Не пройдет

      Лу Гуан думает: пройдет.               Это точно у него пройдет.               Думал так в восемнадцать, когда на задней парте голову рукой подпирал и на черную макушку пялился. А надо было бы на доску. А учителя их все рассаживали с первого класса, но без толку — у Лу Гуана, может, желания учиться вагон и целая тележка, но, увы, не у Сяоши. У Сяоши — жажда приключений. У него тумблер «учиться» сломан лет с четырех, и вселенская загадка — как он до выпускного класса добрался вообще? Сяоши в выпускном классе — восьмое чудо света. И все давно уже ладони подняли в знак поражения: не хочет? Не надо. Но Лу Гуана за собой тащить не позволили, потому что на золотую медаль шел.               Шел, шел, да не дошел. Вмазался по пути, то ли гормоны над разумом верх взяли, то ли…               Рассадили их. Снова. Всегда рассаживали, а Чэн Сяоши всегда в начале урока — каждого — все-равно к Лу Гуану подсаживался, и так до первого замечания. И по кругу, и снова, и снова.               А Лу Гуан топил улыбку в рукаве, когда к окну отворачивался.               Лу Гуан и сейчас в свои двадцать четыре думает: пройдет. Обязательно пройдет.               Смотрит на Чэн Сяоши — пьяного, с глазами воспаленными, припухшими — и думает: это просто период.               Ага, период в шесть гребаных лет.               Господи, уже целых шесть лет…              Они уже выпуститься успели. По одному экзамену оба завалили — один из-за своего маленького рая, второй — из-за ада, куда его этим чужим раем отбросило. Но в конечном счете через год пересдали. Выпустились. В универ поступили — в один — и оттуда тоже уже выпустились.              Лу Гуан сонную невменяемую тушу тычет в ребро, пытаясь разбудить. Потому что нечего на полу спать, просквозит к утру, а ему потом выхаживать.               Хотя, выхаживать в любом случае придется. А когда было иначе?              Лу Гуан даже не знает, что случилось. Нет, догадываться-то догадывается, но подробностей за истерикой не разобрать.               Чэн Сяоши просто вваливается к нему домой, взгляд, как у дворняги подзаборной, брошенной и побитой.               Бурчит что-то среднее между «Вейн», «мудила» и «пошел нахуй» и пьяной походкой мимо Лу Гуана вглубь квартиры себя протаскивает.               Лу Гуану думается, как же ему все это уже осточертело. Вейны эти. Сопли.               Да сколько ж, блядь, можно, разойдитесь да мозги друг другу — и Лу Гуану — не делайте. Он все их отношения, как третье колесо в самокате, как зритель непрошенный, интерактивного, судя по всему, театра, потому что ну не может в здравом уме человек позволять себя настолько глубоко в чужие отношения втягивать.               А Лу Гуан именно, что позволяет.               С самого начала, с того самого дня, как Сяоши на него свои глаза бездонные поднял и глянул как-то странно, как-то несвойственно, исподлобья и смущаясь.               И сказал:              — Мне, кажется, нравится кое-кто.               И покраснел еще сильнее.               Всегда без царя в голове, с неизменной улыбкой на лице, шутками изо рта фонтанирующими и далеко не всегда и не всем понятными. Попробуй заткни этот бурлящий поток энергии. А тут на тебе — заткнулся, засмущался. Фразу одну сказал и сквозь землю провалиться захотел.               А Лу Гуан тогда тоже сквозь землю провалиться захотел.               Не от стыда или смущения, нет. От острого нежелания делить это маленькое — чужое — счастье. Этот чуть ли не интимный момент, это сахарное признание. Румянец этот.                И все это — и счастье и признание, и румянец, не имели к Лу Гуану никакого отношения.               Он улыбку натянул слабую. Даже, кажется, сказал что-то, и не помнит уже, что именно. Сяоши весь встрепенулся, как попугай после сна, нахохлился, снова расхохлился и принялся тараторить. Фото показал.               Длинная коса до пояса, ну ебануться можно.               