не ждет тепла. Он отпускает. Правда, вместе с этим приходит другое — алкоголь, бессонные ночи, пьяные разговоры с Чонгуком, который живет неподалеку. Они пьют допоздна, смеялись, говорят о жизни, о любви, о том, как все странно меняется. А потом Чимин звонит Юнги. Говорит ли что-то? Просит ли что-то? Он не помнит. Он забывает каждое слово, едва бросая трубку.

***

— Доброе утро, — голос Юнги раздается в тишине комнаты. Он разбудил Чимина звонком. — Как ты? — Хорошо. Молчание. Глухое, натянутое. — Ты молчишь, — говорит Юнги. — Да. А что сказать? — Может, спросишь, как у меня дела? Чимин усмехается. — Судя по голосу, у тебя все прекрасно. — Ты прав. Еще одна пауза, затем короткие гудки. Даже без прощания.

***

— Я приеду завтра, — говорит Чимин в трубку. — Ты же говорил, что приедешь в среду. — Да, но передумал. — Может, все-таки в среду? Чимин вдруг понимает, что знает ответ на этот вопрос. — Тебе, наверное, было бы лучше, если бы я вообще не приезжал, да? Юнги тяжело вздыхает. — О чем ты вообще говоришь? Ты уже достал меня своими обвинениями! Чимин не отвечает. Просто сбрасывает вызов.

***

Вернувшись домой, он чувствует мерзкое, липкое ощущение внутри. Здесь что-то было. Он смотрит на их кровать. Она застелена, но слишком аккуратно. Юнги никогда не заправляет постель так тщательно. Слишком ровные простыни, слишком идеально разложенные подушки. Запах. Чужой, незнакомый. Здесь был секс. Не их. Чимин знает. Он понимает. И ничего не чувствует. Пустота. А пустота — это страшнее всего. Но в какой-то момент приходит осознание: ему больше не страшно. Не страшно быть одному. Не страшно засыпать в пустой кровати. Не страшно думать, что он останется один. Это ведь хорошо, да? Чимин улыбается. У него есть план. И он будет ему следовать.

***

Ночью Чимин снова чувствует эту «любовь» Юнги. Сегодня нет ни резких движений, ни грубости — только медленные, нежные прикосновения, долгие поцелуи, тепло кожи к коже. Его будто бы любят. Будто бы хотят не просто тела, а его самого — со всеми страхами, слабыми местами, со всей болью, что он носит в себе. Поцелуи мягкие, движения плавные, стоны тихие, будто приглушенные. Юнги растягивает его осторожно, нежно, словно боясь причинить боль, но Чимину больно по-другому. Он чувствует, как слезы текут по щекам, но не понимает, почему. Это счастье? Или прощание? Чимин ненавидит, насколько сильно ему нужен Юнги. Нужен так же, как воздух. Как вода. Как сердцебиение. Ненавидит себя за это. Он оказывается сверху, смотрит в эти черные, глубокие глаза и не может отвести взгляда. Он двигается, будто в последний раз, вцепляется в чужие плечи, не замечая, как Юнги сжимает его бедра так сильно, что останутся синяки. Их тела знают друг друга слишком хорошо. Чимин задыхается от накатывающего наслаждения и срывается в крик, выкрикивая имя того, кого когда-то считал своим навсегда.

«Ты выдыхаешь: у нас есть час.»

— Ты прекрасен, — Юнги устало улыбается, лежа на диване, все еще тяжело дыша. Чимин смотрит на него, молчит. А потом ровным, пустым голосом говорит: — Собирай вещи и уходи. Юнги резко поворачивает голову. — Что? — Мы расстаемся. И даже не пытайся меня отговорить. Я решил. Юнги садится, смотрит на Чимина, пытаясь понять, шутка ли это, но в глазах Пака нет ни тени сомнения. Только усталость. — Ты нашел кого-то другого? Чимин ухмыляется. — Если тебе так легче — да. Он никого не нашел. Ему никто не нужен. Но пусть Юнги думает так. Пусть почувствует ту же боль, что чувствовал Чимин. А будет ли ему больно? — Я так и знал, — Юнги усмехается, встает с кровати и начинает одеваться. — Вещи заберу завтра. — Хорошо. И все.

***

— Плачь, — говорит мама, когда Чимин рассказывает ей, что наконец отпустил. — Зачем? — Потому что нужно. Только пять минут. И он плачет. Ровно пять минут. А потом делает глубокий вдох — такой, какого у него не было уже давно.

***

“Я не буду бояться остаться один на один.”

Юнги был его первым. Первым поцелуем. Первым страхом. Первой надеждой. Первым, кто научил его любить. Первым, кто научил его бояться. Первым, кто подарил ему счастье. Первым, кто причинил ему боль. Но теперь Чимин лежит один. В его комнате тихо. В его груди спокойно. И на губах — улыбка. Юнги был первым. Но не последним.

“И мы кладем на ковер оружие.”