Твой

Чем ближе человек к отчаянию,

тем беспощаднее его поступки.

(с) Поговорка викингов

* * *

Слава через силу. Слава через волю. Слава через мощь.

      Ни одна из рун никоим боком не касалась усопшего, чье тело сейчас без особой заботы укладывали бравые воины на вознесенном над небольшим курганом драккаре.       — Иди, — тихо подсказал спокойный голос наставника за спиной, и Ульвар наконец оторвал сапог от рыхлой грязи.       Фрида уже стояла подле мелкого небольшого корабля, наскоро сооруженного берсерками да обычными жителями Каупанга. Хромой сутулый эриль, напоминавший сухой деревянный идол с уродливым опечаленным лицом, лениво вырезал на стенке судна руны «на удачу». Чтобы там, в Хельхейме, все знали, каким великим был Орм Грозный. Вырезал, да сильно уж не старался: все равно уже к вечеру от его работы останутся лишь тлеющие угли, пропитанные запахом обгоревшего мяса.       Сын Орма под сотней внимательных пар глаз поднялся по скрипучему плоту, а вслед за ним его старшая сестра. На белом, измученном печалью женском лице читалась искренняя боль и страх. На кончиках ресниц блестели хрустальные бусины слез, а губы только-только перестали дрожать от холода и тоски.       Свежесколоченные половицы лежали волнами, такое судно бы не поплыло. Народ вокруг стоял с каменными серыми лицами, да ни один из пришедших, воин был готов поклясться, не испытывал к падшему жалости. Драккар построили таким же безвкусным и корявым, каким бы построили и небогатому ярлу. Но тут уж причина была: короткие сроки да недавняя война с хтонью. Причина, позволившая не скрывать своего безразличия к горю конунговой семьи.       Приблизившись к телу отца, Ульвар обернулся на Фриду, и она молча подошла ближе, становясь спиной к толпе. Как только темные пряди скрыли ото всех знатный профиль, девушка брезгливо сморщилась.       — Поскорее бы это закончилось, — пробормотали холодные женские губы, а затем тут же растянулись в надменной улыбке. — Ты только погляди во что нарядили этого бестолкового.       Вот теперь в сестринских глазах плескалась искренность. В омерзительной улыбке, в хищном прищуре, в налитых морозным румянцем щеках. Чем дольше берсерк глядел на девичье лицо, тем сильнее его начинало тошнить от простого пребывания на этом глупом празднике лицемерия.       То ли из обыкновенного любопытства, то ли, не выдержав удивительной кровожадности сестры, сын Орма обернулся к отцу да вгляделся в его заплывшее лицо.       Веки потемнели, а под светлыми ресницами пролегли бурые синяки. Нос и губы посинели от холода, а кожа неприятно пожелтела, покрылась трупными пятнами. Отец и при жизни не отличался особой красотой, но раньше он хотя бы не был похож на сгнивший овощ.       Одет он и правда был глупо. На уставшем теле ютилась новенькая броня, пошитая или передаренная кем-то исключительно ради погребения. Орм Грозный на закате собственной жизни не держал в своих руках ничего тяжелее полого рога с виноградным напитком. Обожал вино, а оно обожало его.

Слава через силу. Слава через волю. Слава через мощь.

      Глупость какая.       Бывший конунг лежал на хорошем ложе, окруженный богатством, цветами и оружием. Под его головой покоился новенький щит, а над правым плечом — шлем. У ног мужчины раскинулись бедные тушки свежеубитых маленьких гусей, осенний выводок. Вокруг кровати — парочка кувшинов с алкоголем и еще куча других бесполезных вещей, зачем-то подложенных покойнику. Удастся ли обман? Поверят ли боги в то, что отец действительно был кем-то стоящим при жизни?       — Мы почти победили, — восторженно прошептала сестра. А кто эти чуждые Ульвару «мы», к сожалению, пояснить не удосужилась.        В затылок подул колючий ветер, и что-то дернуло сына Орма вновь окинуть беспристрастным взглядом толпу вокруг. Ветер все дул да дул, даже глаза вдруг заслезились, они блуждали по рядам знакомых им людей. Жители Каупанга и деревень чуть подальше, берсерки, знать.       У самого драккара собрались несколько скальдов, воспевающих в трагичных завываниях величие Орма Грозного. Их хриплые голоса больше напоминали предсмертные кряканья убитых для отца гусят, а толстые пальцы перебирали струны лир так неумело, будто хитрые старые мужики и вовсе на них играть не умели — да все равно получалось на удивление складно.       А там, вдали, у самой кромки заснеженного леса стоял Лундвар. Он был зол, в глазах плескалась зависть, презрение и обида, хорошо, что Ульвар даже лица его разглядеть не мог. Просто знал — он. Рядом мать стояла. Уставшая, как и всегда, разбитая, как и в последнюю их встречу. Стояли они не одни, рядом было еще много людей... или нелюдей?       Впрочем, было нестрашно не знать правды. Страшно, что не было ее. Куда ни глянь, кого ни вспомни — все здесь. Кроме нее. А кого «нее» сын Орма уже и не помнил. Тоскливо.       Со стороны послышался тяжелый хриплый вздох. Слишком скрипучий, чтобы принадлежать Фриде, и слишком громкий, чтобы являться порождением кого-то из толпы. Стеклянные глаза вновь обернулись к отцу и едва увеличились, стоило им завидеть в нем проблески жизни. Орм Грозный продолжал лежать на своем месте, устало вздыхая. До чего же странно: шум слышен, а грудь не вздымается.       Спустя, кажется, целую вечность, конунг разлепил свои сухие синие губы да открыл потухший взгляд. Ресницы дрожали, пялясь на белое небо, а язык бесполезно пытался смочить уста. В нос ударил смердящий запах гнили так, словно бы сын Орма стоял прямо над усопшим.       — Какой позор, — покойник говорил тихо, прикладывая для этого, казалось, остатки всех своих сил. Говорил, желая подарить своему последнему наследнику еще немного своей ласки. — Лучше бы вместо Лундвара сдох ты.

Слава через силу. Слава через волю. Слава через мощь.

