A Villainous Quirk

      Шота с опаской смотрел на фиолетоволосого мальчика, который с криком швырял камни с края обрыва, сжимая кулаки и оскалив зубы       Волосы Шоты поднялись вверх, глаза вспыхнули, и он схватился за оружие, готовый поймать парня, если тот упадёт. Или спрыгнет.       — Шинсо… Хитоши… Отойди от края.       — Нет! Уходи! — закричал мальчик, который был скорее ребёнком, чем юношей. — Оставьте меня в покое!       Шота почувствовал, как внушение скользнуло по его сознанию, и глаза снова вспыхнули. Стирание всё ещё было ослабленным, несмотря на все тренировки после войны. Он не сдвинулся с места. Все остальные герои говорили, пытались утешить, вразумить — но каждый из них уходил, стоило Шинсо Хитоши завладеть их разумом, заставляя уйти. Оставить его одного. С болью и страхом.       — Хитоши, успокойся.       Мальчик издал сдавленный звук. Как по команде, позади него сверкнула молния.       — Ты ни в чём не виноват.       — О нет? Ты так не думаешь? Ну и хрен с ним, с учёным, значит, это правда, — он отвернулся, прикрывая глаза рукой. — Может, тогда расскажешь это всему этому грёбаному миру? Может, расскажешь младшей сестре Денки, что это не моя вина. Потому что я точно не смогу.       — Каминари, скорее всего, поправится с очень небольшими повреждениями.       Шинсо насмешливо хмыкнул:       — Очень небольшими повреждениями. Ну, блядь, фантастика. А что насчёт остальных? Детей? Что насчёт Мика?       Шота вздрогнул. Хизаши всё ещё в критическом состоянии. И он должен быть там. А не здесь. На обрыве под дождём, удерживая проблемного ребёнка от глупых поступков.       — Не ты вызвал взрыв, Хитоши. Не ты обрушил здание.       — Нет. Но я послал их внутрь. Я сказал им— я заставил их войти и о-остаться там. Оставаться незамеченными. Я заставил Денки драться, чтобы помешать кому-нибудь войти. Это я виноват в том, что динамик Мика сгорел. Это я виноват, что его оборудование вышло из строя. Это... Они не могли бежать. Не смогли эвакуироваться. Не смогли принять помощь союзника из-за меня. — Я знаю, — Шота не стал спорить, потому что это была правда. Именно поэтому Хизаши пошёл туда, зная, что это опасно. Зная, что есть реальный шанс не выбраться обратно. Он использовал лишь немного Голоса, достаточно, чтобы разорвать хватку Шинсо. Чтобы вытащить их до того, как Триггер разнесёт это место к чертям. Если бы Каминари не набросился на друга бездумно, всё могло бы обойтись. — Ты винишь Мика?       — Что? — Хитоши перестал расхаживать, с шокированной яростью оглядываясь на Шоту. — Конечно, нет. Он пытался спасти тех людей от моего провала. Он не знал, что там была ещё одна бомба.       — Голос привёл бомбу в действие, Хитоши. Не ты. И если... когда, чёрт возьми... Хизаши очнётся, он будет опустошён. Когда он поймёт... Это было как— Нет. Сосредоточься. Здесь и сейчас.       — Он не знал, — мальчик всхлипывал, но уже не так злобно. Он всё ещё был слишком близко к краю.       — А ты? — Шота держал голос твёрдым. Требовательным. Как будто задавал вопрос на уроке и ждал ответа.       — Нет, — это прозвучало угрюмо. Неохотно. Шота невольно моргнул, глядя, как Шинсо опускает глаза в землю.       — Тогда логично—... — начал он.       — Думаешь, это имеет значение? Думаешь, кому-то есть до этого дело? — Шинсо снова завёлся. — Двое детей мертвы. Денки, возможно не... может, никогда... и это моя вина. Все это знают. Каждая приёмная семья, каждый хулиган на школьном дворе, блядь, половина героев. Они все знают, что это был лишь вопрос времени.       Сердце Шоты упало ещё ниже. Он думал… но, конечно, нет. Одного года с ним было недостаточно, чтобы заглушить всю жизнь издевательств. Он должен был знать:       — Хитоши, нет.       — Ты не понимаешь! — закричал Шинсо. — Как ты можешь? Ты—ты грёбаный Сотриголова. Ты чертов герой! Ты—...ты спасаешь людей. Ты преподаёшь в Юэй. Ты… ты не понимаешь. Я—я родился, чтобы быть злодеем. Я… я убил своего грёбаного отца. Неважно, что я не хотел этого делать. И теперь не будет иметь значения, что я этого не хотел.       — Поверь мне, Шинсо. Я понимаю лучше, чем ты можешь себе представить.       — О, да?       Шота почувствовал, как завибрировал телефон. Новости из больницы. Но он не смел отвести взгляд от своего промокшего и рыдающего протеже — воспоминания нахлынули на него.       Его мать не ненавидела его до того, как проявилась его причуда. Она не любила его, но и не ненавидела. Она иногда читала ему или позволяла сесть рядом с ней, чтобы посмотреть детскую передачу. Она не смотрела на него больше, чем нужно, и никогда не прикасалась к нему. Но она содержала его в чистоте, кормила и старалась быть доброй.       Она была красивой. Самой красивой из всех, кого он когда-либо видел. Её волосы были длинными, волнистыми и бледно-зелёными, как кончики новых весенних листьев. А иногда, когда ей не было так грустно, как обычно, она выращивала красивые цветы по всей их крошечной однокомнатной квартире и позволяла ему срывать их и делать цветочные венки.       Именно тогда она взяла к себе и Минксу. Минкс была крошечным оранжевым котёнком с оторванным ухом и слепым глазом. Он считал её тоже красивой. И мама всё время позволяла ему брать её на руки. Позволяла кормить её кусочками рыбы и покачивать цветочные гирлянды, чтобы она могла на них набрасываться.       Другие дети в его детском саду получали объятия. Другие дети получали яркие игрушки, и «дай пять», и «я горжусь тобой». Он не получал. Но у него была Минкс. И красивые цветы. И достаточно еды. И он был в порядке.       Не счастлив. Но в порядке.       А по телевизору он видел, что у многих людей всё не в порядке. Поэтому он старался не завидовать.       Но было приятно, когда учительница обняла его. Тепло. Мягко. Он старался не думать об этом. Но ему понравилось.       Дедушка тоже не испытывал к нему ненависти. Но он сердился, если подолгу смотрел на него.       — Он похож на этого ублюдка, правда? — спросил он однажды.       Мама плакала. Она сказала: «Он просто ребёнок. Он ни в чём не виноват». Но в тот вечер она подстригла его очень коротко.       На его пятый день рождения она смеялась. Её смех был похож на звон колокольчиков, птиц и прочих чудесных вещей. Она обнимала его и кружила. А ещё сводила его в парк за мороженым.       Беспричудный.       Он был беспричудным.       Дети в школе смеялись над ним. Дразнили его. Даже учительница теперь относилась к нему по-другому. Но ему было всё равно, потому что в течение одного года, пяти месяцев и двадцати семи дней мама любила его.       А потом во время обеда у младшей девочки проявилась причуда. Из её глаз вырвались яркие лучи тепла и света. Люди бежали и кричали, когда лучи, похожие на лазеры, прорезали стол и три стула. Её звали Кей. Она всегда ему нравилась. Она была добра к нему. И она была в ужасе.       Она попыталась прикрыть глаза, но обожгла руки.       И впервые он почувствовал что-то странное, что-то новое. Ему нужно было остановить эту причуду. Он должен был заставить Кей остановиться, пока она не навредила себе, сенсею или другим ученикам. Он посмотрел на неё, и его глаза загорелись. «Остановись, — подумал он. — Ты должна остановиться».       И его волосы поднялись вверх, словно вокруг него закружился ветер. А глаза горели так, словно он открыл их, когда на ресницах ещё оставался шампунь. И лазеры Кей исчезли.       Они появились снова, когда он моргнул. Поэтому он изо всех сил старался держать глаза открытыми, пока говорил.       — Закрой глаза, Кей.       Она так и сделала. Тут вошла учительница. Она позвала маму Кей, которая пришла со специальными очками и забрала Кей домой, чтобы та успокоилась.       Она позвала и его маму. Но она не пришла.       В конце концов стало так поздно, что сэнсэй позвонила дедушке.       Дедушка долго смотрел на него. Потом сказал:       — Я предупреждал её. Монстры порождают монстров. Мне очень жаль, Шота. Я знаю, что ты старался быть хорошим, но в тебе нет Мичико. Ты сын своего отца-злодея. Твоя причуда это доказывает.       Тогда он жил с дедом. Мать даже не смотрела на него. Отказывалась с ним разговаривать.       