Рутина ставшая его жизнью

Редко ему удавалось просто замереть, раствориться в тишине и побыть наедине с собой. Неумолимая рутина выпивала до капли его свободное время, и Дани стал забывать, когда в последний раз смыкал веки в глубоком сне. Кажется, это было целую вечность назад, ведь взгляд его приобрел оттенок той ядовитой красной отравы, которой опрыскивают табачные плантации Кастильо. Протерев тыльной стороной ладони правый глаз, он позволил себе роскошь – страстный зевок, выплеснувший наружу всю усталость и боль, и едва удержался, чтобы не клюнуть носом в траву. Засада… что может быть хуже? Если честно, он ненавидел это занятие всей душой. Его стихия – не прятки в кустах, а яростный танец в пламени, в самой гуще заварухи, где адреналин, словно удар тока, пронзает тело и заставляет сердце биться в бешеном ритме победы. Дани был рожден для оружия, любой его вид – от пистолета до гранатомёта – становился в его руках не просто инструментом, а продолжением его воли, безотказным орудием для сокрушения тирании El Presidente. Засада – это антипод его натуре. Здесь требовалось ангельское терпение. Часами, утопая в грязи, замаскированный травой, он должен был ждать появления конвоя, везущего в своих стальных недрах слитки яранского золота. Драгоценный металл, столь необходимый Сопротивлению. Ведь на одном энтузиазме и голых руках далеко не уедешь. Дани понимал это и принимал, но от этого ненависть к засадам не становилась меньше, сколько бы раз он в них ни участвовал. Сняв пистолет с кобуры, Дани от тоскливой скуки принялся крутить его в руках, словно видел впервые. И порой ему действительно так казалось. Рассматривая корпус своего верного, смертоносного товарища, он замечал все новые и новые детали, ускользавшие от взгляда в обычной суете. Он помнил, как добыл его, захватив очередное КПП. Новый, чистый, с красным отливом затвора. Это было еще в начале его la revolución, когда он был падок на новые трофеи. Потому и пригрел его в своей кобуре, определив на роль вспомогательного оружия, на случай, если в основном иссякнет боезапас. И, надо признать, пистолет не раз спасал его шкуру в подобных ситуациях. Теперь, сидя в кроне дерева и вертя пистолет в руках, он поразился, как сильно тот изменился. Краска почти полностью стерлась, оставив лишь жалкие островки былого великолепия. Царапины густой паутиной покрывали корпус, казалось, не осталось живого места, которое бы не пострадало. Он был потрепан жизнью, но все еще безупречно выполнял свою работу. Вынув магазин и сам не зная зачем, Дани проверил наличие патронов. С тех пор, как Клара разглядела в нем потенциал "яранского Рэмбо", проверка патронов перед заданием стала почти ритуалом. Зарядив магазин обратно, Дани убрал пистолет в кобуру. Солнце сегодня щедро дарило тепло. Повстанец, притаившийся в кустах слева, то и дело отдергивал воротник, тяжело вздыхая. Даже в легкой одежде жара сводила с ума. Капли пота, струясь по лбу, норовили залить глаза, вызывая неприятное жжение. Вытерев пот с лица, Дани поправил лежащий на коленях автомат и, придвинувшись ближе к дереву, облокотился на него. — Дани, прием! — раздался в наушнике всегда серьезный голос Клары. — На связи. — Конвой только что проехал КПП. Ожидайте его примерно через час и будь готов, прием. Целый час до заварухи, а Дани уже изнывал от скуки. — Есть наготове! — ответил он, цепляя рацию на место. Хоть бы с кем-то поговорить, и то радость. Повстанцы – не бездушные soldados, с ними можно легко завязать разговор почти на любую тему. Не боясь, что ради забавы в тебя пустят пулю. Стоит только начать, и вот уже беседа течет рекой, а темы сменяют друг друга с головокружительной быстротой. Поэтому Дани с удовольствием прислушался к разговору, доносившемуся из-за деревьев справа. Единственное, что он терпеть не мог, – говорить о себе. Он считал, что