* * *

      От тихого скрипа грузные плечи воина испуганно дернулись, и он поднял свою тяжелую голову, отрывая от длинного дубового стола. Резкий рывок повлек за собой моментальную боль в глазах и приторную тошноту.       Входная дверь отварилась и послышались тихие шаги. Знал. Отчего-то Ульвар знал, кому они принадлежат.       Когда Цвия вошла в хижину, в первую очередь удивилась приятному медовому духу, залившему помещение. Странно, ведь еще вчера здесь воняло травами и смертью. Но все вдруг встало на свои места, стоило ей лишь заглянуть за угол.       Сын Орма Грозного сидел там, где в последний раз дочь Бори видела конунга живым. Сидел, гордо вскинув нос, и будто ждал, когда же воительница подойдет ближе. Пьяный, раздавленный, жалкий. Будущее Великой Скандинавии. Весь в отца.       «Вино», — холодный пот прокатился по спине, и девушка сорвалась с места, быстрым шагом подбираясь к берсерку.       — Ты пил? — встревоженный голос эхом окатил большой обеденный зал — и почему все самое гадкое происходит именно здесь?       Лениво наклонившись под стол, Ульвар взял в руку полупустой кувшин и поставил тот перед собой, как ни в чем ни бывало.       — Хочешь составить компанию? — на мужском лице появилась кривая неискренняя улыбка, но она скоро померкла, стоило берсерку заметить, что запах напитка интересовал Цвию куда больше заманчивого предложения. — Медовуха. Недешевая, — уже без энтузиазма пояснил он.       — Какой йотун тебе на голову наступил? А если бы кто другой вошел? Жить надоело? — дочь Бори вдруг оскалилась, хотя причину ее внезапной злости сын Орма разгадать не мог.       Парень промолчал, не желая отвечать на грубый вопрос, и вместо того спокойно вздохнул, протирая онемевшее лицо горячими ладонями. Руки были влажными после странного сна, преследующего воина уже который день. А живот горел от пустоты в желудке.       — Наверное, — отозвался глухим шепотом Ульвар, а затем оторвал от лица ладони, открывая свои омраченные безрадостными мыслями глаза. — Хотя, лучше бы я вообще не рождался.       Строгость во взгляде Цвии медленно растворилась в призрачном беспокойстве. «Ну что за чушь он несет?» — хотелось упрекнуть берсерка вновь, на этот раз уже за глупость, но что-то не позволяло. Быть может, этот странный ответ напугал ее?       — Присядешь? — серые глаза едва были способны различать перед собой силуэты, да все равно сумели зацепиться мертвой хваткой за приятное сердцу лицо. Мужской взгляд снизу-вверх был уставшим и совсем не упрашивающим. Ведь Ульвар и не надеялся на то, что Цвия зажелает подарить ему хоть каплю своего внимания. Но то был лишь взгляд, сердце же давилось болью: «Хотя бы чуть-чуть побудь со мной. Хотя бы с таким».       — Где ты это взял? — хмуро кивнула она в сторону кувшина. Не присела. Предсказуемый, но почему-то гадкий ответ — безразличие.       — Украл, — дернул щекой воин. Тонкие брови удивленно взметнулись выше. Сыну Орма до слез нравилось, как на излюбленном лице сменяются эмоции. Но почему-то сейчас его это лишь раздражало. Столько дней бок-о-бок, а прийти и поговорить после того злосчастного разговора в этом же зале она так и не удосужилась. Хоть бы одно скупое «прости». «Прости» за то, что сомневалась. «Прости» за то, что всего на миг, но решила, что ты способен на такое. Но куда уж там: у дочери Бори куча своих хлопот, среди которых Ульвару просто не место.       — Что? — неверяще пробормотала Цвия.       — Украл. Влез в чужой дом да взял что покрепче, — смело задрав нос «похвастался» сын Орма. Серые глаза прищурились в едкой обиде. Хотелось, о как же сильно хотелось стать к ней ближе. Но в который раз, вместо того, чтобы дать почесать себя за ухом, волк кусает добрые пальцы. — Что, вздумаешь осуждать? Ты?       Дочь Бори едва заметно сморщилась. Сказанное юношей ее даже почти не задело. Но лишь почти. Надменный холодный пьяный взгляд ее пугал. Это был не тот Ульвар, что был готов воротить носом от одного хмельного глотка. Некто другой, незнакомый, несчастный.       — Зачем напился? — проглотив бесполезную колкость, продолжила уже спокойнее дева.       — Хотел понять, почему отцу это так нравилось. Больше, чем мама, — в попытке продолжить язвенность фыркнул воин да вновь облажался, открывшись Цвие больше желаемого. Запахло морозным утром, ярким солнцем, белым днем — их самым первым нормальным разговором, тогда, в день приезда кюн-флинны. Непроходимый ком встал в горле, но покрепче стиснув челюсть, преодолеть его удалось.       — И как? Понял? — густые брови сдвинулись еще глубже, а сизые глаза болезненно сузились — полюбить брагу сильнее, чем самозванку, как оказалось, Ульвару не по зубам.       — Может быть.       Голос был сухим, вымученным, а вид потерянного берсерка комкал душу. Цвия и сама не могла похвастаться хорошей жизнью, но терять родителей ей еще не доводилось. Хотелось податься ближе, огладить хмурое лицо, но на то не было ни сил, ни смелости. Сын Орма был достоин поддержки, любви и заботы, но скалился каждый раз, стоило дочери Бори подойти хоть на шаг ближе. Кусался, уходил, рычал — а потому она и прекратила бессмысленные попытки приручить дикое животное.       Женские уста только приоткрылись в решительной попытке сказать что-нибудь еще, как Ульвар перебил Цвию.       — Это ведь Фрида, я прав? Что тогда с Лундваром, что сейчас с отцом.       Какой, однако, прямолинейный вопрос. Ответить на него, юля́, не выйдет. Либо правда, либо ложь. Фрида явно не обрадуется, если Цвия сдаст ее родному брату, но и продолжать врать Ульвару девушка не хотела. К тому же, он бы не стал задавать вопрос так прямо, если бы сомневался. Знает, но проверяет. Решение было одно: «Да». Но губы точно зашили прочной нитью, а язык, налитый свинцом, не удалось сдвинуть ни на дюйм.       