Ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля

Яркое июньское солнце освещало теплыми лучами залитые зеленью улицы близ больницы. Утро. Снаружи, на парковке, стояло несколько служебных машин, а половину пришедших в больницу, включая врачей и медсестер, перегнали в другое крыло, чтобы они не мешали. На втором этаже серого здания дежурил целый отряд, около лестницы — двое солдат, а внутри, в кабинете психиатра Евгения Васильевича, помимо его самого находился всего один человек. Мэлс. Майор Мэлс Сатин. То есть, Белл. С момента битвы близ Дуги прошло два месяца, и под покровительством Персея он вернулся в Советский Союз героем. Храбрецом, вышедшим из-под американских чар. Он, рискуя жизнью, убил троих влиятельных западных агентов, подорвал бомбы, а после, по возвращении домой, правда домой, а не в снятую иностранными спецслужбами корпоративную квартиру, отправился колесить по кабинетам. Разным кабинетам — Мэлс, все еще тогда будто находясь в густом тумане, послушно сидел у самых разных министров и военных, сдавал множество анализов у врачей и неизменно оказывался у психиатра, потому что властям и прочим вышестоящим лицам нужно было знать, что именно с ним сделали. С Евгением Васильевичем у него получалось. При первом посещении его кабинета туда зашла целая куча военных, даже Кравченко и Чарков были, но затем поняли, что чем меньше людей окружало Мэлса, тем больше шанс, что он что-то вспомнит. Первым делом он выложил все, что творил, думая, что он Белл. Рассказал властям выдуманную биографию, поделился подробностями о том, как ему ее пытались пришить: после провала на Кубе, под уколами и при смерти, когда у него бешено стучало сердце, закатывались глаза и судорогами сковывало все тело, Мэлс смог выцепить из своей головы правдивые воспоминания, закопанные под ложными, о том, как ему показывали кадры боевых действий во Вьетнаме, как американские ученые и врачи звенели до мигрени в колокольчик, когда прогоняли разные сценарии. Он вспомнил, как ему на голову лили холодную воду в попытках отрезвить, чтобы потом продолжить вдалбливать ему в черепушку те знания, которых у него отродясь не было. Мэлс рассказывал, что делал с группой Адлера, с кем из важных лиц американской разведки виделся; поведал о немецких шпионах на вражеской стороне и в подробностях выложил все, что знал о предателе Беликове. Того почти сразу же поймали после бойни на Лубянке, и он, наверное, до сих пор сидел на допросе — хотя его точно расстреляют после раскрытия военной тайны и измены Родине. Рассказывая, Мэлс также слушал. Он и имя-то свое забыл — иностранцы называли его исключительно Беллом, видимо, чтобы он не выходил из-под контроля их программы по промывке мозгов, — но не без помощи Персея он получил обратно свой паспорт. Настоящий, советский, со своими ФИО, местом рождения, местом жительства и прочим. Он ознакомился с материалами дел и операций, в которых принимал участие, общался с сослуживцами и медленно, но верно вспоминал свою жизнь до предательства Араша и попадания в плен. — Товарищ Сатин… последний прием вышел, — Евгений Васильевич причмокнул, открыв медкарту пациента. Морщинистыми руками он поправил очки с толстыми линзами на своем носу и посмотрел на него, сидевшего на стуле около стола. — Плодотворным. Вы вспомнили еще один сеанс вашей вербовки, но, несмотря на просьбы товарища Чаркова продолжать, я бы хотел попросить вас сегодня поговорить о том, что вы делали, когда были Беллом. Мэлс нахмурил темные широкие брови и, чуть сгорбившись, взглянул врачу в глаза. Зачем ему об этом говорить? Сейчас в приоритете у КГБ — нарыть всю информацию о том, как их агенту Сатину промывали мозги, а то, что было после, уже не так важно: Парк, Лазарь, Вудс, Мейсон и Адлер мертвы, бомбы взорваны, а Беликов ждет своей казни. Смысл? — Зачем? — Мэлс постарался лишний раз не двигаться. От опытного психиатра в возрасте мало что скроешь, и своими