каждый, кто влился в революцию, делает для общего дела не меньше, чем он сам. Но многие думали иначе. Информация в Яре, на удивление, даже при тотальном контроле радио, распространялась со скоростью света. Благодаря этому феномену о Дани узнали повсюду. Каждый житель Яры, даже далекий от революции, знал, кто он такой. По мере того, как множились его успехи в деле разрушения тирании Кастильо, ему стали приписывать различные прозвища, которые казались Дани слишком уж преувеличенными: "Рука революции", "Герой" – эти и подобные восклицания преследовали его повсюду. Как только разговор среди повстанцев снова свернул на тему его подвигов и побед, Дани, не желая продолжать, углубился в изучение листьев, веток, камней и копошащихся жучков. Делал все, чтобы отвлечься от разговоров о себе. Он всегда оставался верен убеждению, что в одиночку ему бы ничего не удалось, что без поддержки других повстанцев он бы давно сломался. От долгого бездействия мышцы и суставы затекли, отзываясь колкой болью. Жизнь повстанца – не сахар и не курорт. Дани это прекрасно понимал, и в тот момент, когда Клара, протянув руку, предложила присоединиться к их движению, а он в ответ ее пожал, он уже знал, что дальше будет только хуже. Нескончаемая стрельба, порой казавшаяся вечной, постоянный темп передвижения, вылазки, не всегда ограничивающиеся городскими улицами, дающие возможность испытать себя в горных условиях, – все это не могло не сказаться на его эмоциональном и физическом состоянии. Дани был многому из этого хорошо обучен еще с детства, когда они с Литой жили в приюте. Но от несчастных случаев никто не застрахован. Чаще всего эти случаи были вызваны усталостью Дани, из-за которой страдала его внимательность. Трудно перечислить, сколько шишек и ушибов набил он за все свои приключения. На нем почти не было живого места. Все это он скрывал под одеждой. И это было еще одной причиной, по которой он не любил раздеваться. Глядя на него, можно было провести параллель с его пистолетом. Такой же потрепанный и исцарапанный. Но все еще способный выполнять свою задачу. Самый дальний повстанец привлек внимание, подняв правую руку над головой, сигнализируя о приближении конвоя. Дани с отработанной скоростью перебежал поближе к дороге, скрываясь за большим и пышным кустарником, который, словно стена, отгородил его от посторонних глаз, позволяя при этом сквозь колышущиеся на ветру листья наблюдать за дорогой. Как и ожидалось, конвой сопровождал танк, а в арьергарде ехала пара броневиков, пулеметчики которых вертели головами на все триста шестьдесят градусов. Со стороны могло показаться, что никто и ничто не сможет ускользнуть от их бдительного взгляда. Но это было далеко не так. За время своего господства и безнаказанных деяний soldados уверовали в свою неприкосновенность. У них есть оружие, пулеметы, партнеры на задних и передних сиденьях, вооруженные до зубов, готовые в любой момент сорваться с места и набить свинцом все, что попадется им под прицел. А на подмоге у них еще и целый танк. Кто в здравом уме рискнет напасть на них? Вероятно, полный идиот. Дани был уверен, что они лишь изображают бдительность. По их бесстрастным лицам было понятно все без слов. Зарядив свой РПГ и встав рядом с напарником, в руках которого тоже был этот смертоносный агрегат, Дани прицелился. Пошел обратный отсчет. В голове всплыло его первое задание по уничтожению табачной плантации. На его устах заиграла старая, въевшаяся в сердце песенка, которую они вместе с Хулио распевали, разнося поля в щепки. Una mattina mi son svegliato O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao. Где бы ни была Лита, он надеялся, что она счастлива. Дело, стоившее ей жизни, будет завершено. С каждой секундой конвой приближался к месту обстрела. Una mattina mi son svegliato Палец Дани поглаживал курок. E ho trovato