Сын Орма смотрел на девушку долго, дарил ей ненужный шанс на то, чтобы сказать, признаться, но она все молчала и молчала, причиняя лишь больше боли. «Хоть кому-то в этом мире верить можно?» — берсерк уже знал ответ, и он был далеко не самым позитивным.       Стиснув челюсть, воин отвернулся. Смотреть в глаза той, кому в ноги готов лечь, да находить лишь холод — хуже всяких других страданий. Сколько ни надейся, ни буравь ее взглядом — не ответит. Так может и вовсе не существует в мире той самой любви, какую все кругом воспевают? Ведь если любовь не есть правда, то какой в ней тогда смысл?       — Я тебя понял, Цвия, — сухо ответил Ульвар.       — Зато я тебя не понимаю, — твердый, но наконец настоящий женский голос приласкал мужской слух. Раньше ее скрипучие неумелые бормотания порой раздражали, а сейчас же она говорит гласно, чисто. Приятно.       Парень воспринял слова, как вызов, а потому охотно на него и ответил упертым твердым взором.       — Моя ложь не лучше, но и не хуже, чем у Фриды. И тем не менее, ее ты простил, — со дня сожжения прошло пять дней. До великого сьюунда оставалось два дня, а после придет время поднимать вопрос о наследии. И на протяжении всего времени Ульвар нескончаемо держался за сестру, а та за него. Единственные уцелевшие дети конунговой семьи. Цвию же воин забыл, будто и не хотел знать вовсе.       — Ее никто не прощал, — строго поправил заблуждавшуюся сын Орма.       — Тогда боюсь узнать, что происходит между нами, раз твое «не прощал» выглядит так.       Но… Цвию воин вовсе не забыл. Более того, сердце о ней ныло чаще, чем об отце, брате, сестре и даже грядущей власти — нежеланной, пугающей.       Вина, страх быть отвергнутым, непонятым, высмеянным — все то, что пугало Ульвара раньше, сейчас смыла горькая брага. Но вместе с резкой смелостью ужесточилась и гордость.       — А с чего ты взяла, что между нами что-то вообще происходит?

Чем ближе человек к отчаянию, тем беспощаднее его поступки.

      Что-то внутри, маленькое, совсем хрупкое, сломалось. Услышать пренебрежение в его голосе стало последней каплей. По-настоящему последней. Буравя ошарашенным взглядом своего… впрочем, уже неясно, кого, она молчала, пытаясь найти услышанному оправдание. Но она не ослышалась. Сын Орма действительно сказал «это».       Цвия сморгнула внезапно подступившую к глазам печаль, а затем выхватила со стола проклятый кувшин и, одним грубым толчком распахнув окно, вылила сладкий напиток прочь. Того самого Ульвара больше не было. Вернее, может он где-то там и остался, но искать его с трепетом в глазах, стирая колени в кровь, дочь Бори больше не желала. Вырос на боли? На грубости? Тогда, видимо, на этом языке любви ему будет понятнее.       С недовольным скрипом деревянный «трон» отлетел в сторону, а высокий пьяный воин поднялся с места. Но, вопреки его ожиданиям, Цвия лишь сделала пару шагов навстречу, гордо вскинув нос повыше, чтобы не дай Один бестолковый не решил, что она его боится.       — Что? — враждебно, поддевая, провоцируя, спросила его воительница.       Страшно ей не было. А чего страшиться? Ударит? Так для нее это уже изведанное. Наговорит гадостей? — хоть голос послушает.       — Схожу за еще одной, — едко пробормотал первый наследник.       Ульвар прошел мимо Цвии, прямо к выходу, обошел, как обычную преграду. До конца не ведая, что ею движет: ненависть или привязанность, девушка обернулась вслед за упрямым и больно схватила его за плечо. Грубо дернув берсерка на себя, остановила. В ней было все меньше места для любви и заботы, для тех бессмысленных чувств, в каких она так сильно нуждалась, но не получала. Но саму воротило от того, что вот так просто отпустить обнаглевшего не могла.       — Если тебя в таком состоянии увидит Ивар или, не дай Моди, Оддманд, тебя ждут проблемы.       — Какие? Не сделают конунгом? — сын Орма не удосужился даже через плечо взглянуть на воительницу. Хотел вырваться да поторопиться, но неожиданно девушка оказалась сильнее, чем он предполагал.       В окне, среди мертвой зимы и пустых дворов промелькнул серый силуэт. Конечно же, худший из вариантов, — Сиггейр. Лицо старика было перекошено злобой, а вечно уставшие глаза искали кого-то определенного. И этот кто-то был только рад быть найденным в худшем из возможных состояний.       Инстинкт. Неожиданно ей стала небезразлична его судьба. Бегло осмотрев зал, Цвия заприметила груду старых пустых бочек с остатками каких-то зимних запасов пропитания. Не задавая лишних вопросов Ульвару, воительница потянула недовольного за собой, ловко укрываясь за деревянной оградой.       — Молчи, ради асов, — строго приказала взволнованная. Но молчать «ради асов» сыну Орма не хотелось. А вот ради нее он бы, может быть, смог.       Без какой-то особой вежливости дочь Бори усадила воина меж барабанов и кадок, а затем, под его глухие едкие протесты, укрыла пьяного наследника грязной льняной скатертью с головой и выбежала обратно, к открытому окну.       К сожалению, улизнуть сама не успела: дверь скрипнула намного раньше, чем она того бы хотела, а потому все, что ей оставалось, — молиться богам да импровизировать.       Затрещали половицы. Беспорядок в голове, приправленный ворохом обиды, был не лучшим помощником в предстоящей беседе. Отсутствие идей и трясущиеся колени — едва ли эффективнее.       Из-за знакомого угла вышел противный старик. Вечно сердитый, хмурый, сутулый, он замер на месте, только завидев Цвию. Сначала его мутные недовольные глаза удивленно распахнулись шире, а затем брови сморщили и без того кривой лоб. Кажется, не ее здесь хотел застать советник.       — Что ты здесь забыла, позор берсерков? — «вежливое» приветствие порадовало женский слух.       — Мне велели помочь с уборкой. Я почти закончила, осталось лишь проветрить, — Цвия покорно прятала лицо, волнуясь, что лишним озабоченным взглядом в сторону бочек спровоцирует ярла на ненужные вопросы. Старик же воспринял это как добрый знак.       — Это хорошая служба для женщины. Может Оддманд и прав: не так уж и плохо иметь слабый отряд среди берсерков. Будете убираться, латать одежду, готовить харчи да раздвигать свои красивые ноги, когда попросят, — скучающе осматривая пустой зал, бормотал он. — Быть может, тогда нападения и прекратятся: мужики будут поспокойнее.       Сиггейр скорчил свою ехидную морду в самодовольном оскале, однако вечно языкастая воительница вдруг смолчала. Неудачная провокация не обрадовала ярла, и тогда он решил продолжить давить.       — С тебя и начнем, как только власть перейдет в руки нового конунга.       — Сменится конунг, не форинг, — учтиво подметила дева, пряча за спиной ладони. Короткие ногти со скрипом стянули перчатки на запястьях, помогая немного отвлечься от жутких обещаний мерзавца по другую сторону зала.       — Ты ведь не глупая, сама понимаешь, что ждет старика Оддманда после того, как достойный займет престол, — неожиданно искреннее откровение заставило ее слабо сморщиться от отвращения.       — А под достойным Вы, конечно, подразумеваете себя?       Сиггейр наконец мягко улыбнулся, удовлетворенный окончанием натянутой беседы, а затем, еще раз окинув пустой зал хитрым взглядом, подобно Цвии спрятал ладони за спиной, готовый уйти.       — Пойду полюбуюсь драконами. Имир выглядит многообещающе, — ярлу до безумия нравилось видеть, как девушка напротив пытается сдержать свой гнев. Но «Имир» стал последней каплей.       — Здоровые мужчины обычно предпочитают поглазеть на молодых дев, — дочь Бори смело задрала подбородок, страшась случайно показать, как тот дрожит. — Теперь мне ясно, почему вы всегда такой недовольный.       Мужчина в возрасте сощурил обиженные глаза, однако возразить было нечего. Очень бы хотелось наобещать клыкастой «хорошей жизни», да в слишком уж болючую рану попала шельма.       Сиггейр обернулся на стертых пятках и двинулся к выходу. По пути «случайно» задел ведро с грязной водой, разворачивая его по доброй половине зала.       — Фенрирова мать… — прошипел себе под нос встревоженный ярл. Быть может, действительно случайно… — Лучше приберись, вместо того, чтобы проверять остроту своего языка перед тем, как его тебе отрежут!       Дверь наконец хлопнула, и женские плечи расслабленно поникли. «Ушел», — облегченно выдохнула дева, прикрывая свои горящие глаза.       Общение с этим человеком всегда было неприятным, почти болезненным. В голубых напуганных глазах Сиггейр был воплощением всего того, от чего так старательно бежала Цвия вот уже сколько лет. Унижения, высмеивание, высокомерие. Для таких, как он, «женщина» не дороже дойной коровы.       Согнав из глаз образ седого старика, как морок, девушка оживилась и скорее направилась к луже. Если успеть вытереть грязь до того, как она снова въестся в скрипучие доски, долго возиться не придется. Именно потому дочь Бори первым делом и метнулась к поваленной на бок кадке и противной вонючей тряпке рядом.       Отчего-то дрожащими руками Цвия поставила ведро на сухое место, выжала в него всю мутную воду, пропитавшую тряпку, а затем принялась судорожно и как-то неаккуратно убирать лужу. А в голове так и крутилась одна единственная, но пугающая сердце фраза: «Как только власть перейдет в руки нового конунга».       Сзади послышались медленные слабые шаги, а затем в поле зрения появился и Ульвар. Ничего не говоря, воин опустился на колени рядом и молча принялся помогать с уборкой.       Кромешную тишину нарушали лишь небрежные влажные шорохи тряпок по заструганным до гладкости доскам и тяжелое мужское дыхание. Цвия понимала, что сын Орма слышал весь разговор с Сиггейром, а потому старалась не поднимать на него глаза. Помощник же, в силу своего состояния, того не понимал, а потому и буравил бедную взглядом, пока наконец не споймал ее случайный мимолетный — на себе.        — Ты не позор, — невпопад пробормотал воин, заставляя девушку лишь сморщиться.       Дочь Бори промолчала — отвечать на сомнительную поддержку совсем не хотелось — продолжила вытирать пол, а парень наконец вздохнул, выжимая тряпку над старой кадкой. Сидеть на корточках было неудобно: на это уходили последние силы, а потому берсерк сдался и свалился на влажный пол, укладывая ноги друг на друга коленями врозь. Кажется, это действие отняло у него и остатки желания помогать: серый комок грязной ткани полетел в деревянное ведро, едва ли не расплескивая грязь обратно по округе. Воительница почти не обратила на то внимания.       — Хель, я так от всего устал, — пробормотал сын Орма. Цвия почти успела усмехнуться. Планировала даже выронить нечто, вроде: «Тебя хватило всего на четверть лужи?» да вовремя увидела чужие слезы. А после — так и застыла, стоя на четвереньках, в изумлении. — Я не хочу… я не подхожу… я…       Ульвар не смотрел на Цвию. Боялся. А она, как назло, все никак не могла оторвать взгляд от трясущегося мужского подбородка. Сейчас воин был скорее похож на потерявшегося в лесу ребенка, но никак не на идеального кандидата на престол.       Как только спала первая волна эмоций, берсерк тут же прикрыл покрасневшее лицо ладонями и грубо прошелся по влажным глазам. Горло будто на узел завязали, но недостаточно туго. Сыну Орма понадобилось всего мгновение, чтобы вернуть на лицо привычную хмурость, но было поздно. Цвия уже увидела. Всего его.       