цветные осколки

       Февральский морозец остался на щеках горящими отпечатками, руки окоченели, их не спасли даже кожаные перчатки с подкладом. Ощущение жжения в пальцах всегда возвращало ее в школьные годы. Удивительно, что воспоминания о физкультуре на лыжах так хорошо сохранились. Столько лет прошло...        Открытие замка требовало особой сноровки, но она, прожив в этой квартире более пятидесяти лет, точно знала, насколько сильно нужно надавить на механизм, чтобы ключ провернулся. Дверь, обитая кожей оттенка жженой умбры, со скрипом отворилась, и она зашла внутрь, тяжелая сумка с продуктами опустилась на пол. Ключи отправились в корзину на полке. На ней также обитал домашний телефон со свинячьим хвостиком провода. Она не помнила, когда пользовалась им в последний раз.       Взгляд метнулся к овалу зеркала в резной раме, оно досталось ей еще от родителей. Квартира вообще мало поменялась со времен ее юности. В то время, на которое пришлось ее взросление, все делалось мастерами на века, будь то техника, мебель или одежда, не то что сейчас. Записка, выведенная аккуратным почерком и приклеенная к деревянной раме, просила: «Полей цветы». Несмотря на возраст, она все еще чувствовала себя неспособной заботиться о ком-то, потому и не заводила никакой живности или детей. Все это было не для нее.       Она с трудом стянула с ног теплые ботинки, конечно, это были не валенки, избавиться от которых было легко, стоило только освободить их от резинок штанин. Ей совсем не хотелось менять советских шерстяных монстров на прилизанные грязеступы, но Сашкины дети настояли. Они ругались на нее всю прошлую зиму, говоря: «Тетя Вера, ну что это такое? Как можно ходить зимой в дырявых валенках?». В отличие от нее самой, заботиться о ком-то было их естественной необходимостью. Эта черта досталась Олечке и Дане от Сашки со Светой.       Еще раз взглянув на записку, чтобы та наверняка отложилась в памяти, она отправилась в ванну – помыть и немного отогреть руки. Из зеркала на нее вновь посмотрела взрослая, даже пожилая, женщина, это казалось таким странным, ведь была пятница.       Выйдя из ванной, она вновь направилась в прихожую, чтобы подобрать сумку с продуктами. Кухня встретила ее привычным гудением холодильника. Из него странно пахло уже очень давно, и мама часто жаловалась на это, когда еще жила здесь, но Вера как тогда, так и сейчас особо не различала ароматов. На вид с холодильником все было в порядке, охлаждать – охлаждал и слава богу.       Вера чиркнула газовой зажигалкой над включенной конфоркой. Поставив поверх чайник, она открыла ящик с сервизом. «Сирень» встретила ее перламутровым переливом и струящейся по ней деколью. Она помнила день, в который ей вручили этот сервиз, так отчетливо, будто это было вчера.       Был ее сороковой день рождения, значимая цифра. Считается, что к такому возрасту уже не принято удивлять и удивляться, но Вера всегда была женщиной крайне неординарной.       Она собрала свою, как ласково обозвала их тогда Олечка, переживающая бессмысленный и беспощадный подростковый бунт, «компанию старперов» и повезла лазать по Чертовому городищу. Удовольствия в том, чтобы скакать горными козлами по жаре, было мало, и по возвращении жизнь теплилась только в Верке да Сашке. Этим флористам-неразлучникам все было нипочем. «Пополнили коллекции и радуются», – лишь хмыкнула тогда Светка.       И вот тот самый момент: стол уже накрыт, «Монастырская изба» в бокалах ждет пока ее употребят, все гости улыбаются имениннице. Сашка, на правах лучшего друга и «боевого» товарища, произносит тост. Слов Вера практически не помнила: из головы со временем выветрились все комплименты, адресованные ей, все пожелания и обещания, единственным, что спустя двадцать с копейками лет она все еще помнила, было то, чем Сашкины разглагольствования завершились.       – И всеми здесь искренне любимой Верочке я хочу подарить одну вещь, скажу честно, практически подрался за нее с одним мужичком в лавке, – произнес он торжественно, протягивая Вере обычную белую коробку. – Это тебе, Вера Пална!        Она аккуратно поставила коробку на стол и подняла крышку. На нее уставились кружки, тарелки, чайник, и все они были украшены росписью сирени, изображения цветов переливались оттенками от нежно-лилового до пурпурного сердца, и так радостно стало на душе.       – Не может быть, – пораженно прошептала Вера. – Неужели? – она повернулась к Сашке, ища подтверждения своих догадок.       – Дулево, оно самое, – читая ее мысли, подтвердил поздравитель.       – Не представляю, в какой лавке ты нашел дулевский фарфор, Сашка, но ты герой, просто герой!       Сашка и правда был героем, всегда им был, и не говорить с ним столько времени казалось просто жестоким.       Чайник вскипел.       Вера залила в заварочник кипяток и, положив на тарелку парочку курабье, вернулась в гостиную. По дороге она взглянула на календарь. Он гордо показывал начало февраля и оповещал Веру о всех планах на этот месяц. Их было не так уж много: несколько красных кружочков-встреч, подписанных Инночка и Светик; поход к врачу, в последнее время часто болела поджелудка; визит всей оравы Даника и Олечки на выходные. И все. Она все еще пыталась привыкнуть к столь свободному расписанию, потому что, даже выйдя на пенсию, не могла усидеть на месте. Безделье получалось у нее крайне паршиво. В настоящем возрасте зима ей не нравилась: бег на лыжах она ненавидела еще со школы, а для катания на коньках была уже старовата. С каждым годом столкновение на катке с каким-нибудь юным Шумахером угрожало ее здоровью все больше, и пару лет назад она спрятала коньки в самый дальний угол чулана, надеясь, что однажды произойдет чудо и ей вновь будет тридцать. Она была абсолютно счастлива в свои тридцать.       Одинокая кружка оказалась на скатерти, отливающей золотом. Эту скатерть притащила Светик, потому что считала, что они с Сашкой ведут совершенно неприличный образ жизни, кроша печенье над столом. С этим сложно было не согласиться, но Вера настолько привыкла к отсутствию некоторых атрибутов хорошей жизни, что никогда бы не догадалась купить их самостоятельно.       Ее семья перебралась на Урал, когда ей было лет десять. В то время только-только открылся инженерный институт, и многих служащих перенаправляли туда на работу из других городов, в их числе был и Веркин отец. Холодный климат мало сочетался со всей натурой Веры, она, любившая яркие краски и цветы, оказалась в крае, где по полгода можно было наблюдать только грязь и белые поля. Пустоту. Обустройство квартиры тоже шло медленно, потому что раздобыть что-то качественное можно было лишь через друзей-знакомых или скатавшись в командировку. Так и жили.       Вера не любила свои первые годы на Урале, хотя со временем привыкла и к погоде, и к природе, и к людям. К ним особенно – было что-то уникальное в уральских людях, чего она, возможно, в силу недостатка опыта или излишней юношеской впечатлительности, не встречала нигде больше. Эта уникальность была и в Сашке.       Они впервые встретились совершенно случайно на лестничной площадке. В дом редко въезжал кто-то новый, потому что квартиры в нем выделялись госслужащим, а они все приехали одним потоком уже довольно давно. Однако исключения были, периодически кого-то перенаправляли по службе в соседние города, а пустующие квартиры занимали новые владельцы. В то время Вера трудилась на своей первой работе, уже несколько лет как закончив университет, и изнывала от тоски по теплу и цветам. Зелень, которую мама выращивала на подоконнике, мало ее интересовала, хотелось чего-то яркого, чего-то красочного и пополнить коллекцию.       Поднимаясь по лестнице до пятого этажа уже родной хрущевки, она наткнулась глазами на чью-то спину в ватном пальто, человек был невысоким, может с нее ростом, голову его украшала ушанка. Услышав шаги, незнакомец, а теперь Вера была уверена в том, что видит этого молодого человека впервые, повернулся, открыв вид на подоконник. На нем бесхозно стояли четыре горшочка с фиалками. Глаза Веры округлились, она нечасто встречала фиалки, потому что они требовали особого ухода и до союза добрались всего ничего времени назад, а теперь вот – одиноко томились у мусоропровода.       – Я только заехал, – окликнул ее молодой человек, про которого она и думать забыла, – Александр.       Вера глупо уставилась на него. Большие добрые глаза, пальто на размер больше, пушистая ушанка, одно ухо которой было оттопырено, а второе спокойно проходило вдоль скулы, валенки. На вид он был ее ровесником, лет тридцать, не больше, но его растрепанная одежда создавала впечатление, будто он только-только вернулся с уроков, портфеля не хватало.       – Вера, – поздоровалась она в ответ. – Ваши фиалки? – она была не настроена на светские беседы, не тогда, когда от ответа нового знакомого зависела судьба ее коллекции.       – Не совсем, остались от предыдущего жильца, – глаза Веры, только вернувшиеся на свои орбиты, снова округлились. – Вот-вот, и я о том же! Как можно бросить такие замечательные цветы в подъезде… Они же как дети. Я бы не оставил свои горшки вот так, даже если бы был при смерти!       Вера была поражена этой тирадой в самое сердце, никогда в жизни она еще не встречала человека, который был бы так же предан флоре, как и она сама. Она поняла, что с этим Александром они определенно точно подружатся.       – Не поможете донести их до квартиры? – спросил Веру, все еще пребывающую в искренней радости, новый знакомый.       – Конечно-конечно, приятно познакомиться, Александр. Вы приехали один или с семьей?       – Один, но я сам с Урала, просто жил недолго в Петербурге, вернулся вот на родину по службе.       – Вы занимаетесь сельскохозяйственным сектором при институте? – Вера про себя хмыкнула. Они с Инкой только вчера обсуждали сельхозку и то, что ей не хватало кадров, а тут вон – приехал.       – Нет, что Вы, цветы – это так, увлечение, а по профессии я – инженер-конструктор. А Вы сами?       – На Мотовилихинском тружусь, – сказала Вера, сразу же добавляя, – Проверки провожу.       Оказалось, что Александр живет на три этажа выше нее самой. Поднимались они всего ничего, но Вера себе плешь проела мыслью о пополнении коллекции. Ей бы взять фиалок, хотя бы один несчастный цветочек, но так нельзя – молодой человек, с его-то отношением к цветам, может не понять. Мысли о раскулачивании уходить не хотели, как бы Вера их не гнала. Ее не могли отвлечь ни возвышенные рассуждения нового знакомого о цветах, ни цитирование Шекспира.       – Ну вот мы и пришли! – Александр поставил горшки у двери и, в поиске ключа, похлопал себя по карманам пальто. – Вы так внимательно меня слушали, мне даже неловко, наверняка уболтал Вас.       – Нет, что Вы, я тоже очень люблю цветы!       – Что ж Вы сразу не сказали? – воскликнул Александр, видимо пораженный такой халатностью с Вериной стороны. – Мы же можем тогда поделить добычу!       В ту минуту Вера поняла, что этот человек будет ее лучшим другом, самым верным товарищем из всех. Она с огромным удовольствием поставила свои горшки рядом с Александровскими и принялась рассматривать их содержимое: аспидно-синие, аметистовые, византия… Хотелось взять все, но злоупотреблять добротой будущего товарища совесть не позволяла.       – Я возьму вот эти, – сказала Вера, протягивая руки к стебелькам аметистовых фиалок, срывая парочку распустившихся бутонов. Лицо Александра в тот момент она запомнила навсегда. – Понимаете, я плоха в уходе за цветами, поэтому ваши горшки мне ни к чему, – попыталась оправдаться она.       – Зачем тогда цветы мне пообрывали? – удивленно уточнил он, открывая дверь и занося туда горшки.       – Так гербарий у меня, люблю цветы, собираю их и сушу, – ответила Вера, не замечая, как начинает улыбаться, цветы не могли ее не радовать. – Вы ведь не в обиде за свое дите? – аккуратно поинтересовалась она.       – Что уж тут поделать… Зато мне цветов больше достанется, – как-то совсем по-мальчишески рассудил Александр и улыбнулся в ответ, тут же забывая любые расстройства. – Тогда на том и расстанемся. До встречи, Верка-проверка! – еще более весело произнес он, закрывая дверь.       – Конечно, Сашка-промокашка, – лишь крикнула Вера, уже двигаясь к лестнице. Она еще долго не могла выкинуть из головы то, насколько гармонично в личности Александра сочеталось несочетаемое.       Так и началась их великая дружба.       В последующие долгие годы она множество раз думала об этой их встрече. Сашка, не считая Инки, был ей ближе всех, и то, что их пятничный вечер сплетен и интересных фактов из мира ботаники Вера проводила в одиночестве, было просто ужасно. Жаль, что позвонить и поговорить с ним об этом она не могла.       Вера пробежалась взглядом по комнате. Гостиная тонула в цветах, их было так много, и они были такими разными: с крупными и совсем маленькими бутонами, с длинными и короткими стебельками, всех оттенков, какие только могли быть.       – Ну что ж, малышня, давайте вас польем, – Вера поставила чайную кружку на стол, беря в руки лежащую на нем записную книжку: она была небольшой, в немного стертом от времени кожаном переплете.       Вера открыла ее на странице с ляссе. Она уже сто раз могла выучить все о тех цветах, за которыми ухаживала, однако почему-то у нее это никак не выходило. Наверное, Вера все еще надеялась на подсказку «звонок другу». По расписанию сегодня нужно было полить лишь четверых из Сашкинских детей. С каждым из них у Веры были свои воспоминания. Первой в списке была «Бегония», записанная классическим Сашкиным почерком – таким, что ничего не разобрать.       В пятницу, через неделю после встречи с Александром, когда Вера уже начала думать, что они больше никогда не пересекутся, в дверь позвонили. Родители в тот вечер вышли на променад, а Вера планировала провести время в компании коньков. Звонок был очень некстати, потому что все, что ей оставалось – застегнуть пальто.       Открыв одну дверь и подойдя ко второй, отделяющей площадку у лифтов от их квартир, она заглянула в глазок. По ту сторону металлической двери цвета георгинов стоял Александр собственной персоной. Она провернула замок дважды прежде, чем он щелкнул, открываясь.       – Здравия желаю, Верка-проверка, сложно же тебя найти в этом доме! Хоть бы номер квартиры оставила, – притворно возмутился Александр. Он пытался сдерживать улыбку, но у него это плохо выходило.       – Сашка-промокашка, ты невовремя, я планирую на каток, так что возвращайся к себе под крышу, голубка моя, – также легко ответила Вера, решив: раз Александр не заботится о приличиях, то и она может о них забыть.       – Нет-нет, никаких катков, ты не представляешь, что я тебе принес. – заговорщически произнес он. – Это для твоей коллекции.       Если до этих слов Вера и была настроена скептически по отношению к гостям в своем доме, теперь она была всеми руками-ногами за.       – Ну пойдем, Сашка, – они вместе зашли в квартиру, пальто были отправлены на крючки на двери, шапки на верхнюю полку встроенного в стену шкафа, а сами любители ботаники расположились в гостиной. Вера притащила парочку разномастных кружек и орешки со сгущенкой, пока Александр изучал обстановку.       – Ну что, – Вера горела нетерпением, – Что ты хотел мне показать? – она и сама иногда удивлялась, как, будучи взрослым человеком, ей еще чуть-чуть и тридцать, могла настолько сильно увлекаться чем-то вроде собирания цветов. Александр, видя ее живой интерес, достал из кармана маленькую записную книжку, ее черный кожаный переплет блестел новизной, снизу торчало ляссе – впереди у владельца было множество страниц. Открыв ее, он аккуратно достал цветок шафранового цвета. Подсушенный и красивый образчик понравился Вере с первого взгляда, она тут же встала и двинулась к шкафу, быстро отыскав в нем большую тетрадь серого цвета. На твердой обложке была аккуратно выведена подпись «Цветные осколки. Демина Вера».       Вера села обратно за стол, открывая тетрадь, страницы мелькали одна за другой, поражая разнообразием цветов, которые на них обитали.       – А почему осколки? – поинтересовался Александр, разглядывая экспонаты, последним из которых оказалась парочка аметистовых фиалок.       – Все-то тебе расскажи, – Вера аккуратно забрала цветок из все еще держащих его пальцев и положила на чистый разворот, надо бы сварить клейстера. – Что это за цветок?       – Ответ за ответ, так будет честнее, товарищ Демина.       Товарищ Демина с этим согласна не была: хотя она и планировала подружиться с Александром, она все еще не испытывала к нему доверия, а тут он просил поделиться секретом ее коллекции цветов. Вот это запросы!       – Ну и не надо тогда, найду у кого узнать, что это за растение, – уверенно заявила она. Вероятно, Александр ожидал иного ответа, но собеседницу в лице новой знакомой он терять не желал, потому поспешил исправиться.       – Ладно, Верка-табакерка, так уж и быть – это бегония. Она попала к нам в начале восемнадцатого века, при Петре I. Я бы хотел процитировать что-то из классики, но про бегонию ничего не приходит на ум, – Веру поражало, насколько много Александр знал про цветы, их историю, они действительно были его страстью и детищем, – однако попрошу заметить: желтая бегония…       – Шафрановая, – не задумываясь ни на секунду, перебила собеседника Вера.       – Шафрановая? – недоуменно переспросил Александр.       – Это цвет такой, она не желтая, а шафрановая.       – Ну ты даешь, товарищ Демина, я о таком и не слышал! Надо запомнить… – приглушенно произнес Сашка, доставая из кармана карандаш и записывая в блокнот, — Шафрановая. Хорошее словечко.       Лишь через пять лет Вера узнала, что желтая бегония означает дружбу, потому что в тот вечер, после «шафранового» замечания, как его назвала Светик, они просто разговорились о жизни. Сашка рассказал о том, что из родителей у него только мама, именно она привила ему интерес к флоре. Это вышло ненамеренно: когда он не мог уснуть, мама вспоминала садик у себя на родине, рисовала ему цветы, которые росли в нем, говорила об уходе за ними и их значении. Вера в ответ поделилась тем, что приехала с родителями с юга страны и до сих пор не могла привыкнуть к осенне-зимне-весенней тусклости Урала.       Бегония, которая теперь сидела перед ней в горшке, была вовсе не шафрановой, а белой, как снег и пустота. Она полила ее и вернулась к столу, заглядывая в записную книжку вновь. Королева королей. «Орхидея» была второй.       Веру все еще удивляло, что орхидея, имеющая флер таинственности, кажущаяся сложным в обращении растением, на самом деле, была совершенно неприхотлива. Конечно, не любая орхидея могла существовать в домашних условиях, однако фаленопсис мог, и у Сашки он жил десятилетиями.       Посиделки стали для них чем-то привычным. В течение недели они работали, создавали впечатление серьезных взрослых людей, держали марку, а потом наступал вечер пятницы. В календарике, который Вера хранила в кошельке, все пятницы были помечены маленьким цветочком.       Как только часы били семь тридцать, она звонила Сашке на домашний, узнать, придет ли он сегодня, хотя ответ был очевиден. Он ни разу не пропускал пятничный чай, потому что это было их время – время умов, пытливых до знаний, и душ, близких друг другу.       Это длилось уже больше года, когда Сашка впервые снял трубку не сразу. Его голос звучал подавленно, он даже не говорил, скорее, шелестел, как подсолнух на ветру.       – Может я сегодня не приду? – спросил он, и Вера почувствовала, что произошло нечто страшное, она перебирала в голове все события последних месяцев, но не видела причин для такой перемены настроения. У Сашки было все, что нужно нормальному человеку для счастья: любимая женщина, работа, увлечение, хорошие друзья. Что же могло пойти не так?       – Не может, собирайся и приходи, – безапелляционно заявила она. Сашка только хотел было возразить, однако Вера этого сделать не позволила, – Даже если ты рыдаешь там, приходи, – и положила трубку, телефон завилял поросячьим хвостиком, пока она стояла, уставившись в одну точку. Вера сильно волновалась за друга, которого в таком состоянии не видела ни разу до этого, но еще больше она волновалась, что она его в таком состоянии и не увидит, что он ей не доверится. Вера-то ему доверяла безоговорочно.       Когда она уже собралась в поход на нерадивого уральца, в дверь позвонили. Как же Сашка любил приходить ровно тогда, когда она была на полпути к выходу.       Два щелчка, и за георгиновой дверью она увидела своего лучшего друга. Его обычно расправленные в уверенной позе плечи сейчас были опущены, делая его каким-то маленьким и хилым, глаза были грязно сизого оттенка вместо привычного василькового. Весь он был каким-то осунувшимся, уставшим, на лице будто впервые отражался его реальный возраст.       – Заходи, голубчик, будем пить чай и слушать, что там у тебя случилось, – Вера постаралась звучать уверенно, даже если она не совсем понимала, как стоит поступать в таких ситуациях.       – «Я красива, скользка и подла, как змея, и бездушно-суха, как эпоха». – произнес он все тем же шелестящим голосом, стоило им оказаться за столом в гостиной. Вера молча разливала по кружкам чай, боясь прервать чужое откровение, – О, новый сервиз.       – Сашка, – угрожающе произнесла Вера.       - Да, да, это Северянин про орхидею написал, - продолжил он свое пространное объяснение, как же Сашка любил вот эти вот хождения вокруг да около! Вера этого совершенно не понимала, почему нельзя просто сказать, как есть, и не морочить никому голову, – Ты знала, что она попала к нам вместе с испанскими мореплавателями в пятнадцатом веке? – поймав очередной Веркин взгляд, полный недовольства, он наконец сказал, – Мне Таня изменяет.       Вера застыла, опуская чайник на стол. Та самая Таня, которой Сашка планировал делать предложение буквально с недели на неделю? Девушка, которую он описывал, как любовь всей своей жизни? Эта Таня?       – Я увидел ее целующейся с другим мужчиной сегодня, – продолжил Сашка, опустив взгляд на стол, слез не было, но его глаза были красными и, как будто, пульсировали, рот еле открывался, когда он произнес следующие слова, – Я хотел ее после работы встретить, назначить свидание, – плечи приподнялись от напряжения, – Предложение, свадьба, будущее. Ты знаешь.       Вера не знала, что сказать, тут нечего было сказать, хуже стало, когда Сашка поднял на нее свои потемневшие от боли сизые глаза и спросил:       – Что мне делать, Вер?       Она не знала. Она смогла только обнять его за плечи в каком-то материнском жесте, накрывая голову рукой, как крылом. Они просидели так до возвращения Веркиных родителей.       После этого Вера еще несколько раз наблюдала Сашку в таком состоянии, но тот самый первый раз она не забудет никогда. До сих пор радостно на душе, что после всего этого другу повезло встретить Светика. Светлана абсолютно оправдывала свое прозвище – человека более теплого по отношению к ним, двум умалишенным, и представить было сложно. Сашка, увидев ее, влюбился мгновенно, потом бегал долго, какие только букеты не таскал, надеясь завоевать расположения девушки: и розы, и тюльпаны, и хризантемы, и мимозы. Извелся, а все оказалось до банального просто: Света любила васильки.       Они жили душа в душу, воспитали двух чудеснейших детей, и ни разу Светик не обижалась на Сашкины пятничные вечера ботаники. Светлана никогда не была просто женой Вериного товарища, она была ее хорошей подругой.       Орхидея оттенка амарантового маджента была полита.       В дверь все еще не звонили, к телефону идти было бессмысленно, она знала, кто снимет трубку, говорить не хотелось.       Следующей в списке значилась «Примула».       В тот день трель в дверь была сумасшедшей, Вера, конечно, и сама виновата, после тяжелой смены и не менее тяжелого разговора со своим, теперь уже, бывшим ухажером она просто уснула в кресле. Вероятно, Сашка волновался, что она ему не позвонила, хотя делала это каждую пятницу уже несколько лет подряд. Светик находила эту их традицию очаровательно сумасшедшей или сумасшедше очаровательной, Вера не помнила точной формулировки, но звонила всегда.       По дороге к двери она успела выловить свое отражение: из зеркала на нее смотрела молодая женщина, опухшая после сна и, если уж быть честными, слез. Женщина, которой сказали, что ничего хорошего ее, такую, какой она являлась, не ждет. К сожалению, она склонна была верить.       После щелчка замка перед Верой предстал Сашка во всей своей немного взволнованной, немного восторженной серьезности.       – Ты почему не позвонила? Я волнуюсь, Светик волнуется, а Светику, ты же знаешь, нельзя нервничать, – конечно, Вера знала, что Света беременна, более того, они обсуждали это с самой Светой, однако Сашка никак не мог успокоиться, постоянно напоминал всем о беременности и, казалось, волновался больше, чем будущая мать ребенка, – У меня кстати есть новости по поводу «нельзя нервничать».       Вера молча пропустила его в квартиру. Родители не так давно уехали на родину – кто-то из дальних родственников умер, оставив дом на мать Веры. Никто до сих пор не понимал, как из всех родственников была выбрана именно Верина мама, но родители были счастливы вернуться в теплые края.       – Ты чего такая молчаливая? С Петей поссорилась?       – Рассталась.       – Из-за чего? Он опять что-то сказал? Я могу ему и лицо начистить, – Вера слабо себе представляла Сашку, инженера-конструктора, поклонника ботаники в драке, но само предложение помощи было приятно.       – Да ничего особого не сказал, просто, что со мной невозможно построить отношения. Я постоянно занята, да и на роль жены не очень подхожу, слишком самоуверенная... Мне кажется, я все делаю неправильно.       – Что вообще такое правильно? Петька как был пришибленным, так и остался. Понимаешь, он – сорняк, а ты – королевская лилия, – уверенно заявил Сашка, увидев, что его аргумент Веру совершенно не убедил, он объяснил, – Ты же видела лилии на гербах? – Вера без энтузиазма качнула головой, – Красивый цветок, бесспорно, гордый и величественный, fleur-de-lis, но в какой-то момент люди почему-то решили, что будут считать эту загогулину ирисом. И теперь у нас в геральдике два цветка короля: лилия и ирис, которые обозначаются одинаково.       – Вообще не понимаю, к чему все это, Саш…       – Да подожди ты, минуту. Вот и ты, ты – лилия, и выглядишь как лилия, но некоторые люди, смотря на тебя, по какой-то своей глупости принимают тебя за ирис и требуют от тебя быть ирисом, быть «правильной», но о какой правильности идет речь, если ты – лилия? Из лилий, действительно, выходят плохие ирисы, но вот лилии – прекрасные.       – Вот это ты закрутил, – Вера рассмеялась, ощущая пелену подступающих слез на глазах. Сашка рассмеялся вслед за ней. Она даже на заметила, насколько тяжело было дышать с забитым носом.       В этот раз чайник они ставили вместе.       – Я служу царице чудной… Парам-пам-пам, парам-пам-пам… Я волшебные кружочки поливаю для нее, видишь примул на лужочке – охранительниц ее? – напевал Сашка, ставя кружку с чаем на стол перед Верой.       – Это что-то из Шекспира?       – Как хорошо ты меня знаешь! Да, «Двенадцатая ночь» по Сатину, – разулыбался он, – Я принес тебе примулу сегодня, – с этими словами он достал записную книжку, открывая ее на первой странице. На ней аккуратным рядком лежали небольшие цветки оттенка гуммигут.       – Что там со Светиком? – спросила Вера, уже перекладывая цветы из книжки в свою тетрадь.       – У нас будет сын! – радостно воскликнул Сашка, видимо вспомнивший, зачем изначально приходил, – Света предложила имя Даниил, мне нравится, будет Даня.       – Поздравляю вас! Вот Светик – партизанка, мне, главное, ни слова не сказала!       Крестной первого ребенка стала лучшая подруга Светы, Вера же стала крестной второго. Наверное, именно поэтому в подростковые годы Олечки на долю «тети Веры» выпало так много страданий…       Вера думала обо всем этом, поливая гуммигутскую примулу, в чем-то Сашка был абсолютно прав. Она всегда была горделивой лилией и, так уж сложилось, не встретила того, кто был бы готов быть с ней на равных. Иногда собственное одиночество казалось неподъемным грузом, однако она не считала себя несчастной. У Веры была семья, дети, которых она растила вместе со Светиком и Сашкой, целая плантация, а главное – она сама. Не какой-то другой человек, а она, Вера Демина.       Она знала, что в дверь не позвонят, но гостевые тапочки все еще стояли на полу в прихожей. Оставался последний цветок.       «Фиалки» занимали большую часть пространства в гостиной, а также обитали в ее спальне и даже на кухне. Эти маленькие махровые цветочки были главной гордостью Сашки. Он покупал все новые и новые сорта с того момента, как они стали появляться на рынке. При взгляде на них Вера видела панораму их с Сашкой дружбы.       Они пили чай из сиреневого сервиза, обсуждая африканские фиалки. Сашка пытался переспорить ее, говоря, что фиолетовый цвет никак не мог называться персидским синим. Они только вернулись с катка и все еще пытались отогреть свои практически пятидесятилетние кости. Веру на катке сшиб с ног Даник и потом слезно извинялся. Она, конечно, не была в обиде, Даня был ей практически сыном – сколько она сидела с ним, пока Сашка и Светик брали дополнительные смены на работе. Этого сорванца она любила еще с колыбели, когда он с удовольствием чихнул на Сашку, а после искренне назвал кляксу от соплей цветочком. Как она тогда смеялась!       – Верка-водомерка, пора нам прекращать коньковые забеги, еще чуть-чуть и кости не соберем, – посмеиваясь, сказал Сашка, пробуя новый чай на вкус, – В нашем возрасте «поскользнулся, упал, очнулся – гипс» уже не сработает, не те годы.       – Ты такой зануда, как был, так и остался, – улыбаясь, пожурила друга Вера, – Пока ноги ходят, надо ходить, полежать и в старости успеешь.       – А если не успею? – рассмеялся он.       – Еще чего придумал! За тобой вон – целая рота приглядывает, – хмыкнула Вера, – Я вообще считаю, что Светик тебя слишком любит, – шутливо протянула она.       – Ну так и я ее! – все еще улыбаясь, заявил Сашка.       – Ее-то понятно, а вот тебя, зануду такого, за что любить… Она просто ангел.       – Это точно.       На домашний позвонили, Вера поднялась из-за стола, подходя к телефону.       – Слушаю, – сказала она, снимая трубку. Это была Олечка, и Вера повернулась к Сашке, одними губами шепча: «Мелкая звонит».       Веру все еще удивляло, что не так давно Олечка звонила ей, чтобы попросить помощи в том, в чем ни папка, ни мамка не разбирались, а теперь вот следила за ее зимней обувью и периодически притаскивала свою мелочь. Как так вышло, что Олечка уже воспитывала своих детей? Сегодня это удивляло особенно, ведь была пятница.       Из зеркала на нее смотрела статная женщина, морщины уже перестали вызывать какие-либо эмоции, чем дольше она с ними жила, тем больше привыкала. Казалось, она уже не может вспомнить, как выглядело ее лицо тридцать лет тому назад. Казалось, что этих тридцати лет и не было.       Она вышла в коридор, чтобы открыть дверь шумным Липихиным. Этот гам было слышно за километр, и Вера была уверена, что виной тому очередная драка Даниных мелких. Эти двое вообще не могли жить в мире.       Сегодня был день рождения Светика, и Вера предложила отпраздновать это событие у нее, чтобы семейство смогло подготовить жене, маме и бабушке сюрприз. Георгин распахнулся, и в коридор ввалились Маша с Олежей, они занимались перетягиванием чего-то, видимо, очень важного, поэтому Вера просто подтолкнула их к двери квартиры. За ними стояли Света с Сашей. Нарядные и улыбающиеся. Они поздоровались, Вера с порога поздравила именинницу, Сашка заговорщически подмигнул, демонстрируя записную книжку – все-таки притащил что-то. Даник и Олечка кинулись обниматься с «тетей Верой», пока жена Даника снимала джинсовку, а муж Олечки затаскивал продукты и стеснительную девочку лет пяти внутрь.       