Самое важное правило шиноби

Hurts — «Liar»

      Она спешит. Семенит, мелко перебирая деревянными сандалиями, спотыкаясь и шаркая с непривычки. В закатных лучах искрится красным шёлковая, летящая ткань. Нежные розовые цветки облетающей, весенней вишни усыпали широкие складки оби. Вместо привычного заточенного лезвия в руке — лёгкий веер. Сакура смущённо улыбается, предвкушая тёплый, ласковый взгляд. Тории возвышаются впереди, зовут тонким струнным перебором, манят тихим звоном колокольчиков; раскидистые ветки размеренно шуршат своими широкими зелёными лапками. Итачи стоит спиной, запрокинув голову вверх. Над храмом кружит чёрная стая, распугивая мелких, трусливых птиц. Бледно-голубое кимоно на поджатых плечах струится от ветра, обнимая худую, ссутулившуюся фигуру. Заметив движение, он оборачивается, и сердце ухает вниз. Пропускает удары, словно взгляд одурманивающих маковых глаз впервые ловит её. В протянутой руке — всё тепло, на которое способен элитный шиноби, и даже больше. Нежное переполняет, льётся через край, выплёскивается лёгким касанием кончика её прохладного носа. Пальцы перебирают подсохшую кожу на тыльной стороне кисти. Отросшие смоляные пряди выбиваются из туго затянутой ленты, подбрасываемые шутливым ветром. Наивному сердцу кажется, что прекраснее ничего уже не случится. Что этот день рождения — эпилог её вымученной истории, и дальше — только покой. Что небо всегда отныне будет окрашено в малиновый, а спокойное грудное урчание — теперь уже — мужа будет баюкать её, неспокойную, буйную.       Высокий склон разбивает набегающие волны, превращая в густую пену. Расслабленный ворот кимоно спускается по заострённым плечам, а под ним — тонкая кожа, испещрённая сеточками сосудов и голубых вен. Из-под гладкого шёлка выглядывает молочная, бледная грудь, упругая, увенчанная турмалиновыми камешками сосков на нежных розовых ореолах. Мягкие губы оставляют за собой дорожку крупных мурашек. Дуют дразнящим на торчащие вершинки, обхватывают, даря свое трепещущее тепло. Долгожданное. Дрожащие руки хватаются за гладкие, выбритые скулы, цепляют длинные, распускающиеся волосы и тянут целовать. Вместо губ на груди — ладони. Пальцы чувственные, понимающие. Ползут вниз по изгибам, хотят охватить всё и сразу. Пробираются под одежду, хитрые, и касаются влажного. Ведут по кругу, сдавливают, гладят. Заставляют прикусывать фаланги в тянущейся неге. Стенки смыкаются вокруг, обнимают, но нужно больше. Нужно всё. Проворные пальчики развязывают тонкий мужской оби, тянутся, дотрагиваются, вырывая короткий вздох. Молчаливые ласки. Кожа к коже плавится янтарным мёдом. Солнце прячется под горизонт, смущённое. Вдыхать травянистый запах, мешать его с горячим, знакомым, волнующим. Телесным. Кончиком языка вести по губам, собирая сладкую росу. Забираться под ткань, сминая, царапая. Прислоняться, отрываться от земли, опираясь на обдирающую, шершавую кору. Принимать в себя горячее, желанное. Любимое…       Укладывать голову на колени. Обещать доброе. Вечное. Верить каждому слову…

***

~где-то в далёком лесу~

      Бесконечный лес. Бесконечная погоня. Слепит ли солнце до белых кругов, застилает ли глаза проливной дождь, или вихри сбивают с ног и забрасывают песком да опавшими листьями. Они спешат изо всех сил. Восемь человек — вслед за несгибаемой волей Наруто. Его солнечная макушка мелькает далеко впереди, теряется время от времени, когда он забывает, что не один преследует Саске. Саске, который уверенными шагами подбирается всё ближе к своей цели.       Когда-то давно, под голубым небом и белыми барашками облаков новый наставник спросил их про мечты. Тогда казалось, что у девочки не может быть иной мечты, кроме свидания с симпатичным, немного мрачным мальчишкой. Наивная. Сейчас она чувствует, как сердце разрывается от противоречий, обливаясь смешанными с кровью слезами потерь, печали и долгого склеивания себя по кусочкам. А мечты — они остались где-то там, позади. Слетели с плеч вместе с обрубленными розовыми прядями и упали под ноги, растоптанные, брошенные, забытые новой, взрослой Сакурой. Тогда, в детстве, сидя на длинных ступеньках, она навсегда запомнила: у Саске нет мечты. Лишь цель. Одурманивающее, переполняющее желание убить. Месть, поначалу горячая, закипающая в крови, перекачивалась через сердце, варилась на медленном огне всю его юность и со временем остыла, заледенела вместе с замороженным куском плоти в груди. Теперь, подобравшись вплотную к тому, кому предназначались все брошенные кунаи в его жизни, Саске, наверняка, не дрожит. Не ускоряет шаг, в нетерпении добраться до убежища. Шагает размеренно, словно палач.       Сакура мчит в середине. Впереди капитан Ямато, Какаши-сенсей и Сай, сзади — Хината, Киба, Шино. Наруто возникает из ниоткуда и снова исчезает… Столько отличных, дружных, профессиональных шиноби рядом. Ей бы переживать о Саске. О том, что случится, когда она вновь его увидит. Когда попытается остановить, прикоснуться, окрикнуть. О том, как поведут себя остальные — каждый из бывших друзей, которых предал, оттолкнул младший Учиха. Но Сакура думает лишь об одном. О том, как опередить его и добраться до убежища первой. О том, стоит ли бросить отряд, исчезнуть, скрыться в кронах высоких дубов, чтобы сделать небольшой крюк. Забраться на верхушку и с тонких веток разглядеть вдали почти неприметный вход. Спуститься в мрачные катакомбы — ведь именно в таких он предпочитает прятаться? — и идти, сканируя чакрой длинные, гулкие ходы. Она перескакивает с ветки на ветку, по инерции двигаясь вперёд, и представляет, как в душной темноте мимо неё пролетит ворон. Карканье разнесётся эхом, Сакура обернётся и впечатается спиной во влажную стену. Сразу же попадётся в долгое, безумное гендзюцу. Даже не пытаясь выбраться. Корчать в судорогах и мольбах. Как потом пытки отпустят её, глаза привыкнут к сплошной тьме и, наконец, увидят его. Худого. Согнувшегося. Полуслепого. С облупленным лаком на коротких ногтях. Он будет вращать своё кольцо на пальце так, словно когда-то оно было в пору. Словно несдержанное обещание. Промолчит и подойдёт ближе. Схватит за подбородок, приблизит лицо. Выдохнет на неё всю свою боль. Учиха Итачи. Сакура смахивает с щёк влагу, солёные капли исчезают позади. Она обязательно найдёт его. И не позволит убить.       Сенсей тормозит так резко, что Сакура едва не влетает в его покрытую плащом спину, успев удержаться с помощью чакры в паре сантиметров. Какаши смотрит вверх, и Сакура следит за взглядом единственного открытого глаза. На толстой, высокой ветке стоит кто-то. Акацуки.       — Его не было в списке Кабуто, — настороженно произносит сенсей, наблюдая, как несколько копий Наруто умело, но безуспешно атакуют незнакомца.       Он странный. Увёртливый, болтливый — больной какой-то. Но такой ловкий, что все атаки, все построения, планы «А» и «В» рассыпаются, проходят сквозь его тело, скрытое чёрным плащом с кроваво-красными облаками. Человек шутит, выскакивает из-под земли, словно чёрт из табакерки. Ударить его никому не удаётся. Сакура бежит вслед за Наруто. Скрывается за его спиной, концентрируя чакру в сжатом кулаке. Вот, сейчас. Наруто прицеливается расенганом, пролетает через незнакомца и спотыкается, шмякнувшись позади него плашкой. Сакуре нельзя останавливаться. Рука вибрирует от огромной силы вложенной, пульсирующей энергии. Противник открывается, вот-вот ей удастся попасть. Его вырубит от удара, Ямато скуёт доставучего своими древесными путами — и можно будет устроить допрос с пристрастием. И снова бежать. Но она ошибается. Летит, замахиваясь в прыжке. Словно в замедленной съёмке, видит, как рука, которая уже должна была разбиться о водоворот ржавой маски, проходит сквозь неосязаемое и исчезает. Не успевает запаниковать. В глазах слепнет. Органы чувств отключаются один за другим. Темнота.