Прошли годы, прежде чем он понял, что дед имел в виду в тот день. Годы ношения повязки на глазах дома, если он не ел или не учился. Годы издевательств и побоев, пока он не научился драться и давать им отпор.       — Ты никогда не должен использовать свою причуду, Шота. Это зло, — говорил дедушка. — Она обкрадывает людей. Делает их беззащитными. Заставляет их бояться. Так поступают только злодеи.       И он ему верил. Ведь что ещё мог сделать почти семилетний мальчик, которого бросила мать?       Но он помнил, как Кей, всхлипывая, благодарила его. Он помог ей.       В своей комнате, где никто не увидит, где никто не пострадает, он тренировался думать «нет» и «стоп», пока его глаза горели, а волосы развевались вокруг головы. Глаза болели, жгли, когда он держал их открытыми всё дольше и дольше, но было несложно тратить деньги, выделенные на обед, на дешёвые пакетики с желе, а остатки — на глазные капли.       Его причуда не была злой. Дедушка ошибался. Он помог Кей. И собирался помочь другим людям.       Ему было восемь лет, когда он в следующий раз использовал свою причуду там, где его могли увидеть. Хулиган с причудой огромного кулака избивал мальчика, единственной способностью которого было изменение цвета глаз и волос. Трудно было держать глаза открытыми всё это время, но было приятно слышать, как этот маленький задира плачет и хнычет, когда кулак Шоты врезается ему в челюсть. К тому моменту, когда Шоте пришлось закрыть глаза, мальчик-кулак уже рыдал, призывая маму, и был слишком расстроен, чтобы снова активировать причуду и нанести ответный удар.       Макото — мальчик, меняющий цвет волос — в ужасе уставился на Шоту.       — Что ты сделал? — прошептал он. — Как ты заставил его кулак исчезнуть?       — Моя причуда. Она устраняет причуды других людей, пока я на них смотрю. Но только если я этого хочу.       Больше он не видел ни Макото, ни мальчика-кулака. Его заперли в комнате на три дня. После этого перевели в другую школу.       — Я говорил тебе никогда не использовать эту злодейскую причуду, Шота. Я говорил тебе, что это зло.       — Но тот мальчик причинял боль Макото. Всё, что я сделал, — это заставил его остановиться. Я помог кому-то, дедушка. Как это может быть злом?       Он не ответил. Не ответил он и два года спустя, когда Шота снова использовал свою причуду, чтобы помочь. Чтобы остановить вора, который мог стрелять костяными осколками из своей груди, от причинения вреда трём маленьким детям, женщине в красной куртке и мистеру Ямамото, продавцу в его любимом комбини. Работник поблагодарил его и даже дал ему бесплатно глазные капли в знак благодарности. Женщина в красной куртке назвала его чудовищем, когда он спросил, всё ли с ней в порядке.       Это было в новостях.       Шота этого не видел. Его посадили за незаконное использование причуды, пригрозив обвинить в линчевании и злодейском применении причуды. В его камере не было телевизора.       Так что Шота этого не видел. Зато это увидела Мичико Айзава.       И пока её десятилетний сын сидел в одной камере с закоренелыми преступниками, она написала записку о том, что ей очень жаль. О том, что она не хотела приводить в мир ещё одного злодея, ещё одного монстра. Она написала и более длинное письмо. Только для своего ребёнка, которого она не могла не ненавидеть. В нём она рассказала ему, как он появился на свет. И почему она не может с этим жить.       Причуда с распусканием цветов не очень-то поможет вам, если вы спрыгнете с крыши очень высокого здания.       Дедушка отдал письмо после похорон матери. Ему не разрешили присутствовать на них.       — Твоё присутствие только причинит ещё больше боли. Я знаю, ты не хотел этого, но в конце концов это ты убил её.       И вот Шота сидел один в крошечной, потрёпанной комнате, держа в руках светло-зелёный листок, на котором была написана страшная история.       «Мой мальчик, это началось. Он был преступником по прозвищу Горгона. Он обладал причудой, которая заставляла тебя замереть, пока он держал тебя в поле зрения. Он был насильником и убийцей. И он всё ещё где-то здесь. Даже Всемогущий не мог пошевелиться, пока смотрел на него. У меня нет фотографии. Мне невыносимо думать об этом, но у тебя — его лицо. Я пыталась не придавать этому значения. Но это имеет значение. Огромное, Шота. То, насколько ты похож на него.       Его фоторобот можно найти в интернете, если захочешь посмотреть. Но тебе это не нужно. Ты и так знаешь. Я знаю, что ты знаешь».       Шота не был глупцом. Он увидел то, что должен был увидеть. Он носил лицо злодея.       Но история на этом не закончилась.       «Мне было шестнадцать, Шота. Я была ещё ребёнком. Я знаю, что сейчас это, вероятно, звучит для тебя по-другому, но я обещаю тебе: это не так. Это слишком юный возраст, чтобы у тебя украли твою волю. Слишком рано, чтобы монстр забрал то, что всегда должно было принадлежать тебе и только тебе. Я не должна была позволять тебе родиться. Прости меня. Я думала… Я думала, что ты невиновен. Но ты такой же, как он.       Я родила чудовище. И я не смогу жить с этим позором».       Он не помнил, как начал плакать. Он не помнил, как нежный листок сжался в его кулаке, как его края резали пальцы, когда он рвал бумагу в клочья.       Злодей. Его отец был злодеем. Его мать стала жертвой чудовища. Это было написано у него на лице. Дед видел это, когда он был маленьким. Ещё до того, как проявилась его «злодейская» причуда. В памяти всплыла фраза: «Он похож на него».       Уже стемнело, когда дедушка пришёл с метлой и совком. Он стоял в стороне, пока Шота убирал последнее послание от матери. Её приговор. Её проклятие.       — Видишь ли, Шота. Твоя причуда — это мерзость, подаренная тебе монстром, изнасиловавшим твою мать. Это ты убил её, Шота. Ты и эта чудовищная, злодейская причуда.       — Я спас продавца. Я спас его. Настоящий злодей убил бы его.       — Это лишь вопрос времени, мальчик. Ты не можешь изменить свою сущность. Поэтому я буду стараться поступать с тобой правильно до тех пор, пока это в моих силах. Но ты никогда больше не должен использовать эту дрянь. Ты меня понял? Я не позволю. Никогда больше.       Он поклялся тогда, в ту самую ночь, что дедушка ошибался. Он был неправ. Шота пообещал себе, сидя на сплюснутой подушке на потёртом ковре, пока его единственный живой родственник, который, очевидно, не был известным злодеем, горевал о потере своего единственного ребёнка. Он пообещал, что будет использовать свою причуду, чтобы спасать людей. Он поступит в Юэй, станет героем. Он спасёт всех.       И тогда, возможно, дух матери успокоится.       Он не знал, так ли это. К пятнадцати годам это уже не имело значения. Да и не важно. Но он стал героем. И хорошим. Тем, кто спасал людей. Тем, кто помогал другим людям спасать людей.       Но в конце концов он не смог спасти стольких.       Оборо.       Ночноглаз.       Немури.       Мирио Тогата.       Тенко Шимура.       Тойя Тодороки.       И ещё сотня других, чьих имён он не знал.       И, может быть, — прошептал его разум, когда телефон снова завибрировал, — может быть, и Хизаши тоже.       Но он собирался спасти Шинсо.       — Злодейских причуд не бывает.       — А как же Шигараки? — огрызнулся Шинсо. — Восстановитель?       — Разрушительная — да. Но не злодейская. Не причуда сделала их злодеями. Их подвело общество. Это были… это были люди. — Он глубоко вздохнул. — Те же люди, что подвели тебя. — Он поймал взгляд Шинсо, удерживая его. — Те же люди, которые подвели меня.       — Ты? — Шинсо замер.       — Да. Я сын злодея. С причудой злодея. Но я решил стать героем, Хитоши. Я сделал выбор. Так же, как и ты. И это важно. Важно, что ты решил помогать, а они решили вредить. Это чертовски важно.       — Я убил—       — Ты облажался. Ты принял неверное решение. Ты... ты не учёл все возможные варианты. Но ты. Не. Убил. Их.       — Но все говорили—       — Они ошибались, Хитоши. Каждый из них.       — Откуда ты знаешь? — фыркнул он, и в голосе его зазвучали нотки того самого ребёнка, которым он был. Ребёнком, которым ему, скорее всего, никогда не позволяли быть. — Откуда ты знаешь, что в глубине души я не злодей?       — Легко, — Шота улыбнулся, а затем намеренно опустил глаза, закрыв их в знак доверия и надежды. — Ты не хочешь им быть.       Он скорее почувствовал, чем увидел удивление Шинсо. Он также почувствовал, как его причуда коснулась его разума — коснулась, но не захватила. Он не открыл глаза.       Шинсо метнул что-то в сторону. Шота услышал, как предмет приземлился, как заскрежетал по камню. Он позволил себе открыть глаза. Он позволил себе грустно улыбнуться.       — Ты не злодей. Ты никогда не был злодеем. И никогда не станешь злодеем. Если только сам не захочешь им стать.       — Это не так просто, — но он явно хотел, чтобы его убедили. Он даже сделал несколько шагов в сторону Шоты, подальше от края.       — Это очень просто, — он сделал шаг вперёд. — И так же сложно.       — А если Денки—       — Он не сделает этого.       — Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.       — Денки Каминари не будет ненавидеть своего лучшего друга за то, что тот совершил ошибку. Он тоже герой, Хитоши.       — Но что, если он так поступит?       — Тогда он не тот человек, за которого я его принимал, — Шота заставил свой голос звучать твёрдо.       Шинсо придвинулся ближе:       — Мик возненавидит меня?       Шота вздрогнул.       — Когда он проснётся.— мысль об «если» он отогнал прочь. — Когда он проснётся, — твёрдо повторил он, — он будет слишком занят ненавистью к себе, чтобы винить тебя.       — Но—       Шота сделал последний шаг и притянул его в объятия.       — Вины хватит на всех, малыш. Не думай, что сможешь присвоить себе всё.       И с этими словами он обнял рыдающего подростка. Он не пытался оттащить его от края обрыва. Пока нет. Он просто держал его, нежно покачивая, отгоняя собственные воспоминания.       Может быть, когда-нибудь он расскажет Хитоши эту историю. Историю о целеустремлённом мальчике, который тоже не прошёл вступительный экзамен. О мальчике, которого так долго били чужие убеждения, что он не знал, как поверить в себя. И он расскажет ему о шайке на крыше, которая была для него всем. И о том, как лучший бой в его жизни стал худшим.       И он рассказал бы ему о том, как ему позволили исцелиться. Найти любовь. Полюбить свою причуду. Полюбить то, что у него есть орудие, которое можно использовать во благо, что бы ни говорили другие.       Может быть. Но не сегодня.       Сегодня он обнимет своего ребёнка. Сегодня он будет улыбаться, читая сообщения из больницы Мустафу. Показывая экран всхлипывающему Хитоши.       Денки потерял руку — её раздавило обломками. Он уже планировал создать крутую роботизированную руку, которая будет стрелять его причудой по мишеням. Он был жив. С ним всё было в порядке.       Хизаши находился в искусственной коме. Повреждения можно будет исправить, если дать ему время. Это было не так страшно, как то, что пережил Шота после USJ. А сам он был жив и стоял здесь, под дождём.       Двое детей погибли, но пятнадцать выжили. Они смогли спрятаться от ужасов поля боя. Может быть, Хитоши спас их. А может, спасти всех было просто невозможно.       Иногда спасти не удаётся. И порой эти потери преследуют тебя вечно. Но их друзья, их семьи будут жить, чтобы сражаться ещё один день.       — Каминари зовёт тебя, — пробормотал он в волосы Шинсо.       — Я не могу встретиться с ним лицом к лицу. Я не... я не готов.       — Мы никогда не бываем готовы. Не существует подходящего момента, чтобы увидеть, как кто-то, кого ты ценишь, страдает. Но готовы мы к этому или нет — мы это делаем.       — И это все? Это значит быть героем?       — Иногда.       — Стоит ли оно того?       — Это можешь решить только ты.       — А для тебя оно того стоило?       Он сделал паузу. Ему не нужно было этого делать, но он сделал. Если бы можно было всё повторить... стоило бы? Столкнулся бы он с болью снова, чтобы обрести любовь, чувство выполненного долга? Встал бы он опять в десять лет и заявил о несбыточной мечте — мечте, которой он живёт двадцать лет спустя? Потерял бы он глаз? Ногу? Лучшего друга — дважды? Ради Хизаши? И Эри? И его безумного класса?       — Конечно.