Искупление

Лале металась по саду, перебирая звонкими каблуками выложенную серым мрамором дорожку двора в домике Хюмы. Из угла в угол, как лишенная воли львица в султанском зверинце. Свободу у неё отняли, но отнять гордость не сумеют. Дядюшка распорядился ею из лучших побуждений, хоть и не спрашивал о желаниях. Аслан — друг детства, самый близкий друг. Он мог бы стать отличным мужем, который никогда не обидит… Сказал украдкой даже, что она вольна отвечать зову сердца, даже находясь в браке. Подумать только, какой позор. Ей не стать даже наложницей султана, будучи замужней — какая злая ирония. Тот, кому она хотела бы принадлежать всецело, и кто с такой устрашающей одержимостью желал завладеть ею, попросту отверг. Более того, своим последнем указом о скорой свадьбе вознамерился убить. Верно, Лале скорее умрёт, чем попадёт в руки мерзкого Явуза-паши. Этот человек жесток и слаб. Он погубил Нурай и маму Лале… и её саму тоже погубит. Он ненавидит женщин, ненавидит образование, презирает культуру. — Нет! Слёзы душили, сжимались на горле колючей лианой, глаза щипало. В голову лезли лихорадочные страшные мысли: отравить мужа, спрыгнуть с башни. Одна страшнее другой. Убить человека Лале бы не смогла, как бы ни ненавидела, даже если он заслужил… Выходит, единственный выход… Она села на поврежденную временем скамью и горько зарыдала, спрятав лицо в ладонях. Ветка апельсинового дерева опустилась ей на плечо, щекоча сочными крупными листьями. — За что ты так со мной? За что ты меня наказываешь? Стоило покориться… стоило вручить ему своё сердце, как Мехмед немилосердно разбил его. Всё оказалось ложью? Лишь способом потешить задетое самолюбие? Но почему тогда он просил у султана Мурада её руки? Почему не обесчестил, не воспользовался в собственных покоях, когда Лале прибежала к нему сама… целовала… просила, хотела… Скучно? Это ему могут дать все девушки гарема… но не ждал же он, что она будет недоступной крепостью вечно? Листва зашелестела под чьими-то торопливо приближающимися шагами, но разбитая Лале не подняла головы. Лишь дрогнула, когда широкая и мощная ладонь нежно погладила её по голове, замерла, когда родные и знакомые руки обхватили её за плечи, обняли крепко и участливо. — Ты должна бежать, милая ласточка, — прозвучал над макушкой севший под гнётом тревоги голос Аслана. — Я выведу тебя из дворца, мы бежим в Болгарию, мой народ ждёт меня, или в Валахию, к Владу. Мы объединимся и восстанем против самодура Мехмеда. Он гладил её по голове, и в этот миг казался настолько отчаянно смелым, что Лале испугалась. — Но это предательство…. — всхлипнула она, на что Аслан прижал её крепче. — Я бы никогда не предал твоего дядю, но Мехмед — другое дело. Я готов пойти на это ради тебя… Влад мне не простит, если я тебя не спасу. Но Лале не могла позволить им так рисковать, она чувствовала внутреннюю решимость спасти их, даже ценой собственной жизни. Подняла голову, коснулась пальцами ласкового поцелованного солнцем лица Аслана и сквозь слёзы твёрдо сказала: — Нет, мой милый. Я должна покориться своей судьбе и воле султана-регента.