***

~где-то на кладбище~

      Непроницаемая чернота барьера медленно стягивает пространство вокруг безлюдных, ровных, траурных тропинок. Спешить некуда, и Гето самоуверенно бряцает связкой ключей в кармане штанов. Что такое быть одним из сильнейших? Это значит таскаться в одиночку на проблемные участки и пахать больше, чем только снилось сопливым низшим уровням.       Неподалеку слышно смачную, чавкающую возню. Гето крутит головой, прислушивается и крадётся на звук, заглядывая за мраморные надгробия. У одной из могил, точно такой, как все другие, открывается обезоруживающе мерзотная картина: демоноподобное, гадкое проклятие, покрытое струпьями и рваной, гниющей плотью, длинными когтями впивается в холодный, свежий труп. Отгрызает кусок за куском, роняя из пасти жёлтых личинок и склизких червей. «За чем только не застанешь первый уровень,» — мелькает в быстро соображающей голове, и маг подрывается, нападая на жрущего, отвратительного монстра. С заострённых зубов сваливаются ошмётки, но Гето не обращает внимания. Призывает несколько проклятий, окружает в кольцо. Его питомцы. Всё лучше бесполезных, неразумных мартышек. Мысль сбивается. Будь его воля, он отдал бы всех этих мерзких обывателей на съедение вот таким красавцам. Мир стал бы чище.       — Развлекаешься поеданием трупов, а, Дзикининки? Такая кличка тебя устроит? — Гето бросает вперёд свои проклятия, наблюдая, как они корчатся и лопаются, разбиваясь об ответные атаки. «Ничего, сейчас с тобой разберусь и можно будет пойти перекусить».       — С-с-с… с-съе-ем тебя-я-я! — тянет противник своим сиплым, дребезжащим басом из полусгнивших связок. Нападает, размахивает непропорционально длинными конечностями. Кожа да кости, а силён. Уворачивается от всех атак, изматывает, плюётся какой-то вонючей, едкой жижей.       Пожалуй, помощь бы не помешала, но ждать её неоткуда. Гето напрягается, движения перестают быть вальяжными и дерзкими. Похоже, что это не первый уровень, а вполне себе особый, чёрт его раздери. В который раз неверная информация. Сатору сейчас, должно быть, на другом конце города, да и телефон под барьером не ловит. Свинство. Гето носится по кладбищу, разбивая плиты, выворачивая с корнем молодые кусты, поднимая ровно уложенный могильный дёрн. Призывает и призывает проклятия, бьёт наотмашь. Выбивается из сил. Бой затягивается. Особый уровень врезается в него на полной скорости, сбивает с ног. Пользуется секундой смятения. Скдадывает серо-зелёные руки закрытой лодочкой и выпускает в мага струю блевотно-жёлтой кислоты. Гето перекатывается, и на том месте, где только что была его нога, примятая трава растворяется от жгучих брызг.       Дело совсем плохо. Выстрелы догоняют его, заставляют мчаться прочь, перепрыгивать через препятствия, кувыркаться в воздухе, восседая верхом на пухлом коралловом скате. Гето прицеливается, намереваясь дать ответный залп маленькими, прилипучими кальмарами, но жижа попадает прямо ему под колено, схлопывая проклятие, и он катится кувырком прямо к куполу. Поднимается, пытается отпрыгнуть от нового едкого луча, спотыкается и проваливается сквозь тёмное стекло барьера, чувствуя, будто что-то тянет за шиворот. Перед глазами мутнеет, Гето перестаёт понимать происходящее. Больше не слышно гулкого хохота Дзикининки и его собственных проклятий нигде нет. Опустошённое тело потряхивает с непривычки. Никакой проклятой энергии, ничего. Тьма и тишина, словно в вакууме. Это, что, смерть?       Перед тем, как отключиться, Гето с сожалением вспоминает тонкую струйку белёсого дыма, поднимающуюся от почти докуренной сигареты. Изящные руки, а между пальцев — остриё медицинской иглы. Поглаживают, жалеют. С мокрых щёк капает прямо в развёрстые борозды на груди. Рёбра продувает, но она скоро закончит. Уже скоро, осталось чуть-чуть. По капельке — проклятая энергия вместе с ужасом и тоской. Высокий воротник скрывает тонкую шею. От волос тянет горечью и персиковым шампунем. Ему всегда хотелось тронуть губами тёмное пятно родинки на её скуле. Пробраться к уху и спуститься вниз, под мочку, по бьющимся артериям — к основанию шеи. Узнать, как пахнут её плечи, когда на них нет одежды. Услышать, как она забывается в его руках.       «Прости, Сёко. Значит, вот так, без прощаний».

