Имя его шрамом в сердце...

Амен сидел за столом, перебирая гору свитков. Солнце медленно утопало за линией горизонта, подсвечивая дома в цвет багровой охры. Лучи проникали в хижину сквозь небольшое окно, играя на сосредоточенном лице. Он то и дело поджимал губы и хмурил брови, нервно вдыхая воздух, пропитавшийся запахом папирусной смолы и гранатового масла. Огонь догорающей свечи метался в бронзовых стенах подсвечника, словно моля о пощаде. Но ее не будет. Никому… Тизиан чувствовал незримое напряжение, молча стоя позади. Он обводил взглядом небольшую светлую комнату, ища, за что бы зацепиться. Неозвученный вопрос разрастался в голове в ворох задач, заставляя руки нервно теребить пояс с клинком. — Да сядь ты, — окликнул через плечо Амен. — Стоишь как неферут на выданье. — Госп… Амен, все письма от фараона… Я беспокоюсь. Тяжёлый вздох не сулил ничего хорошего, он поднимался из груди ураганом, угасая на пересохших губах. Иероглифы пускались в пляс перед темнеющим взглядом, издевательски складываясь в зловещее послание. Амен резко встал, откидывая деревянный стул назад. С грохотом приземлившись на пол, он треснул, став олицетворением надломленной, некогда непоколебимой, души верховного эпистата. — Крысы… Они повсюду, — он выставил перед товарищем руку с идеально написанным посланием. Тизиан пробежался глазами по иероглифам и, опешив, отшатнулся. Они гласили о том, что сам верховный эпистат не просто сохранил жизнь, да ещё и вступил в связь с проклятым черномагом. — Кто мог сдать? — сильная рука скомкала письмо перед лицом. — Постой. Доказательств нет никаких. — Нет. Но есть папирус, где мне указывают, что я стал действовать не на благо фараона. Если бы были только подозрения — я бы не получил это, — Амен кинул в сторону скомканный пергамент. — Необходимо продумать каждый шаг, каждое слово… — Нужно поехать в Мемфис, как и требует Менес. Если ты не покажешься там с Эвтидой… он будет уверен, что обвиняет тебя небеспочвенно… — Нет, — рявкнул, не дав закончить. — Думай, что говоришь. Привезу туда и можно будет попрощаться с ней. Я не знаю, кто сейчас подле него и что умеет делать… Нужно отослать Эву. — Друг, — он положил руку на мощное белое плечо, испещренное шрамами, — ты не можешь… — Предлагаешь отвезти ее на казнь? Может ещё самому на плаху отвести? — Но ослушаешься — и фараон воспримет это как мятеж. Тебя не было слишком долго, я подавлял любое волнение. Но мы знаем, как ядовиты могут быть языки недовольных! — Я все сказал. Эва не поедет со мной. Зови сюда. И передай Пеллийскому — он поедет с ней. Амен сел на постель, прикрыл уставшие глаза и провел одной рукой по волосам, зачесывая их назад. Он дышал медленно и глубоко, пытаясь не увязнуть в зыбучих песках, засасывающих сознание сомнениями. Готов ли он был потерять ту, что стала самым глубоким шрамом на сердце, до недавнего пропитанным лишь местью? Ветер завыл за окном, принеся с улицы запах дыма. — Фараон хочет ответов? Он их получит… даже если те сожгут все до тла, — проговорил сам себе. Сердце Эпистата трепыхалось в груди, сжимаемое его непростым решением, словно медными тисками. За закрытыми веками он вспоминал первую встречу с Эвтидой. Высокая, стройная, как кошка она смотрела с вызовом, сверкающими малахитовыми в блеске луны глазами. Будто без слов говорила: «Ты знаешь, кто я!». А он? Лгал самому себе… Называя неумелым писарем, спрятал подле себя, тихой тенью наблюдал, оберегая, позволяя забраться под ребра ноющей язвой. Послышались тихие шаги. Поступь ее он не спутает ни с чьей. Прохладная рука легла на щеку, резко контрастируя с бледной кожей. Наклонившись, Эва прильнула своими пухлыми губами к его. Амен притянул ее ближе, усаживая на колено. Он улыбался так, словно ничего не случилось, словно горе и смерть не наступают на пятки, словно не нужно будет прощаться… — Мой любимый господин пожелал видеть своего любимого писаря? — игривый голос ласкал слух, мягкость прикосновений расслабляла, а сладкий запах кружил голову. — Эва, нужно поговорить… — наконец, Амен разлепил веки, встретившись своими небесными радужками с ее резко потемневшими изумрудами. Она водила кончиками пальцев по мягкой коже, казалось, навеки впитавшей в себя теперь уже самый любимый запах масел мирта и граната. Нежно гладила высеченные из барита острые черты лица, будто пыталась запечатлеть в памяти этот интимный тихий момент. — Эва, — тяжёлый вздох сжал ее сердце тревожной хваткой, — тебе нужно уехать с Ливием… — голос его звучал глухо, словно из недр Дуата, где ещё несколькими днями ранее они проходили испытания. — Он единственный, кому я могу… — Мне