Его девочка

На скамье, застланной старыми медвежьими шкурами, сидит измождённая Цвия. Долгое время девушка дрожащими руками пытается снять с себя верх одежды, чтобы нанести на кожу целебную мазь, заботливо подготовленную Адаминой. Но всё впустую. Каждое неловкое движение рукой — мука. Кожа не просто горит, пылает от глубоких ран на спине. Цвия морщится, шипит, но упорно продолжает тянуть за рукава рубахи, которая впитала в себя пот, а также кровь свою и чужую. — Хель меня дери… Очередной приступ боли. Комната форинга на секунду расплывается перед глазами. Пространство тут же заполняется более грязными ругательствами, которые девушка помнила ещё с тех времён, когда её ловили на воровстве и лупили что есть мочи. «Я отбивалась от драугров, положила топором немало хтони на своём пути, наконец, совладала с гигантским драконом, а с простой рубахой не справиться!» Цвия рычит от злости и силой дёргает за шнурок на груди, тот тут же рвётся и остаётся у неё в руке. Она раздражённо бросает его на пол, и утыкается лицом в мозолистые ладони. — Девочка… — позади раздаётся мужской голос. Тяжёлая горячая рука опускается на плечо Цвии и ласково сжимает его. — Я дал тебе время, и вижу — сама не справляешься. Настал мой черёд. — Не надо, форинг, — её слова звучат жалко. Не хватает твёрдости, чтобы отказаться от помощи Оддманда, но усталость берёт вверх над девушкой. — Эх… Он хмыкает в ответ, а затем достает из-за пазухи нож, которым тут же разрезает ткань, и освобождает Цвию из плена пришедшей в негодность одежды. Отбрасывает ту в сторону — нет смысла её латать, лишь для мытья полов теперь сгодится. Тяжёлый взгляд форинга опускается на спину девушки. На душе становится тяжко от увиденного. Большие ладони сжимаются от гнева. После рубахи следует снять лоскуты ткани, стягивающие девичью грудь. Оддманд на секунду останавливается в нерешительности: браться за это или же дать ей возможность сделать самой? С сомнением смотрит на покалеченную спину девушки, а после тяжко вздыхает, коря себя за то, что выпустил Цвию из виду, дал ей ринуться с оружием наперевес во вражескую гущу. Мужчина всё же осмеливается. «Бояться нечего. Если ударит или закричит, то будет поделом мне. Если же нет… » Не даёт себе додумать мысль, уверенно хватается за кусок ткани, опоясывающую грудь и тянет в сторону. — Форинг… — запоздало шепчет Цвия. Мурашки бегут от волнения по коже, покрытой веснушками. — Дальше я сама. Останавливает его. Не готова Цвия к тому, что он увидит её нагой. Но боится она не того, что Оддманд покусится на девичью честь, а того, что ему будет неприятно смотреть на тело, покрытое грубыми шрамами. «Наверняка он привык к округлым женственным формам, нежной мягкой коже без следов от ран, — с тоской думает она. И тут же зло одёргивает себя: — Дерьмо тролля! Какое мне дело до того, что за фрекен были у форинга!» — Вы и так сделали больше, чем нужно, — выдавливает она из себя, и перехватывает руку мужчины, всё ещё удерживающую ткань. — Могу закрыть глаза коли боишься, что увижу то, что не следует. Он неторопливо и бережно снимает с неё повязку, боясь сделать больно. Благо ткань не успела прилипнуть к спине, иначе пришлось бы девушке терпеть очередную пытку. А для Оддманда это хуже, чем оказаться Хельхейме — ведь не выдержит он, бросит, как есть, лишь бы не мучить дорогого его сердцу человека. Его девочку.