***

~где-то в другом мире~

      Сакура лежит на земле. От мокрой травы одежда наполняется и тяжелеет. Голова гудит, всё тело ломит, словно её снова припечатало хвостом Девятихвостого. С трудом фокусируясь, оглядывается по сторонам. Старый, забытый жизнью перекрёсток. Наверное, по этим тропинкам совсем никто уже не ходит, только какой-нибудь старик, не изменяя себе, изредка ковыляет по привычной колее. Две дорожки, почти скрытые буйной, высокой порослью. Незнакомое место, чужой воздух, даже небо выглядит иначе. И никого вокруг: ни друзей, ни врагов. Что это за техника такая? Какой-то перенос в пространстве? Да, кто такой этот шут в маске?! Сакура достаёт рацию: попытка — не пытка. Глухо, треск и скрип. Щёлкает кнопкой на нагрудном кармане и выуживает небольшой свиток. Капля алой крови, печать — но и Кацуя не появляется. Это уже странно. Где бы она ни оказалась, призыв должен работать. Сакура обращается внутрь себя и понимает, что не чувствует собственную чакру. Ни капли. Паника охватывает с головой, заполняет до краёв. Одна. Нигде. Без чакры. Она бежит вдоль дороги, ни спереди, ни сзади — никого. Пусто, глухо. Кричит, зовёт на помощь, но никто не откликается. И вдруг впереди замечает какое-то движение. Сначала решает, что это какое-то животное шевелит кусты, но нет. Человек. Сакура снова кричит, окликает, машет руками и бежит, сломя голову. Хотя бы кто-то! Человек оборачивается и прекращает идти, устремляется к ней навстречу. Вот уже она может разглядеть его. Молодой парень, скорее всего, её ровесник. Высокий, длинные тёмные волосы скручены в тугой кулёк на затылке, только небольшая прядка свисает, то и дело маяча перед левым глазом.       — Как же хорошо! Добрый день! Вы… — дыхание сбивается на полуслове. — Вы не подскажете, где мы? Мне нужно найти друзей.       Молодой человек рассматривает её, замечая колоссальную разницу в их одежде. То, что на ней форма — очевидно, но откуда эта форма, ему невдомёк. Сакура терпит настороженный, изучающий взгляд. Сколько раз на миссиях она сама сканировала таким всех подозрительных личностей в округе. Значит, он не просто прохожий. Беспокойство сменяется хладнокровием, рука сама тянется за кунаем, но останавливается на полпути.       — Значит, я не один.       — Не один? — Сакура непонимающе хлопает глазами. Забрезживший проблеск надежды тает, как дым. — Вы, что, тоже потерялись?       — Похоже на то. Что с вами случилось?       Руки вложены в карманы, кто знает, что там в них. Он похож на гражданского, ни протектора, никаких других опознавательных знаков. Но выправка, то, как он перехватил вопрос, этот взгляд — парень точно не так прост.       — Я… — говорить или не говорить… — гуляла с друзьями и, видимо, отбилась от них. Не понимаю, как сюда попала, место совсем не знакомое. И связаться не получается.       Челкастый достаёт телефон — совсем не похожий на те, что когда-либо доводилось видеть Сакуре — и мотает им, норовясь выбросить:       — Не ловит. Сигнал по нулям, даже палочек нет.       — Что же нам делать? Вы давно здесь? Идёмте хоть в какую-нибудь сторону, рано или поздно куда-то эта дорога нас должна привести.       — Разумно. Давайте туда, — парень показывает в ту сторону, откуда пришла Сакура, — там, куда я шёл, похоже просто поле.       Сакура кивает и шагает за ним, перебирая в голове варианты. Старается вспомнить посекундно, что случилось. Человек из Акацуки буквально растворился в воздухе, как только её кулак приблизился к маске. Сквозь его расплывчатое тело она увидела Наруто, грохнувшегося на землю вслед за своим рассеивающимся расенганом, а потом всё вокруг вдруг исчезло. Может, она отключилась? Удара не было, но Сакуре всё равно показалось, что её стукнули по затылку. Будто вытолкнули куда-то в другое измерение. Измерение. Что, если…       — А как вы сюда попали?       — Я? Я запечатывал проклятие особого уровня, — неохотно говорит спутник, — и, похоже, попался под какую-то мощную технику.       — Проклятие? — Сакура недоверчиво косится. «Сумасшедший что ли?»       — Да. Я Сугуру, кстати. А вы?       Она машинально пожимает протянутую руку, не успевая за ускользающими мыслями.       — Сакура. Что за проклятие? Это метафора какая-то?       — Обычное проклятие. — Сугуру продолжает идти вперёд, пружиня широкими шагами. Приходится поспевать за ним, чтобы слышать, что он говорит. — Знаете, когда сильно о чём-то переживаешь, бывает чувство, что груз на плечах? Вот, это оно. То, с которым я пытался разобраться, оказалось довольно сильным. Я даже понять ничего не успел, засада какая-то. Если выберусь, пойду сразу в офис. Они у меня там получат!..       Сакура молчит, пытаясь уложить в голове очевидную бредятину. Ничего не поделаешь, кроме этого чокнутого помочь некому.       — Думаете, вру? — он останавливается и наклоняется к её лицу, буравит сощуренным взглядом. Сакура кивает прежде, чем уловить смысл вопроса, и растерянно ойкает. — А как насчёт вас? Зачем наврали про прогулку? Не спорьте, из вас глупышка-потеряшка, как из слона — балерина.       Сакура хмурится: может, шпион?.. Сугуру опережает ответ:       — Давайте так: перейдём на «ты» и больше не будем друг другу врать. Есть ощущение, что просто так мы отсюда не выберемся.