l'invasor. Еще немного, и вот он, этот момент. Выстрел. O partigiano portami via Затем еще один громовой выстрел содрогнул землю. O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao Взрыв боекомплекта и башню танка охватило пламя, выбросив ее в воздух на несколько метров, а каждое ее движение сопровождалось ярким столбом огня. O partigiano portami via Конвой застыл. Пулеметчики замельтешили. Теперь они по-настоящему пытались найти угрозу. Но было уже поздно. Che mi sento di morir. Снайперский выстрел достиг того, кто был в самом конце, пробив в его голове такую дыру, что в нее можно было бы выпрыгнуть. Безжизненное тело куклой рухнуло внутрь броневика. E se io muoio da partigiano Встревоженные пассажиры тут же повыскакивали наружу и, не определив точного местоположения противника, вслепую принялись поливать из автоматов лесную чащу. O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao Второго пулеметчика, что был впереди, постигла та же участь, что и первого. Наблюдая, как подбитые и напуганные, а до этого жестокие тираны и угнетатели, верующие в свою непобедимость, мечутся по дороге, словно слепые котята, Дани не смог сдержать усмешки. Нужно было заканчивать. Приклад автомата вжался в плечо, Дани тщательно выцелил цель.       E se io muoio da partigiano       Выстрел.       Tu mi devi seppellir.       И еще один. И еще. Зажигательные пули, словно жалящие осы, с ювелирной точностью поражали цели, не оставляя врагу ни единого шанса. Воздух мгновенно наполнился тошнотворным запахом горелой плоти и предсмертными криками солдат, тщетно пытавшихся сбить с себя пламя.       Вскоре все стихло.       Дани выпрямился, подал знак остальным и вышел на дорогу, его взгляд уперся в жуткую картину. Обугленный солдат, лишившийся половины тела, судорожно цеплялся за асфальт единственной рукой, пытаясь отползти в кювет. За ним тянулся багровый шлейф крови, сочившийся из обгоревшей ноги и руки.       Дани замер, парализованный увиденным. Он должен был прикончить его, как и всех остальных. Но сейчас, почему-то, не мог поднять автомат.       Слева раздался выстрел. Голова солдата, словно перезрелый арбуз, разлетелась в кровавые брызги.       К конвою, словно стая саранчи, бросились повстанцы, вытаскивая из броневиков мертвые тела и швыряя их на обочину. Бронетехника была жизненно необходима сопротивлению. Один из повстанцев запрыгнул в кабину грузовика, приоткрыл окно, из которого выглядывала голова, обмотанная какими-то синими тряпками. — Спасибо за помощь, "герой", – тихо произнес он, нажимая на газ. Грузовик обогнул догорающий танк и рванул по прямой дороге в лагерь сопротивления. Броневики последовали за ним.       Дани остался один, в окружении тлеющих трупов, чей запах забивал все вокруг. Неподготовленного человека от него точно бы вырвало. Отвратительный смрад. Не желая больше здесь оставаться, Дани быстрым шагом направился к освобожденному КПП. Нужно было передохнуть.      На поясе зашипела рация. — Что там с грузом? Прием, – сквозь треск помех донесся голос Клары.       Сняв рацию с пояса, Дани поднес ее к губам и, оглядевшись, ответил: — Уже едут в лагерь. Устройте им теплый прием. — Хорошо… Слушай, когда ты собираешься наладить отношения с Максимусом Матансасом? Семья Монтеро отличные союзники, но этого мало для взятия Капитолия. Без них нам не справиться. Прием. — Я уже над этим работаю. Сегодня планирую их разыскать. — Хорошо, сообщи, если что-нибудь узнаешь.       Связь прервалась.       Дани тяжело вздохнул, облизывая пересохшие губы. Видимо, об отдыхе можно было забыть. Ничего, когда-нибудь и на его улице будет праздник. Закинув автомат за плечо, Дани пошел туда, где, возможно, найдет этих самых Максимусов Матансасов. Он надеялся, что поиски не затянутся. Совсем не хотелось бродить по болотам, тревожа и без того злых крокодилов…