Кислое молоко на завтрак, обед и ужин.

Может ли он сам нуждаться в прощении?

Знает ли он свое предназначение?

Как ощущает он смерть?

Хочет ли иногда умереть?

Как ощущает он звон тишины?

И одиночество среди весны

Может быть он счастлив вполне

Может быть он плачет во сне?

Он заперся в поднебесной

И пишет о людях песни

Рыдая над каждым аккордом

От ярости или восторга

Ему так нужна их милость

Он смотрит на то, что из них получилось

Каждый их вдох ощущая, то гневаясь

То снова прощая...

Оля и монстр "Человечность"

Широко распахнутая дверь впустила внутрь зала массивную фигуру. Свет от одинокой свечи в витом подсвечнике слабо боролся с ночной темнотой, освещая лишь небольшой круг на письменном столе, но этого было достаточно — печенька за столом сразу узнал того, кто вошёл. — Даже с таким широким дверным проёмом тебе не хватает места для твоих крыльев. Фигура в дверях действительно чуть пригнулась, словно признавая, что ей самой в этом мире тесно. За каждым её шагом тянулся след из редких, медленно осыпающихся перьев — они ложились на пол на пару секунд, а потом таяли, оставляя за собой мелкую сахарную пыль. Печенька у стола перевёл взгляд обратно на записи. В пальцах — мягкое длинное перо, которое он ритмично макал в чернильницу, делая короткие заметки, словно записывая мысли до того, как те успеют исчезнуть. — Фаунт, дорогой, ты как всегда в работе. Тебе нужно давать себе передышку. Голос прозвучал мягко, обволакивающе, будто растворили сахар в тёплом молоке. Каждая гласная текла плавно, оставляя в воздухе сладкое послевкусие. Ладони легли ему на плечи сзади, объятие — нежное и невесомое. — Если я не сделаю этого, Шугар, — отозвался он с лёгкой усмешкой, — то кто тогда? Он вновь окунул перо в чернила, оставив на бумаге несколько рваных брызг — знак того, что перо уже на исходе. Он поднёс его к глазам, задумчиво разглядывая стершийся кончик. Шугар это заметила. Не говоря ни слова, она чуть повернулась, одно плавное движение — и из её крыла мягко выскользнуло большое, пушистое, розовое перо. Она протянула его вперёд, в раскрытой ладони — как будто вручала не инструмент, а маленький дар от какой-нибудь небесной богини. — Вот. Возьми это. Фаунт аккуратно взял перо, провёл пальцами по его нежным ворсинкам и, выдохнув, сказал почти шёпотом: — Оно чудесное… спасибо. Оно ведь не растает? Шугар тихонько рассмеялась, звук её смеха был лёгким, как звяканье стеклянных звёздочек. Фаунт окунул перо в чернила и продолжил писать. — Что ты пишешь? — Это… это… — он слегка замялся, прокручивая перо в пальцах, — как бы тебе объяснить… Пока он говорил, Шугар шагала вокруг стола, тихо, будто танцуя. Её движения были неспешны, крылья плавно колыхались, едва касаясь воздуха. — Это рассказы. — Исторические? — Нет-нет, — отмахнулся он с мягкой улыбкой. — Наоборот. Скорее… несуществующие. — Несуществующие? — Шугар с интересом остановилась, склонилась над ним. Крылья сомкнулись над ними двоими, создавая уютный купол, а длинные белые рукава мягко опустились на поверхность стола. — Это сказки. Для самых маленьких, — признался он, опуская взгляд, будто вдруг стал немного смущённым. — Сказки… — Шугар взяла один из листков, аккуратно покрутила его в руках, словно он был чем-то хрупким, и начала читать, губами шевеля беззвучно. Шедоу продолжал сидеть за столом, его голос стал немного оправдывающимся, будто он сам не до конца понимал, почему это так важно: — Я просто… подумал. Это было бы неплохо — завлекать их чем-то. Шугар не сразу ответила. Она внимательно всматривалась в строки, как будто стараясь запомнить каждое слово. Потом подняла