действиями он боялся вызвать подозрения. Какие-нибудь. — Я вижу, что вас что-то беспокоит. Важно, чтобы вы чувствовали себя хорошо, тем более, вам сейчас нельзя молчать. Любая не сказанная вами вещь может сыграть с вашим психическим здоровьем злую шутку, товарищ Сатин, — доктор кашлянул. — Вы многое пережили, стирание личности — серьезное дело, и вам нужно, в первую очередь, выговориться. Вам предстоит долгий этап реабилитации, а для этого также нужно выстроить с вами доверительные отношения. Поверьте, вам станет легче, от любой скрытой, даже, казалось бы, мелочи, вы можете сильнее травмироваться, а я, скажу честно, не горю желанием отправлять вас в лечебницу. Уж лучше отправиться в санаторий, да? — Да… — неуверенно повел плечами Мэлс, быстрым движением кончика языка облизнув губы. Евгений Васильевич прав. Мэлс боялся снова стать Беллом. Он боялся стать безвольной марионеткой в чужих руках, которая с радостью принимает от противников лапшу и вешает ее на свои же уши, ни о чем не думая. Он боялся снова испытать ту жгучую боль от того, как препараты, которыми его обкалывали, чтобы вызвать какую-то особую форму шизофрении, текли по его венам вместе с кровью, ощутимо и невыносимо. Ему было страшно хладнокровно убивать своих же, советских, как и он сам, людей, чтобы спасти лжецов и предателей. Он боялся думать об Адлере. Любая мысль о нем разжигала внутри какой-то дикий огонь, огроменный, гигантский костер, который не затухал, а разгорался все сильнее — бурная фантазия подкидывала в такие моменты все больше и больше воспоминаний, подаренных этим… этим… этим!.. — Итак, товарищ Сатин, что вы и агент Адлер делали в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля? Начнем подробнее отсюда. Вы были близки? Вы упоминали, что в какие-то моменты он наблюдал за вами. Про проявочную помните? Мэлс моргнул пару раз и медленно кивнул. — Да, помню. Про проявочную. А про даты… э-э… дайте мне минуту, я подумаю… Хороший актер из него был только во время работы с ЦРУ. Сейчас — вряд ли, но Мэлс усердно сводил к переносице кустистые брови и чесал подбородок, словно активно пытался вспомнить то, что и так помнил. То, что проматывал в голове постоянно, что всплывало в ней без спроса и никуда не хотело уходить, доводило до слез и срывов, дикой злобы, которую усмирить мог только кулак. По стенке или в… интимном месте. Они с Адлером были близки, так думал Мэлс Белл. Во Вьетнаме воевали ведь, якобы, да и подставную биографию ему пришили такую, что будто бы он сначала работал в КГБ, а затем смылся в ЦРУ. На несостыковки он внимание не обращал, а слепо верил. Доверял, и Расселл, ему казалось, верил ему тоже. На деле он просто позволял ему знать то, что можно — минимум личного, да и то — выдумка. Расселл с очевидной издевкой в голосе рассказывал Беллу про свой шрам на лице, а тот и рад был послушать, весело посмеиваясь. Дурнем он был. Тянулся к американскому агенту, видел в нем умнейшего человека на планете и соглашался с каждым словом, млел от случайных касаний и с трудом сдерживал улыбку, когда Парк, Симс — да кто угодно — отзывались о нем как о протеже Адлера. Мир до Дуги казался ему таким правильным, даже радужным, что ли, мол, ух, мы боремся за правильное дело! Персея ищем и убиваем советских солдат пачками! и Белл, думая, что по-другому быть не может, спокойно жил и работал. Спокойно общался с Адлером, зная, что, например, то, что он тому говорил про свой шрам на бедре, полученный во Вьетнаме в конце шестидесятых, это вранье и попытка британцев во главе с Парк стереть мелочи из жизни Белла. На самом деле тот шрам он получил в бане. В семьдесят седьмом. А не в тяжелом бою в шестьдесят восьмом. И шрамы от пуль на груди это никак не напоминания о далекой войне, а то, что сделал с ним Араш. В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля Расселл пригласил Белла к себе в комнату. В корпоративной квартире их хватило на