По правде говоря, дочери Бори не хватило бы и часа, чтобы собраться с мыслями. Все произошло настолько быстро и незаметно, что, могло показаться, будто неожиданная искренность ей просто привиделась. Ясно было одно: сидеть и глазеть на уязвимого наследника дальше было бы неправильным.       Дева мигом уткнулась обратно на свою дырявую тряпку и поспешила закончить торопливую уборку. Прежней злости больше не было, ведь «тот самый» Ульвар наконец показался. Сам, пусть и против своей воли. Да еще как…       Цвия в последний раз прошлась серой тканью по мокрой половице, а затем бросила тряпку в ведро и поднялась на ноги. Сын Орма же так и остался сидеть на месте, до сих пор не решаясь признать, что только что он крупно облажался перед той единственной, на какую ему было не плевать. Сидел, хмуро пялился в никуда, как самый настоящий идиот с выпотрошенным наружу сердцем.       А дочь Бори вокруг все бегала туда-сюда, что-то прятала, и, чем дольше затягивалась ее уборка, тем медленнее она переставляла ноги. В конце концов бестолковая беготня закончилась и дочь Бори вернулась к берсерку.       — Идем.       Серые глаза он поднял на протянутую ладонь, как загнанный в угол раненый русак на острые клыки хитрого лиса. Есть ли смысл отпираться, если он уже заведомо нежилец? Вместо прямого ответа самому себе, сын Орма протянул влажную руку, принимая помощь. Признавая свою жалкую слабость.       Вышли из хижины они молча. Погода на дворе стояла едва ли лучше, чем в день сожжения тела Орма Грозного: такое же серое небо, такой же сильный ветер, сбивающий густой столб дыма, такие же фиолетовые тучи. Вот только снега выпало побольше да солнце сверкало ярче обычного.       Цвия молчала, хотя в ее голове и крутилось пару странных, до неприличного личных вопросов. Ульвар плелся рядом, тупя взгляд на свои сапоги, неуклюже взрывающие стоптанный снег. Воин немного шатался, но, правда, старался идти ровно, чтобы не навлечь неприятных последствий и на свою… пока просто Цвию.       — …       — Я тоже боюсь, — сама того не зная, перебила нерешительного парня дева. Дочь Бори коротко глянула на товарища, а затем поспешно опустила взгляд на заметенную дорогу. Снег продолжал мирно поскрипывать под идущими. — После появления Имир, кажется, я потеряла всю свою значимость в глазах окружающих. Вернее, я все еще интересую Оддманда, Фриду, но лишь как наездница первородного дракона. Как оружие.       Ульвар взглянул на соратницу по-новому. Мороз помог немного протрезветь, пусть и не сильно облегчил тем ситуацию. Тоже инструмент в чужих руках. Пока все это время болван наивно полагал, что ишачье дерьмо лишь по его душе размазали, рядом ошивалась Цвия со своей — беспросветно погрязшей в таком же. Ошивалась да молчала.       У нее хоть кто-нибудь спросил, хочет ли она носить те дурацкие рубахи на тугих тряпках, стягивающих грудь? А, может быть, было бы куда лучше, останься она в шерстяном сарафане? Почему нет? Ходила бы, выслушивала подобные гадости, что совсем недавно плевал ей в лицо старый ярл, да покорно «раздвигала свои красивые ноги» перед каким-нибудь мужиком побогаче, думая лишь о том, как бы не напороть себя на кухонный нож в порыве счастья.       На ее месте Ульвар бы тоже предпочел тряпки.       — Мы, конечно, можем забить на всех и делать то, что вздумается, но что тогда будет с теми, кого мы оставим? Что будет с отрядом, если я не захочу отстаивать сторону берсерков? Что будет с этими землями, если ты отступишь, позволив одному «достойному» взойти на твой трон? — последние слова дались девушке особенно тяжело, их пришлось цедить сквозь зубы через силу. А в пьяной, правда, какой-то до удивительного осмысленной голове, наконец зашевелилась солома.       — Но ты-то действительно способная. Ты на Имир хоть весь мир покорить сможешь. А все, что смогу сделать я, — быть обыкновенной тряпичной куклой в руках Фриды. Потому что слабак, — голос звучал по-прежнему отчаянно-едким, но силы в нем было уже побольше.       Цвия бы обязательно воспротивилась, отреклась бы от сомнительного комплимента да начала бы доказывать достоинства сына Орма, но вдруг замерла на месте, притаившись. Небольшая ладонь поспешно уперлась в широкую грудь воина, останавливая того рядом с собой. Еще того не понимая, Ульвар был спрятан за одним из сараев вместе с бдительной и выжидал появление отряда.       Серые глаза лениво поднялись к встревоженному лику воительницы. Тонкие густые брови, глаза-стекляшки, румяные щеки, высокий лоб и губы. До чего же она была красива.       — Тише. Ты слишком громко дышишь, — строго прошептала дочь Бори. Повинуясь, сын Орма вовсе перестал дышать, правда, далеко не от своей послушности. Просто дыхание перехватило от осознания, что, кажется, они сейчас общаются… как и раньше?       Голубые зоркие искры пробежали по округе и, не найдя знакомых лиц, загорелись решительностью. Слышался топот, громкие голоса и строгие окрики Сигвальда. Но берсерков на горизонте не видать — значит главную улицу можно перебегать смело. Но быстро.       — Соберись-ка, светлейший конунг, сейчас придется постараться.       Лишь с этими и более никакими другими словами девушка продела собственные пальцы в большую влажную ладонь воина и внезапно сорвалась с места. Тут же включившись, сын Орма ухватился за спятившую покрепче, неуклюже поскакав по свежим сугробам за ней. Первых футов пятнадцать справлялся очень даже здорово, так и не скажешь, что всю ночь, плавно перетекающую в утро берсерк провел в обществе кувшина с хорошей брагой. Однако его хамингья сегодня, кажется, тоже отхватила медовухи сполна. Под тонким налетом пушистого снега на дороге спряталась противная наледь.       