Глаза раскосые, лисьи. Лу Гуану одного взгляда хватило, чтобы понять — испортит ведь. Все испортит, испоганит этот красноволосый ублюдок, поломает и бровью не поведет.               И вот так добрый вечер. Снова неприятности в раю. Хотя, где рай и где Вейн?               Лу Гуану хочется его в стенку вмазать. Намотать косу эту блядскую на кулак, чтоб орал дурниной, и впечатать в кирпич. Или кафель, неважно. Чтоб не смел даже подумать о том, чтобы снова к Сяоши приблизиться.               Лу Гуан думает: это. просто. период.               Поболит и отпустит. И у него, и у Сяоши.               Но уже шесть лет — у него болит, а Сяоши не отпускает.               Утро у него ни к черту. Лу Гуан просыпается, промерзший чуть не до костей, рука свисает с дивана вниз. Одеяло в форме Сяоши на полу не двигается. Рука одна только наружу высунута. Лежит подозрительно рядом с рукой Лу Гуана, которая за ночь затекла в таком положении.              Лу Гуан плечами зябко ведет, на спину переворачиваясь и сон стряхивая. Из желудка тошнота поднимается. Даже не помнит, как вырубило вчера. Он так много выпил, но до последнего себя в сознании держал. Просто сидел рядом, плечом подпирая.              Поддерживал молчаливо, пока Сяоши разваливался.              ;;;              — Познакомить вас хочу. Хочу, чтоб вы поладили, — говорит Сяоши.              Им восемнадцать.              Большего бреда изо рта Чэн Сяоши, кажется, за всю жизнь не вываливалось.              И это прям перед перед выпускными экзаменами. Впереди универ, взрослая жизнь.              И чем Лу Гуан думал, когда согласился? Когда сказал негромкое:              — Хорошо.              Потому что ничего хорошего в этом нет и не будет.              А потом — странный ужин фастфудный. Лу Гуану кусок в горло не лезет, он ковыряет картофелем фри в пластиковой соуснице, пока тот не размокает, в кашу превратившись. Разговор поддерживать не стремится даже, но там одного Чэн Сяоши на троих хватает.              Сяоши весь на нервах. Скажет фразу и смотрит — на реакцию обоих. Лу Гуану глаза закатить хочется. А лучше — встать и уйти оттуда куда подальше, потому что выше его сил видеть, как чужая рука по-хозяйски за плечи к себе прижимает. А Сяоши и не против. И Сяоши не замечает взгляда плотоядного, когда в соусе вымазывается и позволяет чужим пальцам свои губы вытирать.              Лу Гуан, зато замечает. А Вейн перехватывает его взгляд на пол пути и ухмыляется.              ;;;              Вейн — счастливый человек. Везунчик даже. Не потому, что в его руках такое сокровище, нет. Потому, что в другой школе учится.               Иначе… Лу Гуан за себя не ручается.              — Бесится, что много времени с тобой провожу. Не верит, что мы просто друзья. Бред, скажи?              Надо же — первая ссора и из-за него, Лу Гуана. Он едва челюсть от этой сногсшибательной новости не теряет.               И молчит.               Первая мысль: бред, конечно. Так и нужно ответить. Так ответить правильно.               А не выходит, и все тут. Вообще ни одного звука из его рта не выходит, только хлопать глазами на Сяоши получается. А тот и не замечает, взглядом парту буравит, пальцем нарисованный ручкой член оттереть пытается. Не получается ничего, и он снова на Лу Гуана глаза подымает.               — Бред, — тут же спохватывается Лу Гуан. И слава богу, звонок с урока раздается.               Иначе он бы и не знал, как с этого разговора слинять.              ;;;              — Лу Гуан, ты знаешь, что такое петтинг?              Лу Гуан не знает. Но по заливающимся румянцем щекам Сяоши догадывается — это явно что-то не очень приличное. Явно что-то, чему не место на перерыве в коридоре перед кабинетом алгебры.              Он домой придет и в интернете посмотрит обязательно.              Но на всякий случай сейчас он кивает:              — Мгм.              Сяоши улыбается. Улыбка переходит в смех — сначала смущенный, а затем счастливый.              — Это очень классно.              А когда дома Лу Гуан наконец вбивает название в строку поиска и кликает сначала на ссылку Википедии, а затем на картинки…              Да пошел ты, Чэн Сяоши, на хер. На чей хочешь.              ;;;              — Гуан-Гуан…              Сяоши лезет обниматься, а Лу Гуан отталкивает. И снова, и снова, и еще раз. Потому что какого хрена? Тебе есть теперь, с кем, зачем ты на меня лезешь? И думает: может дать Сяоши разок леща, чтобы неповадно было? Леща не дает, рука не поднимается, но от себя отпихивает раз за разом.               А у Сяоши словно вообще способность к обучаемости отсутствует. Бестолочь, блядь, его раз за разом отталкивают, а он все-равно не сдается.               … Ладно. Один раз… Только один раз, хорошо? Прижимает к себе теплое сонное тело, когда тот ночевать остается.              Поссорились опять. Весь вечер глаза опухшие в пол и лицо пустое.              И Лу Гуан позволяет себе эту маленькую слабость — обнять во сне, прижать, крепко-крепко, в волосы шумно выдохнуть, почувствовать, как тело это ворочаться начинает, но не просыпается, а вжимается еще ближе, еще теснее. И Лу Гуан зажмуривается, а под веками печет раскаленным, и он ворует один — всего один, честно! — поцелуй в скулу. Он спит, он не почувствует, не узнает, а завтра все снова будет по-старому.              Ведь будет?              Утром Лу Гуан просыпается в постели один.              ;;;              А позже — уже на первом курсе — их квартира. Их с Вейном. На улице такой ливень зарядил, и Лу Гуан никак не может проклятое такси вызвать. Так и сидит в скромной однушке на раскладном диване и наблюдает, как Сяоши с котом играется. Красивый кот. Уличный, скорее всего, ухо одно рваное, но все-равно красивый.              Лу Гуан старается не думать о том, сколько раз Вейн с Сяоши на этом диване…              Ливень, слава богу, к полуночи прекращается.              ;;;              А затем Сяоши пропадает. Не до Лу Гуана стало, видимо. Лу Гуану и самому не до всего — кризис третьего курса, жизнь, которая учеба-работа-поспать-три-часа-перед-парами и снова учеба. Сяоши со своим патлатым заебом перестает в эту схему вписываться. Не остается места просто.              ;;;              Пока однажды не заявляется под утро на пороге квартиры:              — Можно, поживу у тебя?              И словно и не было месяцев, что они не виделись.              ;;;              Чэн Сяоши спит на диване. Лу Гуан — на кровати.              Так продолжается с неделю, а на восьмой день — ночь, вернее — Сяоши приходит домой в три утра, шумит сначала в прихожей, разуваясь, затем крадется по коридору, что-то по пути сшибает, это что-то шумно падает. Сяоши смачно матерится. Лу Гуан давится смехом.              А потом смеяться резко не хочется. Смеяться резко не можется, потому что Сяоши не в гостиной остается, как обычно, а в спальню заходит. Старается не шуметь, но это что-то на недосягаемом для его неуклюжести. Одеждой шуршит совсем рядом и ложится.              И только теперь Лу Гуан понимает — выпил. Не пьян в слюни, раз все же дошел на своих двоих, но точно выпил.              Снова.              И как-то сразу тихо становится. И кулаки снова чешутся.              Лу Гуан знает, кому Сяоши своими разрушительными привычками обязан быть должен. Он пьет либо с Вейном, либо из-за Вейна.              И Лу Гуану бы выпереть его из кровати, да пусть спит на полу, как дворняга, но сил совсем нет.              Сил нет, когда холодное с улицы тело в него, Лу Гуана, со спины вжимается. Сил нет, когда что-то твердое в задницу упирается.              Приплыли.              Лу Гуан вывернуться пытается, уйти от горячего дыхания в затылок, от рук загребущих, но не получается.              — М-м-м… — довольное в макушку. У Лу Гуана волоски на загривке дыбом встают. Сейчас развернется и отпихнет. Резко, без сожалений, без состраданий, ибо нехер.              