всех, пускай и после приезда Вудса и Мейсона пришлось потесниться. Каждому было где спать, и так вышло, что комната Расселла находилась по соседству с комнатой Белла. Тогда тот не придал этому значения, а сейчас подумал — не ради контроля ли их так поселили? Они пили виски. Закусывали всяким, шутили, и Белл от души смеялся, сидя с Расселлом на кровати рядом. В комнате больше приземлиться не было где, оставалась мягкая, большая кровать. В качестве телевизора служило зашторенное окно с яркими огнями Берлина на черной линии горизонта. Вместо музыки — стук стаканов о деревянную поверхность прикроватной тумбочки, куда Расселл сложил свои солнцезащитные очки, звуки глотков и неспешная беседа. Мэлс не помнил, с чего вдруг воспылал в ту ночью такой любовью к настолько крепкому алкоголю, когда предпочитал квас да нарзан, но списал это на переписанную личность. Или на желание побыть с Расселлом наедине, рядом, близко и без риска быть пойманным кем-то. Зачем тот с ним пил, если не доверял ему и знал, что тот — просто игрушка в чужих руках? Не боялся ли он проболтаться об опытах и промывке мозгов? Скорее всего, это была очередная манипуляция: мало ли, может после попойки Белл рассказал бы, где прячется Персей. Расселл умело привязывал к себе, так что, возможно, рано или поздно такое бы произошло. — Товарищ Сатин? — окликнул Евгений Васильевич. В его вопросе промелькнула доля скепсиса, ведь о чем так долго и упорно можно вспоминать, и Мэлс поспешил соврать: — В ту ночь мы чинили его машину. — У него была машина? — Да, — сказал Мэлс как-то неуверенно и повторил. — Да, была. Марку не помню. Там проблемы с рулем были… Беседы затем перетекли в резкий, неожиданный поцелуй, и Белл сначала всей пятерней вцепился Расселлу в лицо в надежде оттолкнуть, но тот схватил его за руку и повалил на кровать. Он помнил его запах — приятный американский одеколон; помнил его чуть жестковатые после укладочных средств светлые волосы. Помнил синие глаза, морщины возле них. Помнил шрам, который уже после той роковой ночи любил гладить кончиками пальцев, словно неосторожными прикосновениями боялся причинить боль. Мэлс помнил жар тела Расселла, его фигуру, подтянутый живот и крепкую грудь, чуть темные волоски на ней и от пупка ниже. Помнил его сильные руки, то, как он потирался своим членом о его бедро, медленно и неспеша, потому что там он чувствительный, а Мэлс везде очень заросший, как медведь. В ту ночь они жадно целовались, и Мэлс не знал, что так умел. До него только многим позже дошло, что он влажно и пошло целовал другого мужчину, откровенно лапая его эрекцию через ткань тонких брюк. Тогда это ему казалось чем-то намного менее аморальным и грязным, ибо он, опять же, к Адлеру тянулся. Тянулся и тогда, но буквально: не давал оторваться от его пухлых губ, норовил поцеловать еще и еще, чувствуя кончиком языка горьковатый привкус алкоголя. А сначала он ведь пытался отстраниться, но жгучий прилив отвращения залило чем-то горячим, как касания Расселла, и вскоре Белл сдался. Мэлс ненавидел себя за это, но. Но. Тогда с Расселлом целовался не он, а его новая личность, которая думала, что они давние знакомые. Можно ли считать это оправданием? Оправданием для первого смазанного поцелуя, второго уверенного, третьего с языком, четвертого в скулу, пятого — в угол рта… много их было. И прикосновения были. Везде. Пальцы Расселла почти любовно гладили бурную растительность на теле Белла, пока он раздевался, сжимали, надавливали и где-то кружили сверху, почти не трогая; они же обхватили его член. Влажная от слюны ладонь дразняще прошлась снизу-вверх, и Белл, выпутавшись из майки, едва не задохнулся от возмущения, но опьянение (не только алкогольное) заставило его удивленный вздох превратить в подобие стона. Он нашел своей рукой член Расселла, стянув брюки и белье, скользнул по лобку и вернул ласку. — С рулем? И что именно вы делали? С вами был кто-то еще? — спросил