***

      Вечереет, и пыльная дорожка погружается в сумеречную дымку. Дойдя до перекрёстка, двое незнакомцев останавливаются в нерешительности: куда дальше? Сакура грызёт ногти. Столько времени утекает впустую. Нужно было отделиться от отряда, когда была возможность. А что, если их больше нет? Что, если к Маске присоединился кто-то ещё, ведь Акацуки работают группами по двое, и они все погибли там, посреди чащи чужого леса? О Саске не хочется даже думать. Наверняка, он уже совсем близко. Или уже нашёл брата, и теперь они разносят всё на расстоянии десятков километров, устроив титанически глупую битву. Она достаёт последний свёрток с припасами и садится прямо на сумку посреди дороги. Протягивает попутчику подсохшие моти.       — Кажется, мы в каком-то другом мире, — констатирует Сакура, безуспешно пытаясь направить чакру к неглубокому порезу на лодыжке. Замечает вопросительный взгляд. — Это должно было быть ирьё ниндзюцу, но ничего не выходит. Как будто всю чакру выкачали. — Сугуру жуёт и всё ещё ждёт объяснений. — Я шиноби. Не знаешь, кто такие шиноби? Ниндзя? Похоже, мы, и правда, из разных миров. Ну… мы что-то вроде военной охраны, выполняем разные миссии, защищаем, сопровождаем, доставляем донесения. Хотя иногда приходится и кошку с дерева снять. А ты кто такой?       — Маг. Чего ты смеёшься? — видит, как Сакура поперхнулась сухим куском и закашлялась. — В вашем мире нет магии? Ну, а у нас нет ниндзя. Хотя кто их знает, может, они просто неплохо прячутся… В общем, про проклятия я уже рассказывал. Маги запечатывают их или убивают. Я съедаю. Да, ничего приятного. Будто жуёшь помойную тряпку. После такого твои моти — просто шедевр кулинарии.       — Ужас.       Сакура вспоминает, как плевалась, попробовав местный деликатес на одной из миссий, и чуть не вывернула желудок прямо под ноги Какаши-сенсею. Ей тогда показалось, что в рот напихали туалетной бумаги. Как же стыдно было перед Саске, она готова была сквозь землю провалиться, и с садистским удовольствием сорвала свою злость на Наруто, который этот деликатес притащил. Наруто. Саске. Итачи… Сакура вскакивает и мечется из стороны в сторону.       — Саске убьёт его. Убьёт, пока я здесь рассиживаю! Чёрт.       Сугуру наклоняет голову вбок, интересуется:       — Кого-то близкого?       — Нет. То есть да. Не знаю. — Обрывает. Поправляет сама себя. Выдыхает неуверенно. У Сакуры не хватает слов, не хватает сил, чтобы чувствовать всё это. Не хватает самой Сакуры.       — Сделал что-то плохое?       — Не просто плохое. Жуткое, непростительное. Я знаю, я видела. Лучше бы не смотрела. Но была причина… — закрывает лицо ладонями, прячет. Жаль, что от самой себя некуда деться. — Итачи, он… убил их, их всех, чтобы… Как же тяжело. Но ведь ему ещё хуже. А Саске, он же не знает. Совсем помешался на своей мести, даже слушать ничего не захочет. И никто, на самом деле, не станет ему мешать. Никто не встанет между ними.       Обрывисто. Сумбурно. Так больно. Сердце рвёт от каждого слова. Вслух произносить стократ тяжелее, чем внутри. Чем терзать себя, молчаливо раздирая заусенцы в мясо. Когда она видела Итачи в последний раз, он оглушил её и привязал к стволу, чтобы не догнала. Чтобы не бросилась за ним. Идиотка — вот, что он думал. Бешеная, нервозная, прилипчивая дура с нелепыми розовыми волосами. Всю жизнь бежала за Саске, а в итоге нашла его. За всё время она слышала из его уст не больше десяти реплик в свой адрес, но все они были точны, как кручённые сюрикэны, что он метал ровно в центр мишеней. Сакура всегда посмеивалась над романтическими фильмами, где герои влюблялись с первого взгляда, пока не попалась сама. Оказалась шагах в двадцати от старшего из братьев, и картинка поплыла, приближая кадр с его мрачным лицом, как в том самом слащавом кино. Сначала даже не поняла, что произошло, но Сакура не была бы Сакурой, если бы не копнула глубже. Разбирая по полочкам те минуты, ту бесполезную попытку бороться с неуловимым, сильнейшим шаринганом, она всё больнее ощущала щемящее где-то под рёбрами.       Гендзюцу Итачи всегда работает исправно, как часы, в этом Сакура убедилась лично. Впервые он выловил её ночью, когда весь отряд спал, а она дежурила, одиноко прохаживаясь мимо лагеря. Кроваво-красные радужки с узором из острых, изгибающихся сампо-сюрикэнов возникли мгновенно, прямо из темноты и погрузили её в глубокую, многоуровневую иллюзию. Сакура не растерялась, не зря же все они тренировались противостоять шарингану. Рассеяла технику почти сразу, но поняла, что поверх исчезнувшего видения наложено ещё одно. Она снова и снова рассеивала иллюзорные слои, пока не выбилась из сил. Изящные, почти женские пальцы легли на горло. Из локтя торчало воронье крыло. Совершенно точно это был Учиха Итачи. Совершенно точно она всё ещё была в ловушке. Он задал вопрос, и Сакуру закружило в воронке эхом разносящегося карканья. Зачем они идут за Саске? Как зачем? Это же Саске…       Она помнит, как вязало во рту от незнакомого резкого запаха. Учиха проникал в самые глубокие слои подсознания, вытаскивал оттуда желания, о существовании которых Сакура не подозревала. Одно за другим. Сдавленное горло не давало дышать. А мучитель уже с каким-то извращённым упоением любовался, как падали с острых плеч тонкие лямки летнего, невесомого платья. Щекотка розовых волос по шее, смех и черная, взъерошенная макушка на уровне груди. Знакомый нос утонул в ложбинке, и темнота прикрывшихся век скрыла от него красочный момент. Лишь приторная сладость на слух. Вырванная из грёзы, покрасневшая, смущённая, Сакура боялась взглянуть в глаза брату того, о ком были её такие интимные фантазии. Она помнит, как вертела головой, лишь бы не попасться снова его глазам, хотя всё ещё находилась внутри гендзюцу. Помнит, как чувствительного места под мочкой коснулось почти холодное дыхание, длинные волосы легли на грудь, и глубокий, басистый голос, громом взрываясь на барабанных перепонках, шепнул что-то о том, как зазря его младший брат растрачивает молодость, гоняясь за ним. Когда мог теряться между горячих грудей у хорошенькой девушки. Щёки горят при воспоминании о смелых словах. И о том, как исчезло подлое гендзюцу, оставляя Сакуру припёртой к колючему стволу, неспособной отдышаться.       