Куда ему, Лу Гуану, еще и с этим потом жить?              Но что-то мешает пошевелиться. Все тело, как свинцом наливается. Сяоши сзади тоже не двигается. И дышит все глубже и размереннее…              И руки на груди расслабляются.              И в задницу больше не упирается.              ;;;              Когда Сяоши приходит с раскуроченной скулой, у Лу Гуана в голове сигнальной ракетой вырывается одна единственная мысль.               Я убью его.               Голыми руками задушу.               Сяоши взвинченный, протискивается в квартиру, конверсы с себя небрежно стряхивает. Те переворачиваются — один на бок, второй подошвой вверх. Лу Гуан хмурится еще сильнее — Сяоши к обуви своей относится бережнее, чем к лицу даже. А тут… Да что, блядь, там стряслось опять? Не смогли определиться, кто снизу будет? — зло думается Лу Гуану. И руки чешутся.              — Он тебя хочет. В смысле… блядь. В этом смысле. Тройничок предлагает.              … Догадка Лу Гуана была в миллион раз лучше этого.              И Сяоши смотрит куда-то мимо. На плечо Лу Гуана, на точку над его ухом, но не на самого Лу Гуана. Бледнее мела и дышит часто-часто, словно спринт бежит.              — Он совсем поехал? — Лу Гуану собственный голос чужим кажется.              А сердце предательски пропускает удар. Втроем. То есть, с Сяоши…              Бл-я-ядь.              — Не знаю я, — зло отмахивается Сяоши. У него круги под глазами. — Последнее время совсем все как-то... То асфиксия, то теперь это… — Спохватившись, что сказал лишнего, Сяоши отмахивается. — Забей…              Лу Гуан может и не гуру секса, но по английскому у него высший бал. Видимо, к сожалению. Он понятия не имеет, как сможет удержаться и не задушить Вейна сам при следующей встрече. Ублюдок патлатый.              — Есть что-нибудь поесть, а? — Сяоши встает с места в направлении кухни. Словно только что не он тут вывалил на Лу Гуана подробности своей сексуальной жизни. Их с Вейном сексуальной жизни.              А Лу Гуан это все в гробу видал, честно.              ;;;              А мысль покоя не дает.              Кружит, кружит вокруг него не одну неделю подряд. Ему ведь на блюдечке преподносят — вот, возьми. Съесть нельзя, но можно надкусить, продегустировать. Как тебе такой расклад?              Лу Гуана это изнутри разъедает кислотой. И он чувствует себя таким грязным за мысли свои, а поделать ничего не может. Сяоши ведь сам ему это своим ртом предложил.              Ладно, не совсем предложил, но рассказал, поделился, словно исповедуясь, словно рассчитывая, что Лу Гуан вместе с ним посмеется над Вейном и его дурными фетишами. А Лу Гуану совсем не до смеха.              Его едва не наизнанку этими мыслями, этими… фантазиями.              Лу Гуан распахивает глаза, его дыхание — тяжелое, шумное — тишину спальни разрезает, как ножом, а перед глазами одна картинка.              Он и Сяоши. Он в Сяоши.              И Вейн… Лу Гуана всего аж перетряхивает от злости. Нет, блядь, ни в одной вселенной этого не будет. До конца жизни даже просто губами губ Сяоши не дотронется невинно, словно пятиклашка в темноте школьной подсобки. Сдохнет, но не даст случиться этому.              А картинка перед глазами размываться не спешит. Она все ярче и отчетливее на темном потолке проявляется, словно фотография полароидная.              Как он медленно входит сзади, пальцами в мокрую от пота поясницу врезаясь. Как Сяоши давится стонами.              Давится, потому что рот занят.              С-с-сука.              Как ноги в стороны разъезжаются, не в силах держать собственный вес, и Лу Гуану приходится наклониться, чтобы за грудь обхватить, поддерживая, чтобы оставить поцелуй на шейном позвонке.              Рука Лу Гуана сама под одеяло забирается.              Сама рывками по всей длине к основанию, и еще раз, и еще…              Сяоши бы, наверное, захлебывался всхлипами-стонами, когда Лу Гуан его перевернул, чтобы снова войти — сразу и до конца, чтобы бедрами о ягодицы удариться.              