Пятка податливо улетела куда-то вперед, и, привалившись на бок, Ульвар утянул за собой и Цвию. Благодаря, видимо, уже хамингье дочери Бори, молодые люди все же удержались на ногах, перед этим здорово «чокнувшись» пустыми черепушками. В глазах заплясали искры да темные пятна, но биться в агонии было уже некогда: добежали.       Скрывшись в очередной тени, воительница легко перевела дыхание и, чуть сморщившись, коснулась пострадавшего виска. Светлые глаза обратились к высокому берсерку, а затем весело распахнулись пошире. Сын Орма смотрел на нее так впечатленно, что та попросту не сумела сдержать своего тихого смеха. Вся боль куда-то мигом ушла. На лице осталась лишь глупая улыбка, а в руке — рука.       Не самые приятные воспоминания о буквально только что произошедшем вновь настигли голову, и Цвия поспешила неловко одернуть ладонь. Вот только на этот раз воину было уже незачем делать так же. Да и, признаться честно, он бы с радостью продолжил держать ее у себя, как единственное подтверждение тому, что происходящее прямо сейчас не сон.       — Бездельники! Ну и Хель с ними. Будем мы еще за кем-то бегать, — ругался где-то совсем рядом старший из наставников.       — Не страшно. Им простительно, — послышался голос уже на порядок спокойнее. Оддманд.       — «Простительно», — едко передразнил своего старого друга Сигвальд. — Как бы это «простительно» потом через девять месяцев им боком не вышло.       Щеки мигом вспыхнули румянцем. «Старые дурни, о чем они там только горланят! Хуже баб базарных», — нахмурилась дочь Бори, волнуясь взглянуть обратно на своего товарища.       Ульвар же почти не слушал того, о чем болтали уходящие все дальше и дальше от бараков берсерки, а может просто не мог расслышать их речей. И, тем не менее, на его лице никакого смущения не было. «Тем же проще», — отмахнулась от странных мыслей дева. Хотя на одну мимолетную секунду стало жаль. «Разозлился бы, услышав про себя такое? Или тоже...?»       Поглубже сморщив красный лоб, Цвия сошла с притоптанного места и направилась ко входу в барак. Воин неспешно побрел следом.       — Отоспишься до ужина, а я передам остальным, что тебе нездоровится.       — Ладно, — тихо отозвался наследник.       Дочь Бори глянула за последний угол, за каким уже теплилась желанная дверь. Смелая, умная, ловкая — с чего бы ей вообще пристало извиняться перед Ульваром? Жива, а остальное — ненужное. Пусть врет. Пусть причиняет боль. Пусть язвит самыми колкими выражениями. Только бы живая.       — Идем, — тихо скомандовала разведчица, и исчезла за поворотом.       В пустом бараке стояла какая-то особенная атмосфера. Как только молодые берсерки скрылись за тяжелой дверью, комнату застлал сонный мрак. Все ставни заперты, в камине тлеет потухший костер. Обычно душный барак теперь был наполнен прохладой. Хочешь — не хочешь, а спать так и клонит. Но нельзя. «Усну, и она уйдет», — терзалось мужское сердце.       — Справишься дальше? — робко переспросила она. «Хочет поскорее избавиться от балласта», — Ульвар понимал намеки без особых усилий.       — Да, — вот только было ли то намеками?       Сын Орма сонно поковылял к своей лавке, все глубже и глубже уходя в темень. А сердце все рвалось, кололось, жалось. Не забыла, да и как такое забыть вообще возможно? Открывать рот было нельзя, будет выглядеть, будто напрашивается. Оставить все на самотек? Кажется, единственный верный вариант.       — Хочешь я с тобой побуду еще немного? — длинный язык был прикушен в ту же секунду.       — Хочу.       На любимом лице вновь появилось удивление. «Ну, конечно, она же спрашивала из вежливости», — запоздало осознал воин.       Как-то неуверенно кивнув, Цвия прошла к полке со старым тряпьем, на какой нашла одну крепкую восковую свечу на деревянном спиле. Привстав на носочки, дева взяла ее в руки, а затем поспешила к камину, чтобы успеть уловить последние искры. Непотушенный правильно огонь обрадовал воительницу, но последнему, кто покидал барак, стоило бы как следует дать по уху.       — Я подожду, пока ты уснешь, — тихо пояснила дочь Бори, волнуясь обернуться на воина. Чувствовала: смотрит.       Наклонив свечу ближе к последнему язычку пламени, дева попросила милости у Локи угостить ее огнем.       — Хорошо, — если для того, чтобы остаться неразлучными с Цвией, Ульвару необходимо просто не спать, то он не сомкнет глаз до отключки.       Однако, по правде говоря, клевал носом берсерк еще в обеденном зале. Даже уснуть успел. Даже сон приснить. Даже отца…       Спину ломило от усталости, а ноги непривычно ныли. Если все это было последствием выпитого, то сын Орма тем более не понимал, что такого приятного может приносить медовая брага.       Приземлиться на свою полку вышло чуть более неуклюже, чем Ульвар рассчитывал. Серая шкура показалась какой-то слишком неудобной, а доски — твердыми и холодными. К подушке даже притрагиваться не хотелось. Хотелось совсем другого.       — Сядешь рядом? — пробормотал уставшим голосом воин.       Фитиль потемнел, а затем и заискрился. Маленький огонек задрожал в руках светловолосой воительницы, и она поднялась во весь рост и неспешно побрела к товарищу.       Цвия села рядом, но расстояние между берсерками оказалось все равно каким-то до неловкого большим. На край полки, рядом с оставленным вчера вечером у стены топором Ульвара, дева поставила свечу, а затем проглотила липкий ком волнения, наполнивший грудь, и обернулась к захмелевшему. Сын Орма не отличался особой смелостью. Столкнувшись с прямым светлым взглядом, тут же поспешил отвернуться, возвращая свой мутный на переплетенные огрубевшие пальцы.       — Сидя ты не уснешь, — зачем-то подметила дочь Бори.       — Голова кружится, — соврал берсерк. Если ему придётся лечь, она непременно уйдет отсюда, а он провалится в сон, как только коснется горизонтальной поверхности.       