взгляд. — Это так воодушевляет, Фаунт. Такая искренняя, светлая забота. Нежность. Любовь. Ты вдохновляешь и меня… делать больше для них. Они на мгновение отвели взгляды друг от друга. — Ну что ты, Шугар… Я знаю, ты уже многое делаешь. И делаешь это лучше меня. Шугар не стала спорить. Её взгляд вновь скользнул по строкам, а в голосе прозвучала лёгкая, почти ласковая насмешка: — Сказка о цветке, что чувствует правду и ложь? Фаунт вышел из-за стола, подошёл ближе и склонился над её плечом, указав пальцем в строчку. — Думаешь, глупо? Я... я ведь не мастер таких вещей. Я больше по стандартной учёбе и... Он начал тараторить, словно хотел объяснить всё и сразу, не давая ей и слова вставить. Шугар лишь спокойно положила ладонь ему на плечо и мягко встретила его взгляд. От света свечи её розовая радужка переливалась, как оплавленный леденец — тёплая, притягательная. Чуть помедлив, она сказала: — Нет. Это чудесная сказка. Я уверена, детям она понравится. — Откуда тебе знать? — Фаунт отпрянул, почти машинально. — Ты ведь... ты же не была крохой. После этих слов её рука дрогнула. Казалось бы, простая фраза, но среди бистов такие разговоры были редкостью. Они не рождались, они просто были. Без детства. Без начала в том смысле, как это знали печеньки. Поэтому и не привыкли об этом говорить. Но это не значит, что мысли об этом не жили в них. — И ты тоже, — тихо, но твёрдо сказала она. Он опустил голову, и в этот момент почувствовал, как её руки обвивают его. Объятия — такие лёгкие, будто бы из ваты и сахарной пудры. Запах ванили и розы окутал его. Локоны Шугар щекотали щёку, касаясь лица мягкими завитками. — Послушай, Фаунт... — её голос прозвучал прямо у его уха, тёплым дыханием растапливая сомнение. — Да, мы другие. Но в этом — наша прелесть. Пока мы можем дарить им то, чего они заслуживают, неважно, насколько мы от них отличаемся. Он не ответил. Только глубоко вдохнул, пытался сохранить в себе этот миг. Шугар медленно разжала объятия и, не глядя на него, направилась к выходу. Шаги почти не звучали — будто сахарная пыль оседала на пол вместо стука каблуков. Уже на пороге, освещённая отблеском свечи, она на секунду обернулась — тень от её крыльев мягко скользнула по стене. — Наверное, ты и в грязной луже найдёшь что-то прекрасное, — пробурчал Фаунт ей вслед, поправляя свой массивный воротник. — Конечно найду, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Я ведь буду в ней отражаться. Она легко рассмеялась — тот самый светлый, едва уловимый смех, словно шелест перышек на ветру. Прогнувшись под аркой двери, снова пригнула крылья и исчезла в коридоре. Он остался один. Несколько секунд он просто стоял, глядя в пустоту, а затем устало провёл ладонью по лицу, потирая переносицу. — Такова наша... моя цель… сделать их жизнь лучше. Голос его прозвучал тихо, но решительно — клятва, брошенная самому себе. Он развернулся стремительно, и опустился обратно за стол. Движения вновь обрели энергию, будто внутренняя искра снова вспыхнула. Перо, розовое и пушистое, легко окунулось в чернила, словно только и ждало, когда его возьмут вновь. Пламя свечи отразилось в чернильнице. Мягкий свет упал на бумагу, и в этом свете всё вдруг казалось возможным. — Цветок, который чувствует правду и ложь… — пробормотал он, склоняясь ближе к бумаге, позволяя мыслям идти за пером. — Назову его… Он сделал паузу. Ему даже показалось, будто комната на секунду задержала дыхание. — …Правдацвет. *** — Три шага вперёд! Один назад! Три вперёд! Шесть назад! Звонкий голосок отражался от каменных плит, словно сам замок решил поиграть вместе с ней. Маленькая печенька с растрёпанными