***

Всю свадебную церемонию она нарочно не смотрела в сторону Мехмеда. Не столько опасаясь увидеть в его лице безразличие, сколько желала показать, что не сломлена. Надеялась, что он не выдержит, что не сможет спокойно смотреть, как его желанный приз, женщину, которой он бредил, получает другой. По его мнению, должно быть, визирь — лучшая кандидатура, чем какой-то раб и варвар, но шехзаде не мог не видеть, насколько глуп и невежественен Явуз, несмотря на высокий пост министра просвещения. Шикарная процессия тянулась по улицам Эдирне. Лале сидела в повозке, запряженной прекрасными гнедыми лошадьми, облаченная в расшитое рубинами и золотом красное платье с длинной вуалью, целиком покрывающей голову. Неподвижная и величественная. К её ногам подносили дары: драгоценности, меха, изысканные ткани, её осыпали золотом, в её честь читали молитвы и воспевали Всевышнего. А она выжимала из себя улыбки, думая лишь о том, как коварна и хитра судьба. Когда-то она мечтала, переживала о друзьях, купалась во внимании горячего и опасного наследника престола, играла с ним, была холодна, неприступна и не заметила, как попалась. Как её сердце оказалось в его руках… Что-то в ней надломилось, и Лале взглянула на Мехмеда один единственный раз. И её будто пронзила молния: Он не был безразличен. Он кипел яростью, скрытой под коркой царственной невозмутимости. Он страдал, изнемогал, он был готов убить каждого, кто посмеет к ней прикоснуться. «Что же ты делаешь?» — с горечью подумала она. — «Своими руками меня уничтожаешь, хотя всё готов отдать, лишь бы сделать своей». Даже если он прикажет задушить её среди ночи, лишь бы не досталась никому, она воспримет это высшим благом, высшей милостью и благодатью. Мехмед присылал к ней слуг, передавал письма, но все они оставались без ответа. Лале избегала его. Достоинство — всё, что до сих пор принадлежало ей. Аслан пытался выкрасть её каждую ночь, Александра пробовала вразумить — тщетно. Она не побежит, она сделает так, как того желает молодой падишах, прекрасно зная, что именно этим нанесёт ему глубочайшую рану. Что посеешь, то и пожнёшь. Дом, где Нурай нашла свою погибель, казался серым и невзрачным подземельем, а не великолепным дворцом. Он весь пропах Явузом, теми сандаловыми маслами, что так любил визирь, но в Лале они вызывали тошноту. Каждый угол, каждая комната, особенно пруд во внутреннем дворике — всё было ей отвратительно. Тюрьма, плаха, а путь до неё полон унижений. Сперва умрёт её личность, а потом уже тело, это она знала совершенно точно. Её готовили к брачной ночи, водили в хамам, очищали и натирали благовониями перед тем, как впервые отвести в покои мужа. Явуз весь светился от удовольствия и ликования. Напыщенный, самодовольный петух. Могла бы Лале отравить его? За всё, что сделал с её матерью и Нурай. Но снова нет, она не пойдёт на такой грех… Ноги не слушались, она едва не падала, идя по галерее к покоям мужа, где ждало устеленное алыми покрывалами супружеское ложе. Лале ощущала пустоту в груди, глухое беспробудное отчаяние, сидя в этой роскошной спальне, где Нурай страдала каждую ночь. И слёзы крупными каплями лились по щеках, скрытым невесомой бордовой вуалью. Шаги за дверью заставили её сердце замереть и пуститься галопом. Тук. Тук.