***
31 марта 2025 г., 18:35
Итачи понятия не имел, из чего сделана эта дрянь.
С каждым днем ему было все труднее использовать шаринган. Глаза уставали до застилающей пространство красноватой дымки, мир расплывался, терял всякую четкость, всю остроту граней, все буйство цвета. Итачи постепенно переставал различать цвета. Он видел только рябь и роящиеся повсюду серые точки. Он чувствовал сухость, словно мелкие песчинки осели на прежде черной радужке и царапали ее до стекающих по щекам кровах слез. Теперь глаза Итачи стали серыми. Его кровь тоже была серой. Как и весь мир вокруг. Сплошная серость, что стремительно теряла знакомые очертания и контуры.
Капли должны были помочь. Итачи купил их в деревне Волчьего воя. Он забрел в это покинутое Ками место еще в те годы, когда мир не утратил свою прежнюю яркость. Когда снег еще не стал серым, а тусклые переливы такого же серого солнца не выжигали глаза до болезненной рези.
Рука судорожно тряслась, проливая капли из флакончика мимо глаз. Итачи щурился, пытался прогнать надоедливых мушек, которых с каждым днем становилось все больше и больше, и позволял себе перестать лишь тогда, когда под веками расплывалась долгожданная прохлада.
Он запрокидывал голову, подставляя лицо мерцающим в сизых закатных лучах снежинкам. Итачи чувствовал, как они таяли у него на щеках, ненадолго унося с собой боль. В лесу протяжно завывал ветер, пахло хрустким зимним морозцем, трещал ветками чудом не потухший костер. Итачи кутался в теплый плащ, смотрел, как пламя сыпало точками черных искр, и нервно укачивал в руке полупустой бутылек с лекарством. У него остался еще только один флакон. Хватит до лета, если использовать один раз в день и не проливать мимо ни капли. А потом придется снова идти в деревню Волчьего воя, чтобы пополнить запасы.
Иначе начнется это. Ломка, прошивающая все тело лихорадочным ознобом. Из-за нее хотелось заламывать руки, биться головой об стену и наконец-то выдавить эти несчастные глаза, налившиеся прожилками черной крови. Хотел, Итачи невыносимо этого хотел. Но не мог. Он не мог исторгнуть из себя всю ту силу, дарующую ему смысл жить.
Ради нее он убил лучшего друга и присвоил его шаринган. Ради нее вырезал свой клан. Ради нее он пощадил брата — Саске поможет ему стать еще сильнее. Сила радовалась, раскрывала в шарингане Итачи тонкие черные лепестки, оплетала его склизкими щупальцами. Стоит хотя бы раз пойти на поводу у силы, и она никогда тебя не отпустит. Но Итачи не жаловался. Он совершил многое ради силы. И был готов совершить еще больше.
Сила согревала Итачи. Он трогал себя прямо в лесу, не заботясь о том, что в любой момент к костру может вернуться Кисаме и застать его по спущенными штанами. Прохлада капель сменялась жаром растопленного воска. Итачи распахивал глаза, серость ненадолго сменялась пестрым многоцветием.
Всего несколько секунд, когда можно было насладиться заветной яркостью, узорам в стеклах калейдоскопа — а затем все трескалось, и мир Итачи вновь наполняли боль и чернота.
Но Итачи хватало и этого.
Он выдыхал, вытирал испачканную в теплом руку о штаны и плотнее кутался в плащ. Не дожидаясь Кисаме, Итачи возвращался в номер дешевой гостиницы, ложился на продавленный чьими-то потными телами матрас и отворачивался к стенке. Флакончик с каплями привычно ждал его на пошарпанной тумбочке возле кровати.
Итачи понятия не имел, из чего сделана эта дрянь. Но он уже не мог без нее обходиться.
Каждую ночь Итачи видел один и тот же сон.
Про то, как давным-давно отец показал Итачи войну. И ему это понравилось. Он видел всю красоту умирания. Он видел, как бурно цвели ликорисы, впитывая растекшуюся по земле кровь.
Он видел ту самую ночь, когда даже луна отливала багрянцем.
Итачи было шестнадцать лет.
Он шел по тихим клановым улочкам, руку приятно оттягивал специально подготовленный для такого случая клинок. Под ногами хлюпало, хлюпало кровью и не успевшими остыть внутренностями. Итачи перешагивал через их тела, где еще недавно теплилась жизнь. Жизнь, которую ему пришлось оборвать, чтобы сила внутри него радовалась и глубже пускала корни в его молодое нутро.
Женщины. Дети. Беременные. Старики. Убивать их было интереснее всего.
Иногда ему нравилось немного помучить их перед смертью.
Первыми Итачи убил семью на окраине кланового квартала. Перерезал горло отцу, вспорол живот матери, задушил младенца, мирно посапывающего в колыбели. Остался только мальчик, на вид лет семи. Он испуганно забился в угол и прятал за маленькими ладошками лицо. Итачи чувствовал запах страха, видел, как на его штанах расплывалось большое влажное пятно, и улыбался.
Мальчик был очень похож на Саске. Такие же колючие взъерошенные волосы, такие же большие глаза, такие же изящные — почти девчачьи — черты лица. Бледная кукла, сделанная из тончайшего фарфора. Его любимая игрушка. Раздражающий своей детской наивностью младший брат. Итачи знал, что Саске нельзя убивать. Пока что. Этого требовала сила. Но сила была не против, если Итачи убьет мальчика, который так на него похож.
В испачканном кровью лезвии меча сверкнул активированный шаринган — он стал еще лучше после смерти Шисуи. И вскоре Итачи достигнет истинного совершенства.