Лу Гуану даже кажется, что он слышит в темноте спальни на сорванном выдохе собственное имя.              Он изливается резко, обильно и почти болезненно.              ;;;              — Да брось, и никогда не хотелось? Я ж не жадный, я поделюсь.              И у Лу Гуана кровь в венах вскипает.              И он делает то, о чем шесть лет мечтал. Размахивается и бьет в челюсть.              — Он мне как семья, блядь!              Вейн отшатывается, но не падает. Руку к губе прикладывает — лопнула. И ухмыляется. Кровь расползается между зубов.              — Много в жизни идиотов повидал, но ты — особый экспонат. Это у вас так в семье принято? Дрочить друг на друга?              Вот же паскуда патлатая. Лу Гуан даже не сдерживает себя, когда бьет еще раз, на этот раз менее прицельно — ярость застилает глаза. Попадает, кажется, в ухо. Вейна отбрасывает. А затем от смеха пополам сгибает.              — Сильно же тебя на нем… — кровь схаркивает на асфальт. — И что, за шесть лет ни разу? Даже пальцами? Так ты попробуй, а вдруг…              ;;;              — Господи, блядь… — Чэн Сяоши стоит на пороге его квартиры в тот же день. — Кто тебя так?..              Серьезно? Кто? А сам не знаешь?              Лу Гуан молчит. Не виделись, значит, еще. Виделись бы, Сяоши может, два плюс два сложил бы.              Хотя, может, и не сложил бы, ведь за шесть лет допереть до мысли, что у Лу Гуана все сердце в крошево, не вышло.              — Упал.              — На бетон? — Сяоши бровь изгибает скептически. — И сколько раз ты на него упал?              … Кружит вокруг него, весь взволнованный, озабоченный — любо-дорого смотреть. И Лу Гуан смотрит. Как руки с шкафчика пузырьки вытаскивают в поисках антисептиков. Как эти же руки скул бережно касаются. Брови у переносицы сводит.              Лу Гуан шипит, когда ватка по скуле больно проезжается. Интересно, он ему раны залижет и пойдет к Вейну потом? Одного приласкал, второго… Хорошо устроился.              — Чего ты лыбишься? — Сяоши хмурится. — По голове неплохо прилетело, видимо.              — Красивый ты, — говорит Лу Гуан и сам от своих слов отшатывается. Ватный диск на его губе замирает.              Сяоши смотрит на него ошарашенно. Недолго, впрочем, смотрит. Взгляд отводит в итоге и смеется нервно.              А Лу Гуан думает: и правда неплохо ему прилетело сегодня.              ;;;              Лу Гуан долго, мучительно долго смотрит на кольцо.              Просто полоска металла, разве нет?              Просто… серебро, наверное? Откуда бы у Сяоши деньги на что-то дороже… Хотя, кто его знает, может, копил, откладывал, а Лу Гуан в металлах не разбирается.              А Чэн Сяоши в людях.              Светится весь, как лампочка на двести двадцать.              — Я знаю, что глупо, правда, — начинает оправдываться. А Лу Гуан даже ничего еще не сказал. — Знаю, что мы не сможем расписаться, как положено, но… Может, когда-нибудь? А это, так… просто безделушка памятная.              Скулы румянцем кроет.              И в голосе надежды столько.              Блядский боже, сколько там надежды…              Лу Гуан не пьет.              За всю жизнь ни капли.              Но все бывает впервые, да?              ;;;              Сяоши так и лежит — клубочком из одеяла. Не встает ни в девять утра, ни в полдень.              Лу Гуан пару раз этот ком пинает, так, из вредности.              Что ему еще остается? Прогнать? Пойти опять морду Вейну набить? Они и в прошлый раз неплохо развлеклись.              Да и Вейну и так досталось, наверное, уже. Вон — у Сяоши костяшки на правой сбиты. Лу Гуан вздыхает.              ;;;              — Поцелуй меня.              И Лу Гуан падает. Падает, падает…              Сяоши смотрит на него с такой горечью во взгляде, что травит. Веки опухшие, красные.              