локонами и в пышной юбочке прыгала по плитке коридора, будто это были нарисованные на земле классики. — Что ты делаешь? Кто тебя сюда привёл? Голос Фаунта прозвучал не как окрик и не как упрёк — скорее, как искренний вопрос. Он не пытался остановить её. Хотя она и была в его доме. — Я? Пришла сама и играю, — без тени сомнения ответила крошка. — О-о, вот как, — с интересом протянул он. Фаунт опустился на корточки, сравниваясь с ней по росту. Его пальцы задумчиво легли на подбородок, а лицо приняло выражение преувеличенного размышления, как у взрослого, который старательно играет в серьёзность. — А во что ты играешь? — В скакалочку-считалочку! Я придумала! Она сияла, гордилась своей игрой, как только ребёнок и может гордиться чем-то важным. Её ножки мелко пританцовывали на плитке, а звук шагов и прыжков отдавался эхом по пустому коридору. Фаунт поднялся, окинув взглядом клумбу с голубыми цветами вдоль стены. Он прислонился к ней, скрестив руки. Девочка действительно выдумала игру сама. Это было… прекрасно. Незаметно для него время шло вперёд — и жизнь продолжалась без его ведома. И в этом, он вдруг понял, было что-то по-настоящему великое. Раз — шаг, два — прыжок, три — поворот, четыре… И вдруг — запутались ножки. Девочка вскрикнула и упала. Её ладошка потянулась в сторону, зацепившись за край клумбы, и один цветок оказался вырван. Мягкий голубой бутон остался в её ладони. Не дожидаясь ни секунды, Фаунт метнулся к ней и подхватил на руки. — Ты не ушиблась? Тревога в его голосе была тихой, но неподдельной. Она покачала головой: — Нет, господин... Мне не больно. И в этот самый миг в её ладонях засиял голубой свет. Мягкий, тёплый, как зимний рассвет. Свет озарил их обоих, и в нём лицо Фаунта казалось каким-то почти неестественно спокойным. — Ух ты! Он на вас похож! Такой же голубой! — воскликнула она, восторженно поднося цветок ближе к его лицу. Фаунт задумался — лишь на мгновение. — Пойдём. Я отведу тебя к родителям. — Нет! — пискнула она. — Мамы... э... нет дома... и папа... он тоже... он ушёл… и… Голос её всё слабел, слова путались, словно она сама пыталась поверить в произнесённое. И в этот момент цветок в её ладонях медленно потемнел, потускнел — и увял. — Ой-ой-ой, господин Фаунт! Что с ним?! Цветочек, ты чего?! — она встряхнула бутон, словно хотела заставить его вновь ожить. Фаунт аккуратно опустил её на пол, встал перед ней на одно колено и мягко коснулся кончика её носа пальцем: — А вот врать... — он усмехнулся. — Нехорошо. — Я не вру! Честно! Но цветок не оживал. Наоборот ему стало хуже. Лепестки осыпались на пол, как пепел. — Это правдацвет. — Как в сказке?! Но он же... выдуманный! Этого не может быть! Фаунт взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, крепкими. Он повёл её вперёд, и с каждым их шагом в коридоре становилось чуть светлее. — Такова моя цель, — проговорил он, не глядя на неё. — Делать невозможное для вас. *** Тонкие пальцы мягко выдернули цветок из клумбы. Шугар покрутила бутон в руках, словно любовалась тонкой работой ювелира, и, наконец, с лёгким восхищением сказала: — Ты и правда его создал. Я в восторге, Фаунт. Она весело хлопнула в ладоши, босые ноги едва слышно ступали по мраморному полу, будто она была вовсе не существом из теста, а ветром, пробежавшимся по залу. Как давно она перестала носить обувь? — Это было не так сложно, если знать магию, — буркнул Фаунт, не поднимая глаз. Он продолжал разбирать стопку писем от печенек — уже приличную, добрую кипу, что скопилась у его двери. — Создал что-то по своему образу и подобию... — А? — Он на секунду отвлёкся, отложив одно из писем. — О чём