Любовь на кончиках пальцев

Руки Эммы бережно и торопливо пробегают по спине Реджины, вызывая сладкий трепет и острый жар, концентрирующийся где-то в центре живота. Эмма знает, что делает, и знает, как извлечь самые нежные звуки музыкального голоса Реджины. И Реджина поет. Первобытная песня блаженства льется свободно и легко, на одном дыхании. На одном долгом, протяжном стоне. Ох! Реджина в руках Эммы подобна виолончели, музыкальному инструменту, наделенному особой, живой душой. О да! В руках Эммы Реджина особенно остро, особенно терпко ощущает жар жизни, ее мимолетную негу, ее любовь, льющуюся теплой, пульсирующей энергией с кончиков пальцев Эммы. Хорошо. Только не останавливайся. Пальцы Эммы ныряют все глубже, все невыносимей, все нестерпимей делая сладость и жар этой долгожданной, такой неминуемой встречи. Все тело Реджины резонирует, отвечает на упрямое и нежное проникновение Эммы – звоном, стоном, слетающим с неприступных губ. Для других неприступных, не для Эммы. Эмма давно сорвала с них печать чувственного безмолвия. В ее руках был ключ от сердца Реджины. Так всегда было. Так заведено. Так было предсказано, хоть Реджина не верила, не хотела верить, что все будет так просто. Встреча. Взгляды. Соединение. И все поплыло перед глазами, закружилось в дикой пляске безудержной страсти, накрывающей с головой. Все мысли смешались, как краски смешиваются на палитре художника. И Эмма рисовала, о как она рисовала на теле Реджины немыслимые узоры, пальцами и языком скользила по солоноватой коже. Рисунки оживали, слетали диковинными птицами и разлетались по комнате, которая стала такой одновременно узкой и такой огромной, будто вся вселенная то ли сжалась, то ли раскинулась до ее размеров. И вся вселенная вибрирует в ритме, который задают сильные руки Эммы. Реджина подчиняется. Она, никому, никогда, ни за что не уступающая, вдруг сдалась. Стала такой послушной и мягкой, такой покорной, такой уязвимой. Прошу тебя. Будь со мной. Всегда. Слезы щиплют глаза. И где-то там, на границе слуха и сознания, она слышит то, что давно хотела и боялась услышать, хотела и боялась принять на свой счет. “Люблю тебя, моя королева”. О да. Реджина самодовольно вздыхает, но молчит, ничего не говорит в ответ, а зачем говорить очевидное? Сказать это вслух – означало признать свою слабость и отдаться во власть чувства, что долгое время было под запретом, но… как же хотелось ему отдаться. Эмма целует Реджину в подбородок, льнет горячими губами к шее. Реджина гладит ее по волосам, стекающим золотой волной на плечи. И вдруг, что-то случилось. Как будто содрогнулись стены и разверзшаяся земля пошла ходуном, вдруг у Реджины кончилось дыхание и в глазах потемнело от лавиноподобного чувства, разрывающего сердце, и о нем, об этом обжигающем чувстве, невозможно было молчать или сказать шепотом, а только кричать изо всех сил. И Реджина закричала, и ее крик разорвал ткань пространства и времени и растекся влажным, глубоким поцелуем на губах Эммы. – Люблю тебя. Люблю. Реджина дрожит мелкой дрожью, а Эмма прижимает к себе ее горячее, трепещущее тело и целует, целует, целует до помешательства, до безумия, до невозможной нежности, разделенной на двоих. И Реджина, спокойная и расслабленная, засыпает в ее объятьях.