С каждым следующим разом Итачи пробирался всё глубже. Ярче, страннее становились иллюзии. Сакура понимает, ему нужно было знать, что о Саске позаботятся. Нужно было верить, что с его младшим братиком всё будет хорошо. Что ему не дадут увязнуть в болоте, не позволят грызть себя, помогут снова хотя бы напоминать человека. Искал тех, кто не струсит. По крайней мере, такова была первоначальная цель. Он проследил за поисковой группой, возникнув перед Сакурой, когда она осталась в полном одиночестве. Отделилась, чтобы справить нужду, углубляясь в незнакомый лес. Неосторожный взгляд зелёных глаз оглядывал окрестности, когда случайно наткнулся на две красные точки. Моментальное гендзюцу — и Итачи снова влез в заманчивые девичьи воспоминания о брате. Она была идеальным источником информации, попробовав однажды, ему было сложно отказать себе в возможности посмотреть на Саске. Порадоваться его успехам в академии, похвалить за тренировки, поздравить с успешными миссиями. Как настоящий старший брат. Сакура наблюдала и не верила своим глазам. Он напрочь забыл о её существовании. Оставил висеть над пропастью, ныряя в омут её памяти снова и снова. Прошло много часов, прежде чем она решилась подать признаки жизни. Простонать себе под нос ругательства, пытаясь пошевелить затёкшими предплечьями. Итачи отмахивался от неё до тех пор, пока розовая голова окончательно не свесилась на грудь. Вернувшись в реальность, Сакура обнаружила, что прошла лишь пара секунд. Что друзья по-прежнему обедают в десятке метров позади, не заметив ничего необычного.       Следующего появления она почти ждала. С какой-то больной уверенностью в том, что ей ничего не грозит. Не сообщила старшим, не шепнула Хинате. Ей было интересно снова увидеть необычную привязанность, которую так лелеял этот холоднокровный маньяк, перерезавший свой собственный клан. Они искали Итачи, а тот вот уже дважды прошмыгнул у них под носом, мгновенно исчезнув призрачным миражом — и всё для чего? Чтобы разведать или навредить? Нет. Чтобы представить, как гладит маленького, насупившегося Саске по голове. Чтобы упасть рядом с ним на скамью в аудитории и прослушать лекцию Ируки-сенсея о видах боевых построений. Чтобы сидеть в лесной тени до заката, подёргивая уголками губ, и наблюдать, как Саске и Наруто наперегонки пытаются забраться на дерево. Летят вниз, встают, все в пыли и ссадинах, и снова разбегаются.       Сакура помнит, как украдкой оглядывалась по сторонам, высматривая среди густых крон чёрное пятно. Пока, наконец, не совпал час привала и её дежурства. Встречаться с парнем в гендзюцу — похоже, вот её максимум. В этот раз Итачи был спокойным и тихим. Не пугал кошмарными сценами, не издевался над телом, заставляя часами терпеть неудобное положение. В чернильной черноте, поглотившей пространство, плескались его отражения. Тело, ни к чему не пригвождённое, свободное — не слушалось, оцепенело, тяжёлое. Итачи мазал обрывками, перемешивал, вытаскивал наружу её глупые мечты, заставлял их плавать вокруг, искажаясь от водяной ряби. Заглянув в неё, вдруг появился перед лицом. Хмурый, удивлённый. Под ногами проплыло новое воспоминание. О нём, тянущемся двумя пальцами ко лбу Саске. О том, как дрогнули плечи под накидкой, когда растаяло воспоминание. Пугающий взгляд непонимающе уставился, призывая объяснить. А мимо снова — картинка: тонкие пальчики сдвинули длинную чёлку с перечёркнутого листа на сером протекторе. Его лицо близко-близко, не моргая, следит с волнующейся поверхности под ногами.       Сакура закрывает глаза, вспоминая то гендзюцу. В нём ей было позволено всё. Сделать два шага навстречу. Протянуть руку. Сделать реальным воспоминанием эту свою легкомысленную фантазию. Жёсткие волосы между пальцев. Так близко сгорбленное, утонувшее в плаще тело. На кожу садятся тяжёлые выдохи. На шею. На расцветающую розовым щёку. На высокий лоб. В иллюзии. Так реально. Он явно не планировал этого. Не предполагал, что запугивание не сработает. Не хотел замечать её, пока не попался в объектив пытливого взгляда. На ней не было розовых очков, в глазах — решительность, безрассудство. Отважная. Он хотел всего-навсего убедиться, ожидал увидеть слепое стремление к Саске, которого было так много в её голове. Но Сакура уже давно не была слепой. Гналась за Саске не потому, что он был смыслом жизни, нет. Человек не может не жить хотя бы по инерции, со временем разгоняясь, забывая, исцеляясь. Сакура была уверена, что любит, так же, как и все в деревне. Столько разговоров, перешёптываний и собственных признаний. Остывающее с каждым днём сердце. Стоило только Итачи коснуться, и эфемерное чувство развеялось…       В тот последний раз она не прятала глаз, а он смотрел. Увязал в нефритовом омуте. Молчаливо наполнялся ею, зная, что ему не познать тепла. Не тронуть горячего сердца. Не ему. Никогда. Внезапно Сакура рассеяла гендзюцу, и реальность обрушилась сверху, придавливая, обездвиживая, ломая кости. Не успев понять, как такое могло случиться, он оцепенел, а спустя доли секунды качнулся от неожиданности. Мертвецки ледяных губ коснулось мягкое, нежное, по затылку поползли обвивающие ветви рук. Тепло прилипло к груди. Сакура. Превратилась в саму природу, шелестящую, обволакивающую, чтобы только понять, чтобы распознать в себе новое, пронзительное. Целовала и проникала в его запечатанное сознание. Врывалась, читала шифрованные воспоминания, разбивала ключи и барьеры, а Итачи не сопротивлялся. Просто