Научи меня играть

Где-то, в одной из комнат большого особняка шелестели коробки и слышались тихие голоса. Их голоса. Уанслер отряхнулся и отложил метлу, ведь она больше ему не нужна, в отличие от Одри. А та всё тараторила, мелодично и неугомонно, жестикулируя руками и звонко смеясь.  Она помогала ему с уборкой, перебирала ненужные коробки, как делала это со стопкой бумаг и отчетов вне выходных на фабрике. И хотя уборка здесь была далека от работы офисе, где каждый день приносил десятки новых задач, в движениях оставалась та же методичность, тот же порядок. Ладонь коснулась крышки старой коробки, и, стоило приподнять её, в воздухе повисает лёгкий запах времени, пыли и чего-то, что было давно забытого. Внутри покоилось что-то завёрнутое в выцветшую ткань, которое, возможно, лучше бы оставить в покое, но её пальцы уже были там, едва коснувшись плотного материала, уже разворачивали свёрток, выпуская в мир что-то неожиданное. Черная гитара, с потёртыми краями и отблеском прошлого, в котором эта вещь когда-то жила, звучала, служила своему хозяину, лежала и не просила хлеба. Пальцы скользнули по туго натянутым струнам — те дрожат, издавая слабый, неуверенный звук. — Это твоя? — голос влечет, и тот, отвлекся от уборки на время. Он поднимает голову, прежде чем заметить, распознать предмет, и медлит с ответом, будто примеряет слова на вкус. Гитара. Та самая, с которой бедовый торговец когда-то вышел на площадь с глупенькой песенкой-рекламой, теперь лежит в пыльной коробке, лишь упомянутая единожды в рассказах. — Ах, и до неё ты успела добраться, — шутливо произнёс Уанслер, его губы чуть приподнялись в едва заметной улыбке, но в глазах всё равно оставалась доля скрытой печали. — Ты права, когда-то, как только всё начиналось, я играл на ней. И это, скажем так, мой первый и самый верный друг.  Сказанное выбило рыжую из привычного ритма. Оказывается, растопить сердце строгого предпринимателя вполне возможно, да и еще как легко. — Если друг, то почему в коробке? — спрашивает. Он усмехается, но не отмахивается от вопроса. Есть в нём что-то тёплое, почти горькое. — Видишь ли, я настолько погряз в своей карьере, что забыл прошлого себя, и всё, что было в моей жизни ранее как-то незаметно стёрлось, — пояснил тот, но, несмотря на эти слова, его руки находят инструмент и возвращают его в привычное положение. — Я не просил об этом.. Наконец, в комнате разливаются первые мягкие звуки — нечто воодушевленное, слишком долго забытое. Грейс садится рядом, подкладывая подбородок под руку, смотрит с любопытством в зеленых глазах, в них блестит ничто иное, кроме как восхищение. — Научи меня, — просит тихо, ненавязчиво, а тот сразу же оборачивается, их взгляды встречаются. Уанслер смеётся. Он не может не улыбнуться, потому что, несмотря на всю её серьёзность, в её глазах горит какая-то детская искренность, которая заставляет его взглянуть на неё по-новому. — Что? — слегка покачивалась младшая, в её глазах на мгновение появляется тень нетерпения. Она всё-таки хочет этого, и не боится признаться в своём желании. — Дай, научи.. Ты как ребенок, — добавил Уанслер, сдерживая в себе улыбку. В его словах есть что-то мягкое, что-то, что заставляет её почувствовать себя даже немного неловко, но не обиженно. — Хорошо, давай, научу. Теплая хватка, ловкие пальцы накрыли её кожу, владелец фабрики помог златоволосой с положением пальцев, с переизбытком осторожности. Ведь её кожа нежна, трепетна, и никогда еще он не позволял себе сидеть настолько близко к этому маленькому существу.  — Держи, вот так.. Одри слушает, но её мысли заняты не только музыкой. Она наблюдает за ним — за тем, как движутся его зрачки, а голос звучит мягче, чем обычно, как тёплая ладонь на мгновение задерживается поверх её руки.  И он не знает. Не замечает, как её сердце замирает, когда он касается и перемещает их в нужные места. Возможно, никогда и не узнает, что для неё эта просьба значит намного больше.  Он учит её играть, но не слышит самой важной музыки — той, что уже давно звучит в душе и воспылает в огненных прядях. Объясняет простые движения, не замечая, как каждый его жест оставляет незаметный след в её душе, говорит ей, как поставить пальцы, как не спешить, как не торопиться, и объясняет всё с такой легкостью. Одри, хоть и хочет научиться, на самом деле не обращает внимания на струны. Она не слышит те ноты, которые он пытается ей объяснить. Все её мысли заняты совсем другим: как он смотрит на неё, как его тёплый голос обвивает её, как она ощущает его присутствие рядом, почти осязаемо, на каждом шаге. Тянется к нему не ради музыки, а ради того, чтобы почувствовать его дыхание. Когда-нибудь, она обретет в себе смелость сказать ему, но не сейчас.