В груди все потяжелело, а ладони начали потеть явно не из-за надетых перчаток. Смущение душило острыми когтями, а желание выгрызало сердце изнутри. Цвия поспешила отвернуться от задумчивого, в попытке скрыть свою робость в отблесках яркой свечи. Молчание казалось долгим, странным, но дева все никак не могла решиться на обычный пустяк. Хотя и пустяком это назвать было нельзя.       Язык потерял силы, а уста склеились страхом. Только челюсть играла желваками на девичьих строгих щеках, в попытке растолкать онемевшее лицо. «Просто скажи. Просто предложи. Не умрешь ведь от этого», — корила себя воительница. Воин громко дышал, рассматривая каждую складку на своих ладонях, да будто ждал того же самого. «Хоть что-нибудь уже сделай!» — все не терпела она.       Почти насильно приоткрыв слабые губы, Цвия забормотала быстрее, чем смогла бы одуматься.       — Когда мой младший брат болел, часто ложился ко мне на колени. Говорил, так засыпается легче, — выдоха не последовало. Впрочем, как и вдоха. По правде говоря, в последний раз, когда Агне ютился на сестринских коленях, он плакал. А Цвия гладила его по светлым мягким волосам, помогая успокоиться. Фрида наверняка делала для Ульвара то же самое, вот только теперь они выросли. И, кажется, юбка кюн-флинны давно позабыла, насколько горькими могут быть слезы. — Может и тебе станет лучше?       Душа на мгновение покинула тело уставшего воина. Она предлагает… что? Зовет лечь на свои…       В ушах застучали маленькие молоточки, а голова, кажется, закружилась по-настоящему. Живот перетянуло волнение, желание, страх близости и еще две тележки неописуемых чувств, переполнявших голову берсерка. Спит? Уже успел провалиться в сон и сейчас видит самые желанные грезы? Или, быть может, сердце не выдержало браги?       — Попробовать можно, — взволнованно прокряхтел в ответ наследник, не представляя, как хотя бы с места ему теперь сдвинуться.       Цвия выдохнула с облегчением, а затем окоченела еще крепче. От одной только мысли о том, что голова Ульвара будет лежать буквально на ее бедрах, бросало в дрожь.       Дева робко повела плечами, а затем отодвинулась ближе к стене, подложив под поясницу сбитую подушку. Сын Орма зашевелился следом, неловко переминаясь на руках. Как только дочь Бори устроилась поудобнее, похлопала по своим коленям, приглашая воина наконец лечь.       Зашелестели ткани, и тяжелая голова Ульвара опустилась на мягкое женское бедро. Несмотря на то, что положение оказалось кошмарно удобным, сонливость как рукой сняло, а под зажатым взволнованным телом вместо холодных дубовых досок оказалась тысяча игл. Все неправильно. Все не так. Как он только смеет лежать на ней, после того, что между ними было? Еще ведь даже не извинился…       — Удобно? — тихо пробормотала Цвия, прожигая мужской висок голубыми глазами.       — Да, — неловко ответил сын Орма.       Дева беззвучно вздохнула, осторожно отрывая ладонь от полки. Точно пытаясь пригладить дикого волка, воительница аккуратно опустила кончики пальцев на темные пряди и едва осязаемо прошлась по волнам. Дышать у берсерка и до этого выходило не очень складно, а теперь так и вовсе перестало получаться.       Немного погодя, Цвия поддела слабую ленту, плохо стягивавшую лохматые волосы, и заговорила:       — Ты справишься.       — С чем?       — Со всем, — узел развязался, и тонкий шнурок пополз вниз. —  Из тебя выйдет отличный правитель. Честный, справедливый и по-настоящему достойный, — «правитель» хмыкнул, ища в девичьем голосе сарказм.       — Это Лундвара растили наследником с самого детства. А меня же просто… — густые брови вновь стянулись к переносице. Между тем, тело начало понемногу расслабляться.       — Не знаю, кем вас кто растил, но Лундвар вырос паршивцем. А ты —хорошим человеком, — волосы воина наконец спали волнами по затылку вверх.       «Хорошим», — вроде и комплимент, а внутри все от злобы огнем обливается. Ульвар не заслуживал таких громких слов в свой адрес. Тем более от нее. Тем более после всего.       — Опять лукавишь.       — Дурак ты, Ульвар, — вздохнула в ответ расстроенная дева. Воин тут же прикусил свой длинный язык, а Цвия продолжила. — Вокруг столько всего ужасающего, а ты прицепился ко мне. Разве не проще простить друг друга и быть… быть опорой. Не скалить клыки, а готовиться защищать ими один другого. И без того ведь тяжело.       Девичья ладонь заботливо вплелась в густые пряди, прорываясь глубже, чем просто к коже головы. Парой простых слов воительница выбила из воина всю дурь, вновь укладывая на лопатки. Залезла своей грубой перчаткой прямо в грудь, разворошила все чувства и крепко сдавила пальцами совесть, так, что та едва ли выдержала.       — Прости меня, — горло стянула ледяная цепь, больно врезаясь в кожу, едва ли не разрубая кадык. «Только бы не снова», — хмурился берсерк.       — Было и было, — Цвия слабо улыбнулась. — Ты меня тоже прости.       На этот раз Ульвар уже не ответил, лишь посильнее стиснул челюсть. Горячая ладонь наконец вылезла из-под тела и осторожно расположилась выше хрупкого колена, у самого лица воина. Морща лоб, предчувствуя не самые приятные последствия извинений, берсерк расслабил зажатое тело, сильнее прижимаясь к деве. Он не стал смелее, ни капли. Ему просто не хотелось заставлять ее вновь видеть его уродливые слезы.       — Закрывай глаза, — прошептала воительница. — Отдыхай.       