Евгений Васильевич и что-то записал в тетрадь. — Нет, мы были одни. И правда хорошее оправдание. Белл свято был уверен в том, что воевал на правильной стороне, и даже не думал об обратном, так с чего бы ему считать себя не педерастом? Это сейчас Мэлс понимал, что это статья, а Белл ведь якобы долгое время жил в Штатах и вообще, наверное, давно занимался этим. С мужчинами. Мерзость. Особенно с Расселлом. С Расселлом, который норовил вдавить его в мягкий матрас двухспальной кровати, сопел, то и дело убирал со лба растрепанные пряди светлых волос, двигал кулаком в унисон и шептал хриплое «Белл». Не «Мэлс» или любое другое имя, что ему могли дать, а «Белл». Тот же звал его Расселлом и срывался на русский, ужасно громко сопел и весь раскраснелся, но в перерывах между голодными поцелуями кусал пухлые губы и хотел большего. Это было так хорошо. Запретно, но хорошо, настолько, что в моменте Беллу показалось, что он переборщил со спиртным и просто бредил, но нет, это все и правда произошло. Расселл и правда с ним переспал. — Мы смазали руль… потом полезли разбирать салон… — сказал Мэлс тише обычного. Его голос чуть дрожал, воспоминания, как и всегда теперь, все лились на него и лились, и ему стало тяжело врать и одновременно с этим проматывать в голове яркие образы из того злополучного окончания дня. Тогда они с Расселлом заснули вместе, а утром оба сделали вид, будто ничего не произошло. Белл не обиделся, все-таки, ему под сорок и он не влюбленная по уши школьница, но второму разу был рад. Да, был второй. И третий. И четвертый. Был бы и пятый, если бы не провал на Кубе со смертями Парк и Лазаря — тогда вместо алкоголя и секса было решено использовать те самые уколы болючей жидкости, которую называли «Сепарацией». Хорошо, что вместе с долей важной информации американский агент выудил и ложь, с помощью которой и встретил свою смерть. От рук того, кого так умело надурил. — Потом мы… э-э… — Мэлс сгорбился, но тут же опомнился и выпрямился. — Ничего не получилось, мы собрали все обратно и пошли спать. До следующего брифинга я его не видел. Все он видел, просто рассказывать не хотел, ибо боялся. Если власти с горем пополам смогли отмазать его от массовых убийств — это же Белл делал, а не товарищ Сатин, товарищи, ну в самом деле, — то от мужеложества его отмазывать уже никто не станет, даже Персей. Да и стыдно будет, очень. И противно. Мэлс, может, хотел найти на родном Юге девушку, построить с ней семью и воспитывать двоих детей, поселившись на побережье Черного моря, а Белл по итогу занимался изменой Родине и кувыркался с американцем. Пускай это и было донельзя приятно. Евгений Васильевич, нахмурившись, поднял взгляд на Мэлса. Тот сцепил руки в замок, опустив их на ноги, и изо всех сил старался не выдавать в себе волнение, потому что все то, что крутилось в его голове с момента финальной битвы в украинской глуши, завертелось там с новой силой, вызвав дрожь по всему телу, холодок по спине и пересохшие губы. А еще было сожаление. Та часть Мэлса, остатки Белла, которые пока еще не удалось вытравить, стала жалеть о том, что все вышло так, как вышло. Иначе бы точно не получилось, ведь это жизнь, а не романтический фильм, и Расселл бы пристрелил Белла в конце, словно шавку, но тот все равно подумывал, что у них могло что-то сложиться. Могло. Но не в этой реальности, где Мэлс пошел против тех, кто разделил его жизнь на «до» и «после», и в этом «после» нет места предателю в солнцезащитных очках. — Это все? — Да. Евгений Васильевич отложил ручку. — Хорошо. В субботу к девяти утра, помните? Продолжим с двадцать шестого февраля. — Да, — невпопад ответил Мэлс и на негнущихся ногах встал со стула. От психиатра это все наверняка не скрылось, но он решил любезно промолчать, и хорошо, иначе Мэлс бы точно разрыдался, словно маленький ребенок. — До свидания. — До свидания. Чертова ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля.