ничто человеческое нам не чуждо
18 февраля 2025 г., 18:52
— Урок окончен, на этом всё! — пауза. — До встречи в следующий понедельник, — Анаксагор всегда был тем преподавателем, которого с радостью встречали студенты и которому половину пары не давали вести лекцию вопросами о его новых трудах и экспериментах. Завораживающий, утонченный и грациозный. В его репертуаре заумные цитаты, несколько банальных шуток и очарование такое, что глаз не оторвать, особенно от пестрящих украшениями повязок, скрывающих под собой секрет, неизвестный даже самому декану.
— Вы обещали, что расскажете, что случилось с вашим левым глазом! — выкрикивает неугомонный с задней парты, и Анаксагор пропускает на уголки губ незаметную ухмылку, чувствуя дух чужого любопытства, но взгляд он бросает отнюдь не на того, кто спрашивает.
— В следующий раз, — захлопывает он талмуд, изученный им самим вдоль и поперёк, опирается руками на преподавательский стол, по хозяйски изучая рельеф деревянной столешницы, и громко выдыхает облегчение, когда слышит звонок по ту сторону аудитории. — Рацио, прошу вас задержаться! — внезапно бросает в воздух просьбу, и по классу тут же разбегается шепоток сплетен, сопровождаемый насмешками.
Неуютно в этом гомоне чужого надуманного превосходства тому, кто вынужден горбатиться больше остальных, но студент непреклонен и, вместо того, чтобы жалостливо искать ответа на вопрос «почему он?», сидит на своём месте в первом ряду и молчаливо ждёт, когда гиены покинут аудиторию и отойдут от неё на приличное расстояние, чтобы не было возможности подслушивать очередные упрёки.
— Ваша успеваемость… — начинает Анаксагор, но его перебивают, нарушая мыслимую субординацию:
— Не ваша забота, — Рацио непреклонен в вопросах собственной гордости, ещё слишком юн, чтобы соглашаться с более опытными взрослыми. Нет у него наставников, есть только оголтелая преданность собственным нравам, собственному желанию быть лучше.
Анаксагор выдыхает разочарованно, словно вселенская усталость обрушилась на его светлую во всех смыслах голову только сейчас.
— Она хуже всех в классе, вам не помешает поднажать, — продолжает он, пока Рацио собирает вещи, всё больше накаляя обстановку с каждым аккуратно сложенным в портфель учебником.
— Об этом беспокоятся другие люди, не вижу нужды ещё и в вашем участии, — продолжает пререкаться, что с его колокольни выглядит как отстаивание личных границ.
— Меня попросили повлиять на вас, ведь только моя дисциплина вызывает у вас интерес, — настаивает на продолжении разговора Анаксагор, в то время, как его студент совсем невежливо защелкивает замок портфеля и кривится лицом.
— Только ваша дисциплина стоит хоть капли моего времени, — и это заявление заставляет преподавателя раздраженно покашлять, чтобы привлечь наконец внимание к себе хоть на секунду.
— Ваша гениальность, Веритас, ни капли не помогает вам в становлении собственного авторитета, — замечает чужую задетую гордость и нужную ему заинтересованность, — если вы продолжите тратить ваш потенциал на обличение чужой глупости, рано или поздно найдётся тот, кто подметит вашу. Оставьте погоню за призраками, подчинитесь правилам, и вам станет легче стремиться к задуманному. Глупость отнюдь не порок…
— Как раз наоборот! — снова перебивает Рацио, но продолжить не успевает.
— Лживость это порок! — повышает голос Анаксагор, вторя чужому тону и расставляя позиции в конфликте без права на компромисс. — На вашем месте я бы стремился к правде, а не к призрачной надежде, что все вдруг резко поумнеют, чтобы соответствовать вашему разуму. Так примите правду такой, какая она есть: люди глупы, потому что в них нет желания получать знания, и вы никак не можете повлиять на это, смиритесь, откройте глаза, закончите университет и продвигайте свои взгляды в научном сообществе, где о вас уже ходит немало слухов.