ты? — Ты цветёшь на истину. Прямо как этот цветок. Он неловко прочистил горло, кашлянув в кулак. — Да я просто... воплотил сказку в реальность. Чтобы удивить детей — вот и всё. — Ага, — с лёгкой усмешкой протянула Шугар, делая кружок по залу. В её движениях было что-то от танца, что-то ускользающее. — Ну давай проверим. Возьми и скажи это ещё раз, но уже с цветочком. Она рассмеялась — звонко, мягко, с той особенной теплотой, что могла бы растопить даже лёд в подземельях северных сахарных земель. Фаунт, конечно, не был куском льда, но и он начал понемногу таять. Он отложил письма, взял бутон, и даже не удержался от смешка — это казалось почти глупой игрой. Тёплой шалостью от близкого друга. — Я говорю тебе, правдацвет, — нарочито смешным голосом начал он, — что создал тебя только ради развлечения. Цветок раскрылся мгновенно, озарив помещение мягким, пронзительным голубым светом. Словно сам воздух в зале стал чище. — Вау! Я впервые вижу, как он расцветает! — Шугар с интересом склонилась над цветком, её лицо почти коснулось лепестков. — Пожалуй, я возьму семена. Посажу их у себя, в саду. Ты же не против? — Да конечно...подожди..в саду? — Шедоу удивлённо вскинул бровь. — Конечно, в моём. А что такого? — не оборачиваясь, она уже начала аккуратно собирать ещё несколько цветов. — Просто... — он замялся, — я ничего не знал об этом. — А ты обязан всё знать? — в её голосе на секунду промелькнул лёд. Холодная ровная струя без прежнего тепла, отчего Фаунт чуть поёжился. Он хотел было что-то сказать, но она опередила его, обернувшись с мягкой полуулыбкой: — Не переживай. Когда закончу то, что задумала — ты первым получишь приглашение. Но уже не ко мне... а к нам. Домой. Она коснулась его плеча. Её жест был почти неуловим — как дуновение сладкого ветра. Но слова оставили после себя привкус чего-то большого. Необъяснимого и непонятно почему — тревожного. — Кстати, о нас. Меня тревожит Мука. Что-то с ней неладное… — её голос стал серьёзнее, и в нём впервые за долгое время не было игры. — Мне нужно закончить свой сад. Тогда я смогу быть спокойна за всех вас. — Мука?.. — Фаунт слегка дернулся. — Признаться, я погряз в работе… давно не навещал её. Очень давно. Шугар уже подходила к двери. Но прежде чем исчезнуть, она обернулась: — Странно. А я думала, твоя цель — заботиться не только о них, но и о близких тоже. С этими словами она исчезла, оставив за собой лёгкую песенку, которую напевала себе под нос. Странную, закольцованную, словно убаюкивающую. Шедоу остался стоять на месте, взгляд его был рассеян, но внутри уже копошилось. — Моя цель — забота обо всех. *** — Ты… чем ты занимаешься? Ты не учишься? Голос Фаунта был наигранно строгим. Он давно уже заметил, как один из его учеников отвлёкся — и теперь вместо чтения возился у клумбы. — Простите, учитель Фаунт… — мальчик замялся, но глаза его сияли. — Эти цветы такие красивые, и я… Он развернулся, и в его ладонях оказался аккуратный венок — из тонко сплетённых веточек и бутонов правдацвета. — Вы сказали, что их можно срывать… и я сделал вам подарок. — Мне? Фаунт взял венок с лёгкой осторожностью. Он был так трогательно аккуратен и прекрасен. Урок — вылетел из головы. Может, это и был план этой маленькой хитрой печеньки. Он медленно надел венок на голову. — Он может расцвести, — мальчик вдруг оживился. — Да! Я читал эту сказку! Давайте… давайте скажите правду! Чтоб он засветился! Мальчик прижал ладошки к груди, сгорая от ожидания. Фаунт усмехнулся и решил подыграть — но сделать всё по-своему. — Задай вопрос, — сказал он. — Я скажу тебе чистую правду. Ради венка. — Это легко! — мальчик беззаботно рассмеялся. — Вы же и так никогда не врёте! Фаунт фыркнул, слегка качнув головой. — Ну? — спросил он мягко. — Можешь спросить всё, что захочешь. — А вы когда-нибудь… думали о смерти? На миг всё остановилось. Тишина. Даже часы будто замерли. Только лёгкий шелест венка. Фаунт смотрел сквозь мальчика, как будто забыл, где находится. Как будто сам стал цветком на грани увядания. — Извините! Простите! — мальчик сразу занервничал, затараторил: — Давайте другой вопрос, да? Ваша любимая еда — это ванильное желе, ведь так? Шедоу сглотнул. Перевёл взгляд в пол. И тихо ответил: — Я думал… и… я…да...ванильное желе. В тишине венок расцвёл. Ярко, искренне. По-настоящему. Фаунт прикрыл глаза. Стараясь не выдать растерянности. И тут — тёплое прикосновение. Что-то мягкое и доброе обвилось у него на шее. Мальчик обнимал его. Молча. Осторожно. Как будто боялся, что если сделает это резче — учитель рассыплется прямо у него в руках. — Простите… — прошептал он. — Я не должен был… Фаунт немного помедлил… а потом медленно обнял его в ответ. Тихо похлопал по спине. Такие вещи детям знать не обязательно. Такова его цель — создать иллюзию безопасности. *** — Просто ответь мне! Звонкий голос Шугар резанул по воздуху, как трещина в стекле. От прежней тишины не осталось даже эха — только раскаты напряжения, гулкие, как удары по стенам. Ссора расплёскивалась по залу, как молоко по мрамору. Она была горькая, настоящая. В ней не было фальши, только обнажённые чувства. — Шугар, чего ты хочешь от меня?! Я пытаюсь помочь! Фаунт и Шугар ходили кругами, как два хищника, загнанных в клетку: выжидающие, ощетинившиеся, готовые рвануться. — Они разорвали кокон! — голос Шугар дрожал от боли и гнева. — Всё как ты хотел, пустив этот мерзкий слух про сокровища! Теперь она... она больше не в коконе! Он вскинул руки в защитном жесте, будто слова её были стрелами, направленными в него. — Я не понимаю, о чём ты говоришь! Шугар, клянусь, я не говорил этой чуши никому. Она резко остановилась, её взгляд потемнел. — Ты повторял, что нельзя оставлять её в изоляции. Ты сочиняешь сказки, Фаунт... Очередная сказочка про "сокровища в коконе", да? Её голос стал тише. Но не мягче — скорее натянутее. — Я лишь хотел, чтобы она не отдалялась от народа. Мы ответственны...Нельзя применять против них силу! Я бы не смог их заставить ты же знаешь! — Конечно, — перебила Шугар усмехнувшись, без радости. — Только не своими руками, ты дал печенькам намёк. Я даже понимаю тебя. В последнее время я и сама отдаю всю свою работу другим. Он сделал шаг к ней. И ещё один. — Шугар, пожалуйста... Я помогу ей. Я обещаю. — О, ты просто чудо, — она шагнула навстречу с неожиданной скоростью. — Почти поверила! И в следующий миг её тело врезалось в него, сбив с ног. Пол ударил в спину, воздух вылетел из лёгких. В нос ударил запах жжёного сахара. Фаунт не успел даже вздохнуть, как оказался прижат к полу. В его ладони — что-то мягкое. — Правдацвет? Зачем?.. Он попытался поднять руку — но не смог. Её пальцы сжали его кулак, удерживая бутон. Крылья Шугар сомкнулись, создав навес над ними. Всё исчезло — остался только её взгляд. Красивый, сломанный, мокрый от слёз. — Скажи. Просто скажи, что это не ты. Что ты не пустил слух. Что ты не отнял у меня её… Она прижалась к его груди, захлёбываясь рыданиями. Горячие капли скатывались по его шее, попадая на Соул Джем, сердце колотилось в темпе боли. — Пожалуйста... просто ответь... Её когти впились в его руку. Сироп начал сочиться сквозь сжатые пальцы, и Шедоу зашипел от боли. Но второй рукой он всё равно начал гладить её по волосам. Медленно, бережно. Контраст: острая боль и бесконечная нежность. — Я ничего не говорил им, Шугар, — выдохнул он. — Ничего. Это не я. Это... другие. Народ. Они... не такие, как мы...они далеки от всего этого...недостойные не понимают.. И сам испугался своих слов. Он? Он, кто всегда защищал печенек? Кто видел в них свет? Он сейчас... полностью обвиняет их? Цветок в руке вдруг медленно, уверенно раскрыл лепестки. Яркий голубой свет хлынул в темноту. Фаунт побледнел. Цветок расцвёл. Значит — это правда. Где-то внутри он действительно верит, что вина — полностью в других печеньках. Что они не понимают и не принимают. — Я просто хотела, чтобы она была рядом, — бормотала Шугар в голос, всё более сбиваясь. — Чтобы все были рядом… Почему никто не идёт со мной?.. Если бы она осталась в коконе… всегда бы была рядом… я бы забрала её… в сад…а теперь она и меня в муку готова стереть... Её слова стали шепотом, пульсом боли. Фаунт молчал, продолжая поглаживать её волосы. Наконец Шугар приподнялась, отряхнула платье, с которого сыпалась пыль. — Такова наша цель, Фаунт... — её голос был глухим. — Сделать всех счастливыми? Я постараюсь. Она сказала это в пол. Даже не взглянув на него. Просто пошла прочь, медленно, бесконечно уставшей походкой. А он остался лежать. Смотрел на ладонь, из которой сочился сироп. На голубой лепесток, что теперь окрасился в розовато-кровавый оттенок. — Я стараюсь… тоже стараюсь… — прошептал он. *** Холодно. В доме должно быть тепло. Так говорили Фаунту печеньки из его королевства. Когда в доме звучит смех — это хорошо. Когда в доме все счастливы, то и... как там они говорили?.. Он не мог вспомнить. Фаунт сидел на низком, почти игрушечном стуле. Кабинет, некогда упорядоченный, теперь напоминал поле сражения. Бумаги в хаотичных завитках покрывали пол, полки были раздерганы, фотографии сдвинуты, книги раскрыты на середине, будто кто-то в спешке выдирал куски из них. Он был в центре всего этого хаоса. Один. Сидел, сжимая ножницы, будто они могли отрезать не только листья, но и поток его удручающих мыслей. Аккуратно, почти церемониально он подравнивал куст, обрезая лишние листики вокруг бутонов. Идеальный кустик. Последний кустик сохранившийся за его время отсутствия. Маленький оазис порядка — единственная гармония в этом доме. Идиллия среди беспорядка. Он остановился. Взял один бутон. Сорвал. — Почему всё так происходит, а? Голос был тихим. Пустота не ответила. — Я ведь... старался. Очень. А сейчас... что? Глухой монолог растворялся в комнате. В нём не было ни цели, ни адресата. Лишь печенька, оставшаяся один на один с правдой в этом замке. Путь, который он прошёл, казался бесконечным. И всё впустую. Ни былого тепла, ни друзей. Ничто не возвращалось. И хуже того — он не знал, как вернуть прежнюю веру. — Сейчас я просто... делаю вид, что всё хорошо? Он опустил взгляд на цветок, крепко сжав его в ладони. Один бутон, как символ всей бочки лжи и крупицы правды, которой он кормил себя. Первая капля. Прозрачная, теплая. Скатилась по щеке, оставив за собой тонкий след. Он не позволял себе быть слабым. Не позволял чувствам мутить разум. Он должен быть примером. Тем, на кого равняются. Тем, кто всегда знает, что делать. Но это давно перестало иметь значение. Почему я бездействую? Почему я бездействую? Почему я бездействую? Почему я бездействую? Почему я бездействую?.. Такой простой вопрос. Такой мучительно простой. Ответ где-то был. Он знал. Но не мог... не хотел произносить его вслух. Сделать вид, что всё под контролем — чтобы печеньки чувствовали себя в безопасности. Искать спасение для друзей, чтобы их печеньки не страдали. Сдерживать эту... пожирающую изнутри ярость, чтобы хоть кто-то смог улыбаться. Сначала — их счастье. Только потом... возможно... его. Он сжал бутон крепче. На губах проступила горькая усмешка. "Я все ещё верю, что смогу...не стать таким же." — Моя цель — обмануть себя. Цветок, будто почувствовав, что пора, медленно раскрыл лепестки сочувствия. И Фаунт шумно выдохнул. Глаза больше не выдавали никаких эмоций, смотри словно сквозь лепестки прямиком на грязные ботинки. В этом чужом помещении все также холодно. Резкий стук в дверь вырвал его из прострации. Он вздрогнул, резко поднялся, и, не глядя, отбросил цветок прочь, попутно вытирая лицо рукавом. Правдацвет мягко стукнулся о пол и покатился в сторону. В комнату, не дожидаясь приглашения, вошли знакомые фигуры. Преподаватели Академии, маги, мудрецы, даже простые жители. Все лица знакомые, родные. Он знал каждого из них поимённо. Но их взгляды... не несли в себе ничего родного. Недобрые. Подозрительные. Жесткие. Он выдавил из себя кривую, уставшую улыбку, пытаясь стоять ровно. — Чем могу быть... любезен, мои дорогие? Глаза щипало от мучительной усталости, разум скрипел под весом бесконечных трудных странствий и недосыпов. Он не был готов к этому. Не сегодня уж точно. Один из старейшин начал мягко: — Господин Фаунт, мы... — А чего нам с ним сюсюкаться?! — рявкнул кто-то из толпы. — Его дружки уже превратили наших земляков в пыль! Нам нужны ответы! Как раньше! Окружающие шумно поддержали. В глазах — жажда справедливости, смешанная с страхом и болью. Фаунт сделал шаг назад, словно это помогло бы уйти от вопросов. — Всё кругом рушится, а он... — закричала учительница, голосом, которого он прежде от неё не слышал, — он цветочки выращивает! На её взгляд упал горшок. Его единственный островок покоя. Он едва держался на ногах. Под ладонью, опёршейся на край стола, пульсировала горячая боль. Каждое слово било, как пощёчина. Слишком много. Слишком громко. — Ох, правдацветы, как же вовремя! — крикнул кто-то молодой. — Нет! — попытался остановить Фаунт, но было поздно. Цветы один за другим вырывали из земли с корнями. — Держи! Говори и отвечай! Он упал на колени, не выдержав. Голова звенела, словно в ней застряла сирена. Руки чужих людей сжимали его ладони, вкладывая в них цветы. Они требовали правды. Ответов. Он должен был держаться. Он же обещал. Такова была его цель, верно? Цветок за цветком. Он отвечал. Он клялся. Он говорил всё, что от него ждали. Даже если сам не знал, что истина, а что — уже только остатки. — Зачем тебе вообще этот камешек, если сделать ты ничего не можешь? Грубый голос мужчины раздался прямо у уха. Рука, не зная жалости, схватила Соул Джем на его груди и потянула. — Руки прочь, иначе сдохнешь к чёртовым ведьмам! — рявкнул Фаунт. Он не узнал собственного голоса. Прежде мягкий, чуть насмешливый — теперь он был, как клинок. Острый. Полный ярости. Печенька, не ожидавшая отпора, отшатнулась, попятившись назад, будто наткнулась на зверя. На миг — гробовая тишина. Даже стены замерли. А потом всё снова зашумело. Голос толпы, осуждение, требование, страх — всё вернулось. Фаунт снова поник. Опустил плечи. Ярость схлынула. И осталось только ощущение чужеродности внутри самого себя. Он тяжело дышал, как после бега, но не от усталости — от безысходности. Они не испугались. Не отстали даже сейчас. Они не видят угрозы. Это их подарок ему. Их величайшее доверие. То чего он так желал. —Последний! — крикнула печенька, низенькая, с дрожащими руками. Она вложила в его ладонь новый бутон, и прошептала: — Ты ведь спасёшь нас... Ты обязан... правда ведь? Где-то сбоку кто-то фыркнул: — Тратить цветы на такой идиотский