кажется, ты слишком торопишься. Что плохого, если мы вместе поедем в Мемфис? — Откуда… — он не договорил вопрос, догадавшись сам. — Тизиан, чтоб его! Эва. Мемфис кишит змеями в человеческом обличии. Я не могу, не буду тобой рисковать. — Но разве приехав к фараону один… Ты не рискуешь собой, мой эпистат? Он усмехнулся, убирая прядь черного шелка за ухо. Быть нежным с ней, казалось, единственное, что давало сейчас сил двигаться дальше. Месть вела его столько лет, притупляя боль физическую и растворяя любые привязанности. Но девушка, которую он встретил в подворотне, разорвала привычные устои, вывернув наизнанку все, во что верил, разломав ребра и добравшись ледяными пальцами к застывшему органу. Они оба ранили друг друга, чтобы после поцелуями залатать кровоточащие порезы, чтобы стать единым целым… — Не молчи, Амен. Я не испуганная кошка, что должна убегать от летящего в нее тапка. Не после того, через что мы прошли в Дуате. Я… Он прикрыл ее губы своим огрубевшим пальцем, ощущая прерывистое дрожащее дыхание. Как бы ни храбрилась его нежная девочка, Амен знал, ей тоже страшно… — Эва. Ты не испуганная кошка… Ты — мое сердце вне тела. Я не дам тебе разбиться… Не после того, что было между нами, не после того, как ты согласилась быть моей. Тишина заполнила небольшую комнату, впиваясь в полумрак, оставленный потухшей свечой. Эва затаила дыхание, будто львица перед прыжком, она неотрывно смотрела в глаза цвета рассветного неба, пытаясь найти в них хоть тень сомнения… Но видела лишь безграничную настоящую… Любовь? Миг. Ветер залетел, игриво смахивая несколько локонов на лицо. Второй. Трепетная дрожь прошла по телу, вызывая желание укутаться в его объятиях. Третий. Эва подалась вперёд, настигая его губы своими. Ее поцелуй был как песчаная буря — внезапный, жгучий, ненасытный. Амен отвечал медленным, сладким ядом, от которого кружилась голова. Их языки сплелись в танце, старом, как ритуалы в храме Амон-Ра. Пальцы Эвы сорвали с его плеч льняную накидку, обнажив грудь, испещренную шрамами-иероглифами, больше слов рассказывающими о непростом прошлом. — Подари мне эту ночь, — прошептала она, прижимаясь лбом к его горлу, где стучал быстрый как галоп колесниц пульс. — Пусть она станет амулетом против разлуки. Амен не смел отказать. Точно не сейчас, когда эта близость могла быть последней. Никто не знал, чем закончится очередная разлука, но обязан был сохранить в памяти мгновения откровения. Он подхватил Эву, усаживая лицом к себе, зарылся руками в ее волосах, оттягивая их назад и открывая тонкую шею для поцелуев. Каждое прикосновение было обещанием, что они выживут, что ещё встретятся, что это ещё не конец. Ведь не может так завершиться история любви, породившаяся из ненависти и страха. Руки рвали ткань платья, обнажая вздымающуюся грудь, зубы оставляли на коже красные следы, которые следом гладили губы. Амен отстранил от себя Эву, поставив ее на ноги, развернул к себе спиной и избавился от остатков одежды одним быстрым движением. — Не шевелись, — севший голос накалял докрасна сознание. Он аккуратно провел пальцами от плеч вдоль позвоночника вниз к ягодицам, сжимая их, наблюдал, как россыпь мурашек украсила кожу. Погладил бедра, поднимаясь по плавным изгибам талии, завел руки вперед, сжимая круглую грудь, пропуская между пальцами затвердевшие горошины. Сквозь тяжёлое дыхание вырывались ее тихие стоны, ласкающие слух приятнее переливов арфы. В блеклых лучах Луны тело Эвы мерцало подобно мраморным изваяниям в храме богини Бастет. Уложив ее на прохладные простыни, Амен навис сверху. Он медленно тягуче прокладывал дорожку из поцелуев от шеи, по груди, ниже к паху. После опустился к ногам. Воздух в комнате раскалился, наполненный их движениями, хрипами и тихими стонами. Сердце замирало, чтобы снова пуститься в бег в предвкушении его ласк и предстоящей близости. Амен кусал внутреннюю часть бедра, не притрагиваясь к уже истекающим складкам, растягивая ожидание, мучая обоих. Он не собирался торопиться, оставляя в памяти шрамом каждый возглас его имени. — Хватит медлить, прошу, — с придыханием проговорила, притягивая за плечи к себе. Амен убрал ее кисти, вдавливая их в ложе, обжигая дыханием между ног. Ему нравилось наблюдать, как ее тело реагирует на ласки, как ей не терпится почувствовать его, впитать в себя страсть и соединиться в бесконечном потоке нежности. Его язык скользнул аккуратно, еле касаясь, заставляя Эву прогнуться в пояснице и уже громко простонать. Он повторил движение медленно, упиваясь ее вкусом, вверх, затем вниз. Она задержала дыхание, сжав под руками простынь, борясь с жаждой