Рацио в ответ на это многозначительно молчит, слегка поджимая губы, словно в его мировоззрении тронулись закостеневшие шестерни, с которых в пору пыль сдувать.
— Не дайте гиенам разбить в пух и прах то, чего вы достигли, только ради того, чтобы доказать им, что их зазубренная система образования глупа и неэффективна, — Анаксагор сменяет неубедительный гнев, на понятную миру милость в своём лице и жестом просит студента подойти ближе, чтобы поправить ему накрахмаленный ворот рубашки, а тот терпит чужую близость… лишь из уважения, естественно. — Подчинитесь паре правил, будьте хитрее и умнее, хотя второе и так правдиво, поэтому сконцентрируйтесь на первом.
— Почему вы так печетесь о моей успеваемости? — уточняет Рацио, делая шаг назад в тот момент, когда его взгляд задерживается на выученной мягкости чужого взора дольше нужного.
— Вы мне нравитесь, Веритас, я бы хотел в будущем стать вашим коллегой, — пожимает плечами Анаксагор, скрывая что-то своё за усталостью, устремлённой к панорамным окнам, за которыми пейзаж заставляет щуриться.
Метель всё никак не успокоится.
— — —
— Что он имел ввиду, когда сказал, что я ему нравлюсь? — с наигранным презрением спрашивает Веритас, сидя на табуретке возле наполненной горячей водой ванной и расчесывая чужие светлые волосы. — Ты придаёшь этому слишком много значения, — мягкий тон, играющий в унисон с плеском воды. Она нежна и непреклонна в своих мыслях, расслаблена в своём теле, и ей нет нужды искать подтексты так, где всё и так на поверхности. — Это он придаёт этому слишком много значения. Рацио всего лишь девятнадцать, вся жизнь впереди и в ней столько всего прекрасного, столько непрочитанных книг и непостигнутых тайн всего человечества, о которых он грезит, когда остаётся наедине с самим собой. Но сейчас в его обязанности входит нечто преземлённое, что сложно сравнить с великими экспериментами, но в то же время это «что-то» правдивее всех теорем и формул, всех гипотез и научных трудов, к которым его разум стремится. Взгляд его горящего золота сталкивается с пустотой чужой зелени, а после влажные пальцы касаются его щеки, нащупывают губы, чтобы уловить толики эмоций — у Аглаи слишком много власти в этом вопросе, ей позволено то, чего другим людям не будет разрешено никогда. — Это он тебе нравится, — улыбается слепая и, как многие сплетничают, беспомощная хозяйка поместья, где Рацио живёт только для того, чтобы не платить за учёбу. — И ты хочешь нравиться ему, потому лишь на его лекциях не устраиваешь спектакли. — Ты несёшь чушь, — он знает Аглаю достаточно, чтобы говорить ей такое, в то время как прислуга даже подумать о панибратства не в силах. — Я предполагаю лучшее, — смеётся она, жестом показывая, что хочет покинуть купальни. Может госпожа и слепа, может ослабела из-за этого физически и закрылась от мира моды, которому посвятила всю себя, но жалость к ней при этом непростительна в первую очередь совестью. Швеи дни и ночи напролёт продолжают ткать наряды по её эскизам, а кутюрье разного рода знаменитости приходят, чтобы посоветоваться, опираясь на опыт и безграничное воображение бывшей законодательницы моды, но только Рацио позволено видеть её такой — слабой. Только ему можно относиться с неуважением, дергать её волосы и прикасаться к прелестям, только ему Аглая может рассказать, что глаза, которых днём она не чувствует, по ночам до ужаса болят и словно видят призраков. Они похожи на брата с сестрой — болтают о том, что другим не понять, и доверяют друг другу тайны — Рацио был рядом, когда это случилось, остаётся рядом по сей день, а потому Аглая готова помогать ему в том, что ей по силам. — Посмотри на это с другой стороны, — на ощупь ищет виноград на столике возле кушетки, куда Рацио ей отнёс, чтобы намазать утонченные ножки кремом. — Если твой преподаватель действительно видит в тебе не только студента, то это может… — она задумывается, потому что положительных сторон подобной связи не особо видит. — Вот