Одна рана и море беспокойства

      Заходя в участок, Анастасия была уверена, что с распростёртыми объятиями её не встретят. Однако никакого страха или, боже упаси, стыда не чувствовала. Она поздоровалась с одним или двумя полицейскими в зале и сразу прошла в кабинет Смолокурова.       — Доброе утро! — сказала так громко, что пристав резко вскинулся и чуть не упал со стула.       — А вы здесь что забыли?!       Его глаза расширились не то от удивления, не то от плохо сдерживаемого гнева, кулаки сжались. Анастасия не могла не заметить, как его взгляд мечется между её лицом и рукой — левой, с вашего позволения, — и невольно улыбнулась шире.       — Я здесь, чтобы…       — Чтобы снова довести меня, да? — перебил Смолокуров. — Вчерашнего, значит, не хватило?       — Просто царапина, Тара…       — Царапина! Во всю руку! Совсем не повод переживать, конечно, Анастасия Андреевна! — распалялся всё сильнее, даже со стула вскочил и нервно расхаживал взад-вперёд у окна. — Я вам сказал дома сидеть, доктор вам сказал дома сидеть, а вы всё равно здесь!       Анастасия пропустила половину его слов мимо ушей. Смолокуров переживал всегда одинаково, а вот солнечный свет из окна подсвечивал его фигуру только в яркие дни и только в определённые часы. К тому же она точно растеряет часть хорошего настроения, если начнёт вслушиваться в его извечное «нельзя, Анастасия Андреевна, сидите дома, Анастасия Андреевна».       С царапиной во всю руку он точно преувеличил: не более чем обычная царапина, просто не от бумаги какой, а от ножа. Может, не совсем чистого и ровного, но просто ножа! Обработать разок, меньше беспокоить — и в пару дней заживёт.       — Ну откуда ж вам знать, что сказал доктор, Тарас Петрович, — нарочито беспомощно произнесла она, устраиваясь на стуле у стола, — вас же при осмотре не было.       — А я носом чую! — развернулся, вперил в неё разгневанный взгляд и напоролся на обезоруживающую улыбку. Будь ситуация немного серьёзнее, наверняка вспылил бы ещё сильнее, а так лишь вздохнул и отвернулся к окну. — С ума меня когда-нибудь сведёшь, честное слово…       — Так вы планируете сегодня допрашивать задержанного? — спросила Анастасия, притворившись, что не заметила его оговорки. Пока пристав разглядывал улицу, слегка встряхнула раненой рукой — ту чуть жгло, да и ощущения от прилипших к коже бинтов приятными было не назвать.       Смолокуров вернулся на своё место и откинулся на спинку стула. Не говорил, верно, потому, что всё ещё злился, но ничего. Совсем скоро успокоиться. А если податься чуть вперёд, опереться на стол с привычной лёгкостью и элегантностью, попросить одними глазами — всё как миленький выложит.       Часы отсчитали пять тихих ударов, прежде чем Смолокуров, не смотря на неё, открыл рот:       — Допросить-то допросим, только поделитесь сначала своей версией. Мне что-то кажется, что не он это. Да, на вас с ножом бросился, от полиции убегал, но больно уж испуганным выглядел. Такой вряд ли после убийства станет как ни в чём не бывало по городу разгуливать. Может, по мелочи где провинился и подумал, что пришли, наконец, по его душу, но убийство… — вдруг замолчал, нахмурился. Анастасия, до того задумчиво смотрящая на портрет на стене, перевела взгляд на Смолокурова. — Что это у вас?       Она с дурным предчувствием опустила глаза на руки. На левом рукаве проступило не слишком большое, но очень заметное на белой ткани красное пятно.       Было для такой ситуации одно французское слово, но Тарасу Петровичу не стоило такому учиться.       — За завтраком испачкалась, наверное, — пожала плечами она. По одному взгляду на Смолокурова было ясно — не поверил. — Так что с задержанным…       Она хотела убрать руку, но её вдруг крепко схватили за запястье. Снова дёрнулась — безуспешно. И когда грубые пальцы пристава задрали рукав, под ним ожидаемо обнаружились протёкшие бинты.       Несколько ударов часов в кабинете царила мёртвая тишина. Затем…       — За завтраком, значит…       — Прежде чем вы снова в чём-то меня обвините: утром всё было в порядке.       — Да какое ж в порядке, когда вас перевязывали точно с закрытыми глазами? Кто это был, доктор? Арина?       Странное дело: он не кричал, не рычал, не смотрел волчьим взглядом, а был страшно спокоен. Но в то же время так настойчив, что Анастасия не сразу нашлась с ответом. Она не ожидала, что Смолокуров увидит повязку, и не продумала никакой подходящей лжи.       Это-то её и сгубило.       — Арина, — бросила она. Настроение улыбаться пропало, как только пальцы Смолокурова коснулись её руки.       — Хоть бы на горничную свою не клеветали, — словно прочитав её мысли, он отпустил, — и не врали, что с доктором говорили. Думаете, пристав совсем дурак? Не заметит? Видно, вовсе без руки хотите остаться?       От этого его тона было неспокойнее, чем от криков. Анастасия вмиг начинала чувствовать себя нашкодившей девочкой — а была взрослой барышней, которая как-то и без подобных нотаций справлялась.       Вчера Смолокуров довёз её на пролётке до ворот дома Семагиных и раз в десятый попросил непременно послать за доктором. Только вот после совершил роковую ошибку: потащил задержанного в участок. Анастасия не собиралась будить весь дом из-за какой-то царапины, обработала рану своими силами, а наутро ушла совсем рано, чтобы избежать расспросов и волнений. Должно быть, сделала какое-то неудачное движение, вот рана и открылась — всего-то. Было бы из-за чего шум поднимать.       — Тарас Петрович, — начала она, но он, даже не слушая, поднялся и отошёл к ящику в углу, — это ваше… беспокойство мешает следствию.       — Ах мешает? Ну, покорнейше простите, не хочу иметь дел с лишними трупами…       — Если бы вы вчера не отправили меня домой, мы бы сразу задержанного и…       — …допросили, да, точно так, Анастасия Андреевна. Ещё чего сказать изволите? Может, на вас всё как на, простите, собаке заживает?       От такой наглости Анастасия лишилась дара речи, только прожигала спину Смолокурова пронзительным взглядом. Тот тем временем достал что-то из ящика и вернулся за стол. Рядом с чернильницей и потрёпанными папками появились бинты и пузырёк спирта. Издевается, что ли?       «Отнюдь», — как будто ответил ей Смолокуров, приглашающе протянув руку.       — Позвольте?       Анастасия не тронулась с места.       — Целовать не буду.       Пожалела, что не сдалась секундой ранее.       Она молча подала ему раненую руку ладонью вверх и отвернулась прежде, чем успела увидеть, как его губы произносят «спасибо». Но услышала, конечно, не глухая.       А жаль. Не хотелось ни видеть, ни слышать, что он скажет, когда избавится от старой перевязи. Хотя оно, может, и не важно. Поворчит немного, но дело сделает. Пристав же должен знать, как с подобными ранами обращаться, да и рук свободных у него две, а не одна, как было вчера у неё.       Рана болела, но теперь к ощущениям прибавилось и тепло его пальцев. Держал уверенно, но не слишком крепко. Касался ровно столько, сколько нужно. Но отчего-то всё равно было не по себе. Попросить его открыть окно? Плюнуть на всё и уйти?       Смоченная водой рана вдруг вспыхнула болью, и Анастасия зашипела сквозь стиснутые зубы — первый и последний раз, от неожиданности. Уже готовила ответ на случай, если Смолокуров решит поддеть каким-нибудь «терпите», но тот продолжал обрабатывать рану, не говоря ни слова.       Боль была не невыносимой, но достаточно сильной, чтобы тело невольно избегало источника.       — Расслабьтесь.       — Легко вам говорить, — хмыкнула Анастасия. Прозвучало тихо и совсем не так уверенно, как хотелось.       Смолокуров, казалось, этого не заметил.       — Ваша правда, чем меня только ни резали. И острыми ножами, и тупыми. Саблей, бывало. Осколком стекла. Один раз попытались воткнуть в плечо вилку, но оставили только, как вы любите говорите, царапину. И каждый раз одно и то же: заливаешь всё кровью, все бегают вокруг, волнуются, а потом приходит злыдень со спиртом и на царапину вашу — раз! — огня подливает…       За его словами было не слышно её шумного дыхания. Успокаивает — вот что он делает. Успокаивает и отвлекает, потому что беспокойство мешает не только вести следствие, но и острить.       «Царапина» пару миллиметров в толщину, к тому же длинная, так что терпеть пришлось долго. Когда злыдень со спиртом остановился, Анастасия бросила взгляд на руку. Выглядит… жутковато, но определённо чище, чем было. И кровь почти перестала. Хотелось встряхнуть рукой или подуть на рану, чтобы совсем жечь перестало, но не при Тарасе же Петровиче.       — Одного понять не могу, Анастасия Андреевна, — продолжал говорить он, накладывая бинт, — неужто в Сорбонне не учат перевязки делать? Как-то совсем криво у вас получилось.       — Будто у вас одной рукой получилось бы лучше.       — Смотрите, не накаркайте. Рук терять пока не собирался.       Губы против воли тронула улыбка. Анастасия украдкой взглянула на него. Такой сосредоточенный и серьёзный, точно на кольце что-то тоненькой иголкой вырисовывает, а не руку перевязывает. Там, откуда упорхали его пальцы, — липкий холод. Пройдёт через пару секунд, а всё равно неприятно.       Когда чистый бинт был завязан, Смолокуров хотел было опустить рукав, но Анастасия поспешно выбралась из его хватки.       — Спасибо, Тарас Петрович, не знаю, что бы я без вас делала, — проговорила она, тщетно пытаясь застегнуть манжету.       — Ясное дело, что — молчали бы, пока рана не загноилась, — без тени шутки ответил Смолокуров, снова перехватив её руку и застегнув пуговицу.       — Я не настолько…       — Да, конечно, вы не настолько, — согласился он, — а теперь ступайте домой и вызовите доктора… Нет, знаете, я лучше с вами поеду. Проконтролирую, так сказать. Мало ли, что в дороге может случиться. Одна рана у вас уже есть.       Смолокуров говорил так быстро, что не удавалось и слова вставить, а когда закончил, возражать уже было поздно. Они вместе поднялись из-за стола, не смотря друг другу в глаза. Оба мгновение помедлили и одновременно сказали:       — Тарас Петрович…       — Настя…       Анастасия вскинула брови.       — Спасибо… за заботу.       — Всегда рад, Анастасия Андреевна. Так что, едем? От пары часов в этом деле ничего не изменится, а доктор, может, чего полезного скажет. Да и зачем в окровавленном пла…       — Идите уже.       Анастасия направилась к двери первая, чтобы спрятать улыбку. Невозможно было не смеяться — слишком уж трогательно сплетались его строгость, беспокойство и неловкость. Его бы поблагодарить как следует, но уже позже. Может, после того, как доктор скажет, что перевязки лучше ещё не видел…