не мог не позволить. Оказалось, не одному ему удавались мощные гендзюцу. Оказалось, для них совсем не обязателен мангекьё шаринган. Сакура смотрела в него и не отрывалась. Губы застыли, прижатые, трепещущие. Щёки плавились солёным. Она видела всё его нутро, возвращала долг, начинала дрожать. Слишком много ужаса. Жертв. Слишком сухо было в его глазах всё это время. Дрожащие губы разомкнулись, прилипшая, тончайшая кожа потянулась, не желая отпускать. Рваные выдохи смешивались между ними, оседали росой. Рука толкнулась в ряд нагрудных карманов, приближая её, послушную, к старому, морщинистому дубу. Четыре ступни синхронно шаркнули по траве. Шаг. Ещё. Замерли, не давая телам соединиться. Запрещая чувствовать. Потому что, чем ближе, тем болезненнее. Жёстче. Сакура откликалась беззвучно, наэлектризованно. Под кожей ползло что-то быстрое, тревожное: от шеи, пылающей под несмелой сухостью губ, к месту, где сердце давило беспощадными тисками, распирало рёбра. И ниже, туда, где отзывалось каждое тёплое, слабое, хватающее, бешеное, робкое, сумасшедшее — немое касание. Пальцы потянулись к молнии, еле слышно протащили бегунок вниз. Под жилетом — тонкая, настоящая, готовая. Сакура. Ночной лес промозглый, но она вся горячая. Слишком мало терпения, чтобы не расстегнуть, не убрать, не скинуть лишнее, мешающее. Не придвинуться вплотную… В глазах снова — вращение. Запястья обездвижены, чтобы не прервала технику. Чтобы не смогла больше отвлечь. Его сбивало с пути так нелепо и неожиданно. Сакура. Просила. Умоляла. Не имея права, смелая, наивная. Спрятаться. Сбежать. Укрыться. Пустить Саске по ложному следу. Пустить по ложному следу её. Всех. Жить. Такая глупая. Такая шумная. Слишком живая для него…       — Пойти на поводу у безысходности — не геройство, — тихий голос Сугуру вырывает из воспоминаний. Моти в руке расползается, промокший от солёной капели. Теперь его хотя бы не придётся грызть. — Знаешь, Сакура, жертвенность — это гнилая тряпка. Мерзкая на вкус, как проклятия. Если приходится наступать себе на горло, делать что-то противоестественное и дикое, то это меняет тебя. И не в лучшую сторону. Ты никогда не сможешь выбраться, никогда не вернёшься. Будешь тлеть и разлагаться, пока кто-нибудь не прикончит тебя. С каждым днём, прожитым без благодарности, любви и тепла, становишься всё меньше похож на человека.       Сугуру суёт в карманы сжатые кулаки и смотрит в наступающую темноту. Ей всерьёз кажется, что умереть сейчас было бы стократ легче, чем вернуться и обнаружить Итачи… или не обнаружить вовсе.       — Ты это не понаслышке знаешь, Сугуру?       Чёлка взлетает с его лба, поднятая резким, направленным выдохом, и уголки губ напряжённо ползут в стороны.       — Хотелось бы сказать, что нет.       — Разве нет какой-нибудь девушки? — бестактно, полоснув лезвием по груди, но осторожничать нет сил.       — Есть, конечно, и из-за этого все проблемы, — Сугуру вытягивается и заламывает руки над головой. Смеётся. — Сёко вечно дымит. Лёгкие скоро накроются, хотя, наверняка, она не стремится прожить долгую жизнь. Не с нашей работой. Иногда так хочется сказать ей… Ай, не важно.       Сугуру вытаскивает телефон и бестолково крутит в руке. Даже если бы он дозвонился, что бы сказал? А, застряв здесь навсегда, смог бы признаться? Проговорить вслух, прижав к щеке маленькую трубку. Что бы она сделала? Рассмеялась? Точно бы закурила. Нет, Сёко не стала бы смеяться. Не после того, как целый год наблюдала за его попытками склеиться по кусочкам. Не после того, как зашивала его распоротую грудную клетку, стежок за стежком, слой за слоем: мышцы, нервные волокна, связки, кожу… Усмешка ведь не считается?       Чересчур сильная, чересчур волевая. Для неё услышать о любви было бы словно муху прихлопнуть. Встречаясь с кем-нибудь, Сёко никогда не витала в облаках, не мерила шагами комнаты, не замирала, уставившись в одну точку, пропадая с радаров. Всегда на чеку, собранная, деловитая. Вот бы узнать, бывает она когда-нибудь нежной? Плачет над романтическим кино? Мечтает? Сугуру кажется, что он отдал бы всю свою силу за возможность проверить.       — Сакура, — зовёт приглушённо, мысль в его голове ещё потихоньку тает. — Скажи, что ты обо мне думаешь?       Она вспоминает про небольшой бинокль в заднем кармане и щурится в него, вглядываясь в сгущающуюся темноту. Осматривает окрестности, крутится вокруг себя.       — Думаю, ты хороший. Немного мрачноватый, но достаточно сильный, чтобы справиться с чем угодно. Профессионал… но также ты чувствуешь, что работа сводит с ума. Любишь, но молчишь, — видит, как откликается на строгом лице последнее. Пауза коробит. — Ничего не видно. Должен же быть отсюда какой-то выход?! — Сакура снова глядит вдаль, но во все стороны — лишь пустота. — Может, мы умерли?.. Нет. Невозможно.       Сугуру вздыхает и почёсывает затылок.       — Согласен. Меня просто как будто вытолкнуло сюда из-под барьера.       Точно. Вытолкнуло. Сакура вспоминает, как невидимая рука толкнула её, выдавливая в темноту. Может, дело в этом пере…?       — Думаю, дело в перекрёстке, — её собственная мысль, озвученная чужим голосом. Сакура вся внимание. — Раз мы знаем, что бывают проклятия и чакра, то не исключено, что существует ещё что-то сверхъестественное. Помню, в детстве отец читал мне страшилки из какой-то старинной книжки. Мне нравилась одна, о перекрёстке, на котором демон-людоед пожирал задержавшихся путников.       Сакура поднимает глаза и оглядывается, поёжившись от охватившего озноба. В накрывающей черноте ночи разговоры о демонах не могут закончиться ничем хорошим.       — Я тоже любила истории. Про перекрёсток… про перекрёсток помню одну, но она не такая жуткая, как твоя. Подружка рассказывала мне её, когда мы ещё были детьми. Считается, что у перекрёстков живут духи и бесы, к которым можно обратиться с просьбой. Ино верила, что обряд в ней — настоящий и мечтала его провести, чтобы встретить богатенького мужа, — срывается на смех, вспоминая, как Ино серьёзно закатывала глаза и складывала руки на груди, полная наивной надежды.       — А что за обряд?       — Сейчас вспомню. Нужно найти старый перекрёсток и на деревянной дощечке вырезать своё желание, закопать в землю, а потом… эм… сделать подношение духам. И идти потом непременно в сторону дома, не оглядываясь.       Сугуру молчит, держась за подбородок, что-то обдумывает. Сакуре кажется, что проходит вечность, прежде чем он встаёт перед ней и протягивает руку:       — У ниндзя, наверняка, есть нож?       Снабдить незнакомца холодным оружием где-то в глуши, где никто и никогда не найдёт её тело — проще простого. Кунай ложится в раскрытую ладонь, и Сугуру поворачивается к одиноко стоящему дереву неподалёку. Сакура готова поклясться, что ещё пять минут назад его там не было. Сугуру пробивает кору, вколачивает кунай вглубь, режет, пилит — выковыривает маленький, толстый кусочек ствола. Разделяет его на два куска потоньше и бросает один Сакуре. Вырезает что-то мелкое — с расстояния пары шагов не разобрать, и возвращает кунай хозяйке. Пояснений не требуется, Сакура делает то же, что и он. Она так хочет домой. Но домой нельзя. Чертит мелко, самым кончиком куная. Торчащие волосы Какаши-сенсея. Кибу и Акамару. Капюшон с кружащимися над ним жуками. Макушку Наруто. Схематично, но в груди тепло и страшно от картинки. Ей нужно вернуться к ним, нужно убедиться, что живы. И бежать, снова бежать. Теперь Сакуре есть, что сказать, кроме бесполезных слёз. Если бы Ино знала, что когда-нибудь её лобастой подруге придётся всерьёз надеяться на глупый мистический ритуал…       Импровизированные дощечки утрамбованы в ямку в самом центре сплетения заросших дорожек. Сугуру не колеблясь вынимает из растянутых мочек чёрные, широкие плаги и бережно укладывает поверх своей краткой записи. Сакура падает на колени рядом и теряется: за спиной целая сумка всякой всячины, карманы полны ценных, потрёпанных вещиц. Но ничто из этого не кажется подходящим подношением духам, способным вытащить её из небытия и отправить к нему. На дощечке Сугуру виднеется два столбца кандзи — лишь пара имён. Сакура набирает воздуха полную грудь и медленно выдувает, сложив губы трубочкой. Пусть ей повезёт. Заводит руку за голову и алая лента падает на колени, утягиваемая тяжёлым металлическим протектором. Пальцы поглаживают выбитый кручённый лист. С какой гордостью она носила эту повязку будучи куноичи Конохи! Ну, и что, что, потеряв протектор, она больше не сможет называться шиноби. Ну, и что, что ей придётся начинать с нуля. Ну, и что, что ей больше никогда не быть частью команды номер семь. Жалеть она будет потом. Ткань струится вслед за тяжёлым прямоугольником, ложится в землю, укрывая собой изрезанную деревяшку. Скрывается под пригоршнями жирной земли. Сакура шепчет что-то себе под нос и оборачивается.       — Что насчёт последнего пункта? Куда же мы пойдем, если не знаем, где дом?       — В той стороне, кажется, лес, — Сугуру указывает на густую чащу, в которую упирается одна из дорог, — а в той я, кажется, видел что-то похожее на надгробия. Можно начать с этого.       — Кладбище и лес? — Сакура смотрит туда, куда показывает Сугуру и лицо её вытягивается от удивления. — Разве они были там раньше?.. Меня выдернуло как раз из леса. Неужели, мы вернёмся туда же?       — Не узнаем, если не попробуем.       — А почему ты думаешь, что кладбище подходит?       — Кладбище — самое посещаемое мною место за последние пару лет, — улыбается. — Место, где проливают слёзы, проклинают и сетуют. Кладбища кишат проклятиями.       — Тогда решили?       Дрожь пробирает до костей. Хоть бы получилось. Поверить так сложно, но надежды больше ни на что нет. Это странное место словно хочет помочь им, подсказывая дорогу. Короткие кивки друг другу и ободряющие смешки. Ладони соприкасаются в рукопожатии, и магия перекрёстка начинает действовать. Поднимается ветер и тут же стихает. Что-то светится голубым вокруг, кружит, мелькает. Она зажмуривается и утыкается носом в плечо товарища по несчастью, чувствует, как Сугуру похлопывает её по плечу. Страшно. Они, наконец, расходятся, готовые рискнуть, но вдруг Сакура хватает мягкий рукав пиджака.       — Порой слишком велика вероятность того, что девушка не замечает чужих чувств, оттого что не знает, куда смотреть. Может, если ты позволишь ей увидеть, то она сможет ответить тебе, — рука на плече, губы разъезжаются в прощальной улыбке. — Положительно или отрицательно — не важно. Главное, что… не попробовав, никогда не узнаешь. А жить можно с любым решением.       Сугуру благодарно сжимает её предплечье. Утешить, направить его же словами — да, это может сработать. С ней же работает. Вот сейчас, в этот самый момент, произнеся последние слова, Сакура, наконец, понимает, что такое настоящая сила. Она значит принимать всё дерьмо, что подкидывает судьба. Ломаться, крошиться в пыль, орать, разрывая рот и не издавая при этом ни звука — а потом подниматься по будильнику на работу. Или бесстрастно смотреть, как твои друзья мечтают расправиться с тем, к кому привязалось сердце. Или учиться заново жить. Снова и снова. И не ненавидеть всех и вся. По крайней мере, не подавать виду.       Шагать удаётся с трудом. Оборачиваться нельзя, но ей и не хочется. Широкие, уверенные шаги Сугуру быстро удаляются в противоположном направлении, и это придаёт уверенности. Сакура ускоряется, торопится, переходит на бег. Дорожка исчезает в лесу всего в каких-то пятидесяти метрах впереди. В тридцати. В двадцати. В ногах покалывает, тело становится лёгким, наполняется невидимой, струящейся энергией. Бежать становится легче. Она пролетает последние метры и врывается под густые кроны, продираясь через кусты.