Тук. О рёбра, до боли. Она даже невольно отползла на середину ложа, будто это защитит… избавит от того, что должно случиться. Как и много лет назад. Лале испытывала подобный ужас, но сейчас её никто не спасёт. Явуз вошёл в комнату с видом полноправного властелина, горделивый, со злобной ухмылкой. Оглядел её, и безжалостные холодные глаза довольно сверкнули. — Я и представить не мог, какой великолепный дар приподнесёт мне Всевышний волей молодого регента. Он сделал шаг, и Лале задрожала, сдержав рвущийся на волю крик. «Не подходи, не смей!» — Лале, Лале, ты выросла ещё краше Айше… Льстивые, пропитанные ядом речи не согревали, а пускали промозглый лёд под кожей. Лале мечтала выброситься в окно, полететь прямо вниз, на скалы, лишь бы не находиться здесь. Нет, она не выдержит, не сможет перетерпеть, сломается уже сейчас. Явуз направился к ней решительно, по пути развязывая пояса на одеяниях, глаза заблестели похотью. — А теперь, тебе некуда деться, тюльпан. Значение её имени, извергнутое из его рта, звучало грязно, похабно, вылетало вместо со слюной. Лале поморщилась, попыталась отползти ещё, гордо молчала. Ей нечего сказать, не о чем просить этого человека, которого она презирала всей душой. Визирь схватил её за щиколотку, потянул на себя, и она невольно взвизгнула, сбросив оцепенение, и лягнула его в живот. — Ах, ты вздорная девка! — заскрежетал зубами Явуз. — Я научу тебя послушанию! Он навалился на неё, шаря потными руками по телу, впиваясь ногтями в платье, норовя сорвать. — Нет! Я лучше умру! — закричала Лале, крик вырывался из горла, и она не могла его сдержать. Визирь замахнулся и сильно ударил её по лицу. Щёку обожгло, во рту она ощутила вкус крови и слёз. В голове зашумело, и этот шум дезориентировал её, лишил способности сопротивляться. Визирь задрал ей юбки, впопыхах снимая свой кафтан и шаровары под ним. Его ногти царапали её бёдра. — Нет! Нет! — всхлипывала Лале, пораженная ужасом. Сейчас её возьмут силой и будут делать это каждую ночь, а ещё унижать и бить, пока от неё не останется лишь изуродованная оболочка. И никто не защитит… никто не поможет. Но Явуз не успел продолжить, как дверь резко распахнулась, и в покои влетели двое мужчин с сокрытыми под масками лицами и в одеяниях палачей. Глухонемые и страшные исполнители воли султана. — Как вы смеете?! — завопил Явуз, ничего не понимая. Он отпрыгнул от постели, судорожно оправляя остатки одежды, а Лале меж тем успела прикрыться и отползти, спрятав лицо в ладонях от стыда, а ещё чтобы спрятать слёзы. Она питала кроткую надежду, что пришли за ней. Что Мехмед решил сжалиться и отдал приказ казнить её за непослушание и за то, что рисовала портреты людей. Вслед за палачами в спальню уверенной поступью вошёл сам Мехмед, и чёрные глаза его обжигали больнее огня и поцелуев кожаной плети. Он мимолётно оглядел её, и взгляд потемнел ещё больше. — Что? Что это значит? — Явуз начал пятиться, открыв рот. Побледнел, взгляд заметался по незваным гостям в поисках ответов. — Явуз-Паша, вы обвиняетесь в убийстве своей жены — честной и свободной мусульманки Нурай, — безжизненным тоном, полным снисхождения проговорил Мехмед, даже её глядя на визиря. Всё, что его интересовало — Лале, её состояние и целомудрие. Он боялся, что опоздал… боялся и ещё больше зверел. — Что за вздор?! Моя жена опозорила меня! Сбежала с любовником, мне неведомо, кто её убил! — заверещал Явуз, упал на колени, принялся молить о пощаде. Он плакал, хватался за расшитый золотом кафтан Мехмеда, орал, взывал к священным писаниям. Жалкий червь. Его молочного цвета шаровары намокли, окрасившись желтым. Но султан отдал равнодушный приказ, и палачи накинули на горло визиря тонкую, но прочную удавку. Лале закрыла глаза и уши, лишь бы не слышать, но отвратительные предсмертные вопли были настолько громкими, что от них никуда не скрыться. Боль, страх, но вместе с тем и смутное чувство отмщения. Её всё-таки спасли… и сделал это тот, кто собственной рукой приговорил к пыткам. Дрожь в пальцах, руках, в сердце. Отвращение. Брезгливость. Ей хотелось отмыться, заново натереть кожу, сошкрябать до мяса, лишь бы избавиться от липкости ненавистных касаний, нырнуть с головой в озеро и больше не выплыть, захлебнуться, обрести покой. Остановить сердце, мечущееся в груди испуганной птицей. Лале и не заметила, как в спальне стало тихо, совсем тихо. Исчезли звуки борьбы, холодящие кровь хрипы, возня, шаги палачей, всё исчезло. Остался лишь хлопок осторожно закрывшейся двери и запах розового масла с нотками корицы и бергамота, которыми так любил душиться Мехмед. Лале чувствовала его настороженный взгляд, обжигающий её лицо через ладони. Но не знала, что говорить и делать. Шок был настолько сильным, что она ненавидела кузена, который играл её судьбой по своему усмотрению. Как кот с мышкой. Лале уже и не хотелось разбираться в логике его поступков, но одна тревожная мысль всё же колотилась в голове, настойчиво требуя внимание. Спас от Явуза, чтобы… забрать право первой ночи? Самому овладеть? Она дёрнулась в омерзении, стоило его горячим ладоням лечь на её руки. Мехмед бережно отнял их от лица Лале, сжал в сильных пальцах, поднёс ко рту, обдав горячим дыханием. Стал неторопливо целовать каждую фалангу, словно принося извинения. Но Лале оттолкнула его, вырвалась, закричала, выплескивая накопившийся страх и гнев. — Не трогайте меня! Не смейте! Я уже не ваша! Она вскочила, в спешке одернув платье и молясь Аллаху, чтобы то не оказалось порвано. Мехмед следил за ней тяжелым пристальным взглядом, и мысли, что мерцали во тьме зрачков, пугали её, замораживали кровь в венах. — Этот выродок успел тебя коснуться? — прошипел султан сквозь плотно сжатые зубы. Жилы вздулись на его висках от плохо сдерживаемой ярость, кулаки сжались. Он весь кипел, горел от ревности, буквально погибал. Но Лале вдруг рассмеялась: горько и громко, откинув волосы с плеча на спину, и те рассыпались мягкими волнами по покрытой мурашками коже. Мехмед подлетел к ней, обхватил плечи, впиваясь пальцами до красных отметин, легко встряхнул, требовательно заглянул в глаза. — Я уничтожу весь его род, если… Слова, пропитанные такой тьмой и решимостью, что Лале стало по-настоящему жутко. Она отрицательно замотала головой, и тьма успокоилась, перестала бушевать, сменилась удовлетворением. — Я боялся, что опоздал, — выплюнул Мехмед со злобой на себя, прижал её к своей груди, дико гладя по волосам и лопаткам. Его дыхание падало ей на плечи, на скулы, обрушивалось на лоб вместе с поцелуями, приносящими мучительное облегчение. — Моя. Моя, — шептал он, целуя её мокрое от слёз лицо. — Как ты могла подумать, что я способен отдать тебя этому ничтожеству? Как? Лале молчала, глотая обиду. Постепенно успокаивалась в его объятиях, под его защитой, что была опаснее вражеских мечей. И всё же… всё же… Сердце трепетало, тянулось к нему… сердцу не прикажешь… А Мехмед продолжал шептать, и шепот его походил на сокровенную, святую исповедь. — Я давно придумал, как избавить тебя от замужества… ведь даже будучи моей женой, ты не обрела бы того величия, какого заслуживаешь. Я не мог отдать тебя и за Аслана, ведь его смерть ранила бы тебя… Нужен был кто-то с высоким статусом, с богатством, что достанется по праву тебе, но при этом не очень важная фигура при дворе… Лале вдруг осознала, о чём он. Когда эмоции схлынули под давлением рассудка, всё встало на свои места. Теперь она считается вдовой, а это значит, может вовсе не вступать в новый брак. И всё имущество Явуза остаётся за ней… И она вольна жить полноценной жизнью, никем не ограниченной, кроме Аллаха и султанской воли… Вот, та свобода, которую подарил ей Мехмед. В этом и заключалось его искупление… Её руки, словно сбросившие оторопь и оковы марионеточника, поднялись, скользнули по его плечам вверх, обвили мужскую шею. Теперь она сама прижималась к нему, льнула, выражая свою благодарность. Мужчина, которого любила всей душой, никогда не сможет принадлежать ей одной, она будет вынуждена делить его с наложницами, с женами, что подарят наследников османскому престолу, с империей в конце-концов. Но она останется для него тихой гаванью, куда можно сбежать от всего мира… Домом, где его всегда будут по-настоящему ждать.