Голос слаще самых спелых ягод, руки нежнее материнских, тело теплее самого жаркого солнца. В груди уже нет места, а новые чувства все лезут и лезут. Однако, среди липких страха, печали и жалости прорывалось нечто доселе неизвестное. Мелкое, хрупкое, точно острый осколок. И он действительно режет. Вот только не грудь, а печаль. И жалость. И страх…       Приятно, до дрожи, до слез. Хочется рваться, бежать навстречу этому робкому чувству, несмотря на гнилую прокисшую злобой душу. Хочется упрашивать его на коленях не исчезать, упасть к ногам и сделать все, о чем попросят едва натянутые в улыбке губы.       Из уст вырывается сдавленный выдох, а в ответ — не насмешка, а мягкое поглаживание по волосам. Из глаз текут первые слезы, а за ними — тихий шепот:       — Что тебя мучает?       Послышался рваный вздох, но голос воина не дрожал. В прочем, как и лицо. Годы страданий приучили держать себя в руках даже в самых тяжелых ситуациях, поэтому с первого взгляда могло даже показаться, что у сына Орма всего лишь жар. Но капля за каплей все равно нехотя впитывались в темные поножи. «Она, правда, беспокоится?» — все не верил опечаленный.       Набрав в грудь побольше воздуха, подкопив решимости, сын Орма наконец разлепил губы.       — Я боюсь облажаться, — тихо начал он. — Даже если взойти на престол у меня и получится, Сиггейру не составит труда в купе с остальными ярлами убить меня, или и того хуже: меня и вас. Они — хуже голодных шакалов. С такими только Лундвар бы и управился, — хмуро рассматривая переливающуюся на свету кольчугу на рукаве, бормотал Ульвар, покрепче прижимаясь к девичьему телу.       — Ты ведь сам сказал, что я с Имир могу весь мир покорить. Думаешь, ради тебя парочку старикашек поджарить не получится? — по-доброму прищурила свои светлые глаза Цвия. Воин тихо посмеялся, а дева тут же пригладила его непослушные пряди. Свободная ладонь легла на высокое крепкое плечо, мягко сжимая его пальцами. — И кроме того, пока такие, как Лундвар, сидят на троне, вокруг и плодятся такие, как Сиггейр.       На этот раз воин вздохнул уже куда ровнее, вслушиваясь в нежные касания девушки. Свеча едва слышно потрескивала над самой макушкой, в щели двери задувал холодный воздух, а слушал Ульвар все равно едва уловимое дыхание своей возлюбленной.       — А вообще тебя никто не сможет заставить что-либо делать против воли. Будь тем, кем пожелаешь. Я в любом случае буду за тебя.       Огрубевшие пальцы, не ожидая чего-то подобного в свой адрес, неуверенно сжали мягкое бедро, случайно смущая девушку. Цвия прикусила губу, заставляя себя замолчать, да отвернулась в сторону двери. Не перегнула ли с выражениями?       — А кем я должен быть, чтобы ты меня полюбила? — кажется, от заданного Ульваром вопроса даже свеча притихла. «Он вообще понимает, что несет, а главное, как это звучит?» — заробеть еще гуще — все, на что была способна дочь Бори. «Конечно, нет. Он же все еще пьяный», — убеждалась дева, пусть и обнадеживая саму себя такими утверждениями.       — Дураком, — хмуро усмехнулась она внезапному порыву шуток со стороны несчастного.       Сын Орма мягко улыбнулся, вытирая слезы о девичье бедро. А Цвия, теперь уже точно как на иголках, вся сжалась, ощущая бегущие по спине мурашки. Вдруг такой домашний, такой спокойный Ульвар распалял в груди искры.       — Тогда я уже твой? — «дурак» не постыдился повернуть головы, с улыбкой поднимая все еще красноватые глаза на удивленную смущенную фрекен. Еще гуще побагровев, дочь Бори самолично отвернула растрепанного обратно, прекращая неловкий зрительный контакт.       — Спи.       Воин послушно прикрыл глаза да поудобнее устроился на женских коленях, явно привыкая к их теплу. «Действительно спать собрался?!» — вдруг встрепенулась Цвия. Стоило бы осторожно встать, да уйти. Не станет же Ульвар спать на ней до самого ужина? Да и сама девушка не выдержит здесь сидеть несколько часов подряд. А если вдруг зайдет кто, а она случайно уснет? Нет, нужно вставать! «Вот только еще чуть-чуть посижу. Совсем немного».       Дыхание берсерка становилось все ровнее и ровнее, воительница чувствовала, как он засыпает. Когда серые глаза были закрыты, а брови больше не хмурили измученное лицо, сын Орма выглядел моложе. Ладонь, облаченная в перчатку, мягко коснулась горячего виска, смахивая пару упавших на лоб прядей в сторону, но они, совсем непослушные, возвращались обратно.       С очередным глубоким вздохом воин приоткрыл свои сухие губы. «А если не шутил? Если, правда, хочет зваться моим?» — не прекращала кусать изнутри свои щеки Цвия, слагая фантазии о глупом… пусть и очень полюбившемся ей берсерке. «Моим мужчиной», — обветренные уста растянулись в слабой улыбке. Звать Ульвара «своим» ей хотелось не только у себя в голове.       Время шло, а девушка все смотрела да смотрела на своего воина, позабыв о недавних планах куда-то там уходить. Опомнилась лишь тогда, когда едва ли сама не провалилась в сон. Камин уже давно затух, а кончик носа непривычно похолодел. В бараке стало еще холоднее и, если Цвию еще мог греть Ульвар, сам воин, скорее всего, был вынужден подмерзать в одиночестве.       Осторожно отпустив сильное плечо, дочь Бори потянулась за скомканной в стороне шкурой, а затем, заботливо забросила ее на спящее тело наследника. Воин вдруг зашевелился, начал бормотать что-то невнятное, и дева поспешила пригладить его голову, чтобы успокоить. Когда то сработало, воительница слабо улыбнулась, а после дотянула сбитую шкуру до самых лопаток берсерка.       — … ия… я… — из сопящих уст стали доноситься осмысленные слоги и Цвия тихо усмехнулась попыткам Ульвара заговорить. — На… шел.       Сын Орма как-то чересчур довольно улыбнулся, еще теснее прижимаясь к телу полюбившейся девы, руша все ее планы в пух и прах. «Ладно, до ужина осталось не так уж и много», — прикрывая уставшие глаза, вздохнула дочь Бори, пытаясь найти позу поудобнее. А как нашла, затихла и совсем скоро засопела и сама.