***

      Идти, не останавливаться. Перед глазами — густая чёлка и родинка под правым глазом. Словно маяк, зовёт его, влечёт, направляет. Сугуру не видит дороги, но чувствует, как с каждым пройденным шагом в тело вливается проклятая энергия. Наконец-то. Сработало. Ровные ряды серых кладбищенских камней ведут его вглубь. Впереди брезжит что-то знакомое, словно сквозь черноту пробивается голубой луч надежды. Сверкает, переливается калейдоскопом ледяных осколков. Сугуру на ходу трёт ослеплённые бликами глаза и вдруг на всей скорости врезается во внезапное препятствие. Падает, сбивая кого-то с ног. Открывает поплывшие от удара глаза, фокусируется и счастливо смеётся, обессиленно падая навзничь. Вот что его манило. Годжо Сатору и его горящие голубые глаза. Друг нависает над ним, отпуская какую-то колкость, но Сугуру всё равно. Он дома и снова в строю. Поднимается и вместе с напарником входит под барьер. Одним ударом сшибает Дзикининки с ног, отправляя в нокаут. С Сатору дело идёт быстрее и проще. На вкус проклятия особого уровня ничем не отличаются от мухоголовки, но сегодня ему даже нравится. Он торопится, подгоняет Годжо. К ларьку — за чем-нибудь сладким, чтобы поскорее запить, заглушить противное во рту. А потом снова спешить — искать её.       Сёко смолит, сидя на спинке скамейки, сбросив туфли прямо на асфальт. Потирает друг о друга ступни, из-за чего короткая юбка задирается чуть выше, чем диктуют приличия. Сугуру подваливает, роняя тяжёлое тело рядом, и кладёт голову ей на бедро. Годжо долго ещё будет подкалывать на этот счёт, но ему плевать. Ради этого мгновения и возможных будущих стоило пройти ещё с десяток испытаний. Рука ложится на обтянутую тонким нейлоном щиколотку. Обхватывает как только позволяет ширина ладони, ведёт туда и обратно несколько раз, медленно, задевая выпирающую у стопы косточку. Она не смеётся, в этом он был прав. После заката, когда комнаты соседей погрузятся в сонливую тишину, он узнает о ней всё. Пропитанные никотином пальцы тянутся ему в волосы, распускают тугой узел. Расчёсывают, неторопливо пробегая между прядями, задевая оттянутые плагами мочки. Сугуру осеняет, и он одурело шарится по ушам, нащупывая знакомые гладкие, чуть выпуклые округлости. Вот бы знать, что это всё-таки была за магия…       — Гето, — хриплый голос Сёко заставляет поднять голову. — Приходи сегодня. Поболтаем и, ну… глянем какое-нибудь дурацкое кино. День был дерьмовый, мне нужен кто-то, чей день прошёл ещё хуже.

***

      Что-то подсказывает не останавливаться. Сакура летит, снова подгоняемая невидимой рукой, вокруг всё белеет и размывается, словно свеже написанный холст под едкими каплями растворителя. Голова гудит, шум оглушает, лишая последней возможности определять происходящее. Она выбрасывает вперёд руку и чувствует падение. Приземляется на что-то тревожно знакомое. Через силу разлепляет веки и видит под собой… оранжевый комбинезон. Запачканный, потёртый. Под ладонью трещит сломанный сук. Сакура моргает несколько раз, а потом подскакивает, потому что над ухом раздаётся до слёз щемящее:       — … даттебайо!       Даттебайо! Кричать нет сил, но Сакура бы закричала, если бы могла повернуть язык. Даттебайо! Наруто поддерживает её за локоть, помогая слезть с него. Живой! Оглядывается и загибает трясущиеся пальцы: один, два, три… семь. Восемь вместе с ней. Все там же, где были, когда она атаковала человека из Акацуки, будто прошло не больше пяти секунд. А это значит, что она ещё может успеть!       Маска появляется в нескольких метрах от неё на толстой нижней ветке огромного, древнего дуба. Из бурой коры рядом с ним вдруг вырастает огромное, странное алоэ. Нет, это… человек? Одна половина лица чёрная, неестественный глаз напоминает золотой диск полной луны. Другая половина — глиняно-белая. Он что-то говорит, Сакура концентрируется изо всех сил, но слова пролетают мимо, не желая задерживаться в сознании.       — Саске победил. — «Как хорошо! Молодец, Саске!.. Что-что?» — Учиха Итачи мёртв.       Сакура плывёт. Где-то на краю дурнеющего сознания чувствует, как больно вдавливается в череп повязка с протектором.       — Что? Саске… убил Итачи? — Слова срываются с неверных, поджимающихся губ. Нет. Не после того, что с ней случилось. Не тогда, когда она всё поняла! Нет…       Дальше всё как в тумане. Акацуки исчезают. Какаши-сенсей ведёт их куда-то. Саске, да, нужно найти его. Ямато прокладывает отряду путь сквозь чёрное пламя Аматерасу, и их накрывает проливным дождём. Под веками щиплет. Саске нигде нет. Никого нет. Сакура растерянно оглядывается по сторонам, нехотя, боязливо. В ужасе представляя, что увидит истерзанный, остывающий труп. Открытые, пустые глаза, уставившиеся в злые, сизые тучи. Безвольно раскинувшиеся руки. Руки, отпечатки которых тлели на теле до сих пор. Неподвижные ноги, которым теперь не привести его к ней. Замершую грудь, отныне не способную вдохнуть землистый запах дождя. Она даже облегчённо выдыхает, обнаруживая, что его нигде нет. Как замечательно, что с неба льёт, как из ведра. По лицам бегут потоки, и Сакуре на мгновение кажется, что друзья оплакивают Итачи вместе с ней. Наруто опирается на высокую расколотую плиту с огромным красно-белым веером.       — Почему я никак… не могу догнать Саске?..       Почему? Она знает. Потому что для Саске больше не осталось ориентиров. Примеров, кумиров — никаких маяков. Будучи любимым и любящим малышом, он свято верил в старшего брата. И бесстрастная, жестокая чужая воля полоснула его не окрепшее сердце, не оставляя права забыть. Не позволяя жить. Не оставляя выбора ни ему, ни Итачи. А теперь и ей. Сакура давится тошнотой. Вспоминает номер двадцать пять из основных правил шиноби.       «Шиноби, в какой бы ситуации он ни оказался, не должен внешне показывать свои эмоции, обязан превыше всего ставить задание».       Ей приходится направлять чакру в ступни, чтобы не упасть. Всё потом. Ночью. Когда все уснут, а она снова станет бродить вокруг лагеря, вызвавшись дежурить первой. Из зелёных глаз посыпятся мерцающие горошины. Ни один всхлип не сорвётся с её губ. Ни один рваный вздох. Ей захочется проломить кулаком толстенный дуб, один из многих, слишком похожий на тот, к которому её привязывали изящные, ловкие пальцы. Заткнёт глаза подушечками пальцев, так, чтобы под веками заискрилось, чтобы не видеть перед собой, как живого. Не узнавать длинный, неаккуратный хвост и глубокие борозды морщин на крыльях носа. Не воображать, как сюрикэны в красных радужках закручиваются, подменяя пространство. Если бы только она решилась. Если бы не сглупила. Если бы только Сакура. Перестала быть Сакурой.