Мир вокруг застывал, словно насекомое, тонувшее в капле растекшейся по коре смолы.
Больше не колыхались на ветру занавески, не звенел повешенный на энгаве фурин.
Итачи любовался переливами лунного света в волосах мальчика, вспоминал целые поля ликорисов, которых стало слишком много после Третьей войны, и вдыхал аромат фруктов, корицы и сладкой выпечки. Видно, эта женщина решила испечь пирог да так и оставила его в духовке, как только услышала предсмертные хрипы мужа.
Итачи чувствовал себя кукловодом, когда вплетал в потоки чакры мальчика собственную волю. Детское сознание такое глупое, хрупкое и внушаемое. Итачи не нужно было смотреть ему в глаза, чтобы мальчик угодил прямиком в гендзюцу и подчинялся каждому его слову, стоило Итачи дернуть за невидимые ниточки.
Итачи жадно наблюдал, как мальчик, даже не пытаясь вытереть стекающие по щекам слезы, жевал кишки собственной матери. Он давился, с трудом сдерживал рвоту, а кишки извивались между его зубами, подобно дождевым червякам.
Итачи засмелся. Засмеялся безумно. С надрывом. Одним взмахом клинка он снес неизвестному мальчику голову. Она звучно покатилась по татами и плюхнулась точно в лужу натекшей из-под его матери крови.
Это был лучший день в жизни Итачи.
И он стал еще лучше, когда Итачи нашел Изуми. Мертвую Изуми с аккуратно вспоротым животом. Итачи оставалось убить только родителей. Он возвращался домой, даже перешел на бег, лишь бы успеть до прихода Саске, и случайно споткнулся о ее труп.
Итачи уже не помнил, кто именно ее убил, он сам или Мадара. Опустившись подле нее, Итачи гладил Изуми по щеке, заглядывал в утратившие прежний блеск глаза. Пальцы стали липкими, покрылись вязкой красной коркой. Итачи и не заметил, как случайно размазал кровь по ее лицу, такому невинному, застывшему в испуганной гримасе.
— Что же ты больше не улыбаешься, Изуми? — во рту стало приятно солоно, когда Итачи поцеловал ее в уголок губы. — Ты ведь хотела быть со мной до самой смерти. Вот я и здесь.
Он прижал мертвую Изуми к себе как можно крепче. Она успела немного остыть, но вывалившиеся из ее живота внутренности до сих пор обжигали. От них несло желчью, тошнотворным душком опорожнившегося кишечника.
Но Итачи так нравилось даже больше.
Он тянулся к Изуми так, как никогда не хотел при жизни. Итачи расчесывал ее мягкие, почти шелковые волосы, тонул в клубничном аромате ее любимого шампуня. Даже поцелуй был сладким, вяжущим, точно яблочная патока — ее вкус долго оседал на языке.
— Ты ведь уже давно хотела от меня детей, Изуми, правда? — Итачи толкнулся в нее. Ему даже не нужно было снимать с Изуми одежду, чтобы оказаться внутри и услышать то самое, ласкающее слух хлюпанье. — Я подарю тебе детей. Ты будешь лучшей на свете мамой. Уже после смерти, но ты ощутишь, как внутри тебя зарождается новая жизнь.
Еще теплые кишки Изуми розовыми змейками обвивались вокруг его члена, головка под пальцами пульсировала, сперма мутными вязкими каплями оседала на внутренностях, смешивалась с кровью.
Обнимая мертвую Изуми, Итачи чувствовал себя самым счастливым. И знал, что скоро он станет еще счастливее. Оставалось только убить родителей, чтобы сила, пустившая в его нутро корни, точно никуда не исчезла.
Напоследок Итачи поцеловал Изуми в губы и, не оглядываясь, ушел в сторону дома, зная, что в ее широко раскрытых глаза отражается удивительно багряный свет луны.
Родители его заждались.
Но каждый раз на этом моменте мир вокруг Итачи трескался, размывался в волнах накатывающей со всех сторон темноты. Итачи бежал. Он страстно хотел успеть. Успеть до прихода Саске. Успеть до того, как все рухнет. До того, как мир вновь потеряет все краски, покроется пеплом, что крупными хлопьями сыпался с неба, оседал на плечах и тут же таял, оставляя после себя лишь сочащиеся гноем волдыри.
Итачи зажмурился — окно напротив вспыхнуло, беспокойно мерцало в ночи, налившись золотом, точно показавшееся на горизонте солнце.
Скрипнула дверь. На крыльце показалась мать. Она что-то говорила, тянула к Итачи руки и беспокойно оборачивалась. Видно, поджидала, когда к ней подойдет отец.
Чем ближе к дому был Итачи, тем пронзительнее и жалобнее кричала мать.
Но Итачи не слушал. Он держал наготове клинок.
Каждый раз на этом моменте Итачи просыпался. Его ломало и выворачивало наизнанку. Перед глазами рябило привычное бесцветие.
Действие капель заканчивалось всегда не вовремя, под утро, когда самая интересная часть сна была столь близка. Лучшие сны всегда обрываются преступно быстро. И от них всегда невероятно сильно тошнит.
Приходилось спать только на боку, чтобы случайно не захлебнуться. Он больше не чувствовал вкуса сладких яблок — только невыносимую фруктовую гниль.
Когда его прекращало тошнить, Итачи, даже не вытерев с губ рвоту, тянулся за пузырьком, чтобы серость вновь сменилась красками чужого умирания. Хотя бы ненадолго.
Он понятия не имел, из чего сделана эта дрянь. Но он уже никогда от нее не откажется.
Однажды Итачи досмотрит свой любимый сон до конца.