вопрос... он умереть мне пообещал, не, ну вы слышали? Это невозможно терпеть. Когда тебя долго мучают — болью, ожиданием, потерями... Боль и страх превращаются в ненависть. А ненависть меняет мир. Фаунт медленно поднялся. Колени дрожали, но он стоял. Голос его был глухим, тяжёлым, сквозь пелену: — Я... обязательно... вас спасу. Цветок увял прямо у него в руке. *** Сколько это длилось — он не знал. Час? День? Вечность? Он никого не трогал. Они сделали всё сами. Поверили его лжи. Поверили, что враг не он, а они друг другу. Это что он хотел?.. Он стоял среди тел. Их тесто было исцарапано, переломано. Из ран стекал сироп. Горький. Прожигающий воздух. Тугой комок в горле не давал дышать, а картинка размывалась от влаги в глазах. Соул Джем болезненно сжигал грудь. Тогда он понял две вещи. Первое: Прежний Спайс поистине был прав. Без власти и силы — не будет и уважения. Второе: Ему больше нет места здесь. Ему нужно найти тех, кого он называл друзьями. Какова его новая цель? *** К нему тянутся смуглые руки. В них — он. Проклятый правдацвет. Как они вообще здесь появились. Возможно, Шугар растащила семена по всей Криспии. Но какая разница сейчас. Он не может говорить. Дышать — уже подвиг. А Ванилла всё не отстаёт. Если этот идиот сделает ещё шаг… Шедоу поклянётся разнести его об стену. Рядом с тем, что осталось от его собственных ошибок. Но почему так трудно стоять. — Возьми и скажи, что ничего не знаешь. Шедоу должен был бы узнать этот голос сразу. Мягкий и до тошноты нежный. Тот самый, что звенел в голове даже во сне. Но теперь — он грубее и жёстче давит. — Прекрати. Сейчас же. Он говорит это… и слышит, как дрожит собственный голос. Почему именно сейчас он теряет почву под ногами? Сколько раз он проживал моменты и хуже… Но сейчас — не может, не должен быть слабым. Только не так. — Если ты действительно не знаешь… зачем ты противишься, Шедоу? Имя ударило по ушам. Может… может, проще взять этот сорняк. Сказать правду. Дать то, что хотят. Как всегда. Но… Цветок ложат в руку. Насильно. Опять. Словно прошлое — цунами, обрушивается на голову. Неважно, сколько раз он пытался убежать. Прошлое всё равно догонит. Особенно, если помогает догнать тот, кто когда-то пообещал ему светлое будущее. Просто дружбой. Самое отвратительное — он верит. Как идиот. Верит, несмотря ни на что. Пытается напоминать себе: всё это ложь. Но верит. И ненавидит себя за это. Так сильно, что боль от допроса правдацветами — уже не кажется пыткой. Слова вырываются сами собой. Ненужной правдой о пытках он пытается оправдать свою реакцию. Свою слабость. Но всё пропадает, когда чувствует небольшую тяжесть на плечах. Замирает. Не дышит. Ванилла молча достаёт цветок из его руки и выбрасывает прочь. Потом — возвращает ладонь на плечо. Шедоу замирает, как зверь в клетке. Одно неверное движение — и капкан захлопнется. Он не обнимает. Нет ведь? Просто стоит рядом. Создаёт пространство. Зону безопасности? Но не обнимает ведь да? Да что он себе позволяет. Шедоу хочет взглянуть ему в лицо, но тело — не слушается. Дрожь в коленях сильная, и он надеется, что этого не видно. Как будто он стоит у края. Но же не собирается умирать в отличие от этого вафельноголового. И всё же — ощущения так похожи на смерть. А ещё — на нежные объятия Шугар. На тёплые пальцы малышки, играющей в считалочку. На исчезающие "извините" ученика, что поддался любопытству. — Дыши…медленно вдыхай и выдыхай… Голос — у самого уха.Тепло. Пугающе близко. По спине проходят мурашки. — Прости меня. Сейчас он соберётся. Сейчас он обязательно оттолкнёт его. Сейчас… ещё немного… И обязательно… Обязательно… Но он не двигается.