Праздники уже не раз выпадали на священные ботанические пятницы, и такое совмещение ритуалов было не впервой. Вера все еще помнила язвительные замечания Пети по поводу пятничных собраний: по его мнению Сашка и Вера были слишком близки, их увлечение было полнейшей дуростью, а Светик так вообще… Как она их только терпела? Он искренне полагал, что взаимоотношения между Верой и Сашей были чем-то большим, чем дружба, да и о какой дружбе между мужчиной и женщиной может идти речь? Когда они расходились тридцать лет тому назад, у Веры был выбор: стать Петиной женой, но с условием «перестать общаться с Липихиным», или уйти. Она ушла, выслушав о себе такого, чего никому бы не пожелала.       Она не знала, где сейчас Петька и как сложилась его жизнь, но до сих пор не жалела о принятом решении. Если быть с кем-то значило отказаться от себя… Ей это не подходило.       Вера думала об этом, пока Сашка произносил свой затянувшийся тост, она взглянула на Светика. Столько лет прошло, а она все еще смотрела на Сашку, будто он был чудом природы. Света любила это горе луковое искренне и безгранично, и Вера раньше, по молодости, бывало завидовала тому, насколько этим двоим повезло найти друг друга. С возрастом это чувство отступило, как и многие другие, оно истлело, поддавшись напору времени. Осталась только светлая радость.       После того, как они все чокнулись бокалами с итальянским игристым и уселись за стол, Саша открыл свою книжку. Несмотря на то что он обращался со всеми своими вещами крайне аккуратно, кожа на обложке с годами подстерлась, ляссе было в самом конце. Удивительно, что эта книжка вместила в себя так много лет Сашкиных записей, она вовсе не казалась большой.       – Это ле-жасмин, – продемонстрировал он фиалку с волнистыми лепестками, она была оттенка магнолии, – Я ее буквально вчера на Центральном купил.       – А не помрет? – спросила Олечка, знавшая насколько трепетен ее отец к цветам, – На рынке иногда такое продают…       – Да я с 85-го на нем все покупаю, – уверенно заявил Сашка, готовый начать спорить о качестве цветов. Он был таким ребенком, когда речь заходила о них. Светик похихикала над этим заявлением, заставляя Сашку мгновенно переключить внимание на жену. - И тебе смешно, Светик? – уже ничуть не злясь, спросил он, лицо украшала яркая улыбка, глаза сверкали теплым васильковым светом.       – Ты просто такой смешной, когда препираешься, – по-доброму пожурила она.       – Деда смешной, деда смешной, – хором прокричали Маша с Олежей и пакостно захихикали, как это умеют делать только дети, задумавшие шалость.       – Мама, а что такое плепилаться? – спросила маленькая Алиса у Олечки.       Началась обычная семейная кутерьма, без которой не обходился ни один праздник: Маша и Олежа перемазали друг друга тортом, случайно искупав в нем и Алису. Пока их родители отстирывали их самих и одежду от сладости, а Сашка бегал на восьмой за сменной, Вера со Светой остались в гостиной вдвоем, продолжая хихикать над детьми и внуками.       – А ты помнишь, как Олечка вылила кружку компота Дане за воротник? – смеясь, спросила Света. Когда ее губы растягивались в улыбке, лицо принимало вид точь-в-точь как тридцать лет назад. Юный и беззаботный.       – Конечно, помню, он ко мне в слезах прибежал! – ответила Вера. – «Я ухожу из дома!», – изобразила она писклявым голосом, – Так и сказал! И грех, и смех с этими детьми.       Гостиная погрузилась в молчание, когда они отсмеялись. Лицо Светика вдруг стало очень серьезным, и все годы сбежались обратно, концентрируясь в ее взгляде. Это вернуло Веру в реальность.       – Ты ведь знаешь? – спросила она тихо, обнимая себя за плечи, а в глазах такая боль, латунь сверкнула слезами. Вера лишь кивнула, копируя позу собеседницы, она знала, что ее глаза в эту минуту выглядели также.       Вера отмахнулась от воспоминания, думать об этом не хотелось. Она полила последние фиалки и, возвращаясь из кухни, вновь заглянула в календарь, надеясь, что что-то в нем изменится, но он был все тот же: несколько красных кружочков-встреч, подписанных Инночка и Светик; поход к врачу, в последнее время часто болела поджелудка; визит всей оравы Даника и Олечки на выходные. И абсолютно пустые пятницы.