Лу Гуану все свое мужество приходится в кулак призвать. Он головой качает. Ртом отказ воспроизвести совсем не получается. Язык словно разбухает во рту.              Не будет он его целовать.              Столько ебаных лет ждал, чтобы что? Чтобы теперь чужое сердце своим поцелуем склеивать? Хуже сценария не придумаешь.              Хотя нет, придумывать даже не надо.              ;;;              — Ну что тебе стоит? Один раз всего… — у Сяоши мольба в глазах. Господи, как они до этого докатились… — Или тебе противно, что это я?              Противно.              Это бьет Лу Гуана под дых с размаху. И Лу Гуан все еще видал это все в гробу…              … Сяоши, оказывается, очень тихий. Кулаком рот зажимает, в подушку зубами вгрызается, но звуков почти не издает.              Ни когда Вейн его пальцами растягивает. Ни когда Лу Гуан наклоняется, чтобы по скулам погладить губами, успокаивая: ты же этого хотел? Вот, я здесь, рядом.              Сяоши на Лу Гуана глазами стеклянными смотрит.              Лу Гуан Вейну сразу говорит:              — Ко мне не прикасаться. Я здесь не ради тебя.              — Семья-я-я, — насмешливо тянет Вейн в ответ.              Сяоши податливый, как тесто. Бедра дрожат беспомощно, выгибается дугой на простынях, принимает безропотно. Жмурится на каждом толчке.              У Лу Гуана белые пятна перед глазами, все силы уходят на то, чтобы не сорваться. Не отпихнуть Вейна, у изголовья пристроившегося, не схватить Сяоши за подбородок, чтобы выплюнуть резкое:              — На меня смотри.              А Вейн считывает каждую его эмоцию. Усмехается, прямо в глаза Лу Гуану со своего места заглядывая, и толкается в рот Сяоши. Тот послушно обхватывает его губами.              Все заканчивается быстрее, чем Лу Гуан предполагал.              Почти в самом конце, прямо перед финишем, он все же не выдерживает, склоняется к Сяоши, нежно оглаживая щеку. А Вейн, как по мановению палочки, отстраняется, отодвигается, и на короткое мгновение Лу Гуан остается с Чэн Сяоши один на один на большой кровати. Сяоши пьяно смотрит в его глаза, когда Лу Гуан целует в губы — первый раз за вечер.              Первый раз за жизнь.              Языком проникает в рот, толкается бедрами синхронно, ловит тихий стон — не знает, кому принадлежащий — в горле.              Он затыкает в себе имя Сяоши, запрещает ему вырваться наружу, когда изливается, пачкая белый напряженный живот.              — Мог бы и спасибо сказать, — тянет Вейн, лениво развалившийся на кровати, когда Сяоши скрывается в душе.              Лу Гуан молча хлопает входной дверью.              ;;;              Кольцо так и лежит в коробке. Чэн Сяоши его сверлит глазами несколько часов подряд и в итоге не выдерживает.              — Пошли прогуляемся, — и подрывается на ноги прежде, чем Лу Гуану ответ сформулировать удается.              Коробочка описывает дугу в воздухе. Тихий плеск раздается несколько секунд спустя. Ко дну пошло.              — Мудила, — тихо бормочет Сяоши, и кто Лу Гуан такой, чтобы с ним спорить?              А дома Сяоши снова накрывает.              Он рыдает, свернувшись у Лу Гуана на груди, и все повторяет одно и то же имя. Ся Фей. Лу Гуан знать этого Ся Фея не знает, но ему и не нужно.              Чэн Сяоши с кольцом в кармане пришел накануне к их с Вейном квартире. Достал ключи, с парными брелоками, не успел даже разуться, как понял — что-то не так.              «Что-то не так» и звали Ся Фей.              В их с Вейном квартире. В их с Вейном постели.              Лу Гуан оказался прав — все испортил, испоганил, поломал и бровью не повел.               ;;;              Лу Гуан думал: пройдет.              Думал так в восемнадцать, думает и сейчас — в двадцать восемь.              Чэн Сяоши стоит на пороге его квартиры. Взъерошенный, раскрасневшийся. Горечь в глазах.              Не будет он его целовать… Не…              Губы у Чэн Сяоши теплые.              Видимо, все-таки не пройдет.