ускорить его. Амен проник языком внутрь, пока пальцы с нажимом прошлись по клитору, он двигался медленно, но уверенно, после поменял их местами, заставляя Эву задыхаться, путаться в мыслях и ощущениях. Наблюдая за реакцией, усиливал и ослаблял интенсивность, растягивая ее, подготавливая для себя. Отстранившись, вытер тыльной стороной ладони губы и впился в неё жадным поцелуем. Возбуждённая плоть терлась о её промежность, пульсируя желанием, дёргаясь от каждого прикосновения. Амен согнул одну ногу в колене, отвёл слегка в сторону и закинул её щиколотку себе на плечо. Кистью он распределил смазку по члену и приставил его ко входу. Наклонившись ближе, вовлёк Эву в медленный, тягучий поцелуй, начав неспешно входить внутрь. Она замерла на мгновение, привыкая к сладкой, желанной наполненности. Ещё один мах бедрами, и он продвинулся дальше. Потом ещё… Понемногу проникал внутрь, пока не оказался в ней весь. Наслаждение притупляло мысли, освобождая инстинкты и позволяя телам отдаться страстному танцу любви. Амен тяжело дышал, возвышаясь над Эвой, глядя на подрагивающие ресницы, искусанные губы и лёгкий румянец, украшавший идеальное лицо. Он вел губами, не оставляя без внимания ни один участок кожи. Запах персика, смешанный с ее собственным, дурманил. Действительность превращалась в волны Нила, на которых два сплетённых тела уплывали от всех проблем, долга и зудящих страхов. Амен стал двигаться, расщепляя ее тело на мириады покалывающих вспышек. Он менял ритм, ускоряясь и замедляясь, следя за стонами и прерывистым дыханием. Кислород вокруг горел, выжигая способность наполнять лёгкие воздухом. Трение тел становилось сильнее, глубже, быстрее. Напряженные мышцы перекатывались, показывая свои сплетения под полупрозрачной кожей. Амен чувствовал, что они оба близки к разрядке, остановился, и, обнимая, Эву, перекатился на спину, не выходя из нее. Снизу вверх он смотрел на расслабленное в истоме тело, сжимая большими ладонями аккуратную округлую грудь. Эва задвигалась на нем, словно искусная наездница. Она собрала в сторону влажные волосы, пока он подхватывал ее бедра, помогая сохранить необходимый ритм. Их голоса сливались в единую песню любви, заглушая шум ветра и редкий стрекот птиц за окном. Оба ускорились, Эва закатывала каждый раз глаза, опускаясь полностью на него, Амен сжимал ее ягодицы, оставляя на них свои метки. Влажные шлепки отражались от стен, переплетаясь с именами, что в порыве страсти выкрикивали оба. Лёгкие сводил спазм, но оба не обращали на это внимание, продолжая двигаться все быстрее. Амен смочил палец и опустил его к клитору. Через мгновение Эва вскрикнула, стенки ее крепко сжались, пульсируя, пальцы свернулись, а тело пробила дрожь, растекаясь волной жара по телу. Амен с хриплым рыком излился внутрь нее и принял упавшую обессиленную возлюбленную в свои объятия… В эту ночь Амен и Эва лежали рядом, их тела, уставшие от страсти и тревог, слились воедино под тонким льняным покрывалом. Его рука, тяжёлая и тёплая, покоилась на талии, а её голова — у него на груди, где сердце билось ровно, как барабан в предсмертном ритуале. Дыхание соединилось, превращаясь в тихую мелодию, которую знали только влюблённые. Даже луна, заглядывая в окно, замедляла свой бег, не желая нарушать этот миг покоя. Но рассвет не знает жалости. Первые лучи солнца, проникли в комнату, остриём коснувшись лица Эвы. Она открыла глаза, и мир вокруг показался ей слишком хрупким, словно стеклянная фигурка, которую можно разбить одним неосторожным движением. Амен спал рядом, его черты, обычно такие суровые, сейчас были спокойны, почти беззащитны. Она смотрела на него, пытаясь запечатлеть каждую деталь — изгиб бровей, тень ресниц на щеках, лёгкую улыбку, которая иногда пробегала по его губам во сне. Эва поднялась с постели, её движения были тихими, как шелест песка под ногами странника. Собрав вещи, она остановилась у кровати, сердце сжималось от боли, которую невозможно было выразить словами. Наклонившись, поцеловала его в лоб, губы дрогнули, но слезам она не позволила пролиться. — Прости, — прошептала, и её голос растворился в утреннем воздухе. Эва вышла из дома, где её ждала лошадь, уже оседланная и готовая к пути с Ливием. Но она не стала будить именитого лекаря и вскочила в седло, оглянувшись на спящий дом, где оставалась часть её души. Эва знала, что не может позволить Амену снова рисковать собой ради неё. Мемфис ждал, а с ним — опасность, которую решила встретить лицом к лицу. Лошадь тронулась с места, и Эва устремилась вперёд, оставляя за собой пыль, медленно оседающую на землю пеплом сгоревшего счастья.