именно, — словно читает её мысли Веритас, соглашаясь с тем, что ничего хорошего из этого не выйдет. Размазывает вязкий крем по горячим ладоням и наносит его на нежные голени, с упорством растирает, не придавая тому никакого подтекста. Зато подтекста в недавнем стремлении преподавателя поправить ему воротник, который и без того лежал идеально, он видит так много, что у самого мурашки по телу проскальзывают, словно по голым ступням сквозняк пробегается. — Госпожа, к вам гости, — дворецкий привлекает внимание. — Я сейчас занята, пусть подождут, — Аглае не терпится продолжить разговор с Рацио. — Как скажете, — прислуга откланивается быстро, отмечая для себя лишь пристрастие госпожи к новому сорту винограда, который они планируют заказывать в виде вина для знатного приёма на следующей неделе. — Хочешь, я приглашу его на встречу в качестве… кого угодно, — придумывает Аглая на ходу и слегка вздрагивает от надавливания на подзабитые мышцы. — Мы отправим ему приглашение на наш приём, точно! Одену тебя лучшим образом, пригласим стилистов и визажистов, ты покоришь его своей красотой и утончённость, — она помнит его ещё мальчишкой, совсем позабыв о том, что вместе с умом растёт и тело, — и тренера тебе найму, чтобы рельеф поправить, одену тебя во что-то более открытое, чем студенческий костюм, будешь моей главной моделью. — Не стоит, — снимает с неё все надуманные обязательства Веритас и приступает к натиранию второй ноги. — Я хочу поощрять твои капризы… — задумчиво тянет Аглая, как всегда устремленная пустотой глаз куда-то в сторону. Наматывает на длинные пальцы золотые локоны и улыбается тени под журнальным столиком, где её ждёт очередной бокал вина на пробу, который она с радостью бы влила в Рацио, чтобы разговорить. — … как ты поощряешь мои, — утыкается пальцами ног ему в открытую грудь и изучает мышцы, пробираясь к ключицам, а оттуда к шее, оставляет следы крема и улыбается, ощущая невесомую скованность и смущение, видное даже слепцу. — Подобное всё равно ни к чему не приведёт, — отрезает Веритас и заканчивает со спа-процедурами. — Как знать, — бросает полушёпотом Аглая, прикусывает ноготь мизинца и поправляет полотенце на груди.— — —
На приёме Рацио занимает роль почетного эскорта, хотя желал оставаться в тени — их трехдневный спор закончился провальным поражением, когда Аглая применила непобедимое «я ничего не вижу, а доверяю только тебе» — вся последующая аргументация, почему Веритас не подходит на подобную роль, посыпалась, как карточный домик. — Держись ровнее, — просит она его, пока они идут по пустому коридору к лестнице, у подножья которой разворачивается банкет в честь чего-то особенного, что связано с Аглаей напрямую, но точно не её День Рождения. Веритас не знает, появится ли на приёме Анаксагор, но всё равно поправляет края великолепного костюма, сшитого на заказ по установкам Аглаи — она лично принимала участие в процессе и на ощупь определяла, подходит ли её любимцу фасон. Сама она как всегда в белом платье, пошитом золотыми нитями, в брильянтах и роскоши меховой шубки — на улице всё ещё бушует метель, об этом нельзя забывать. Её осанке позавидуют топовые модели, мечтающие надеть вещи, созданные когда-то ею, а Рацио непростительно горбится, за что ему и прилетает укор. Может Аглая и ниже, может она хрупкая, даже хрустальная, но получить от неё подзатыльник за неумение держать себя презентабельно может каждый. Тем более Рацио. В огромном зале у подножья лестницы в особняке, где более не существует острых углов, стоит гул празднества и утонченных ароматов, каждый из которых соперничает даже не друг с другом, а с вином. Веритас осматривает толпу разодетых гостей, выискивая только одного, но не находит его, а потому кривится в неодобрении самой идеи его здесь пребывания. — Я чувствую твоё напряжение, — поправляет его Аглая, взывая к улыбке. — Я чувствую твою предвзятость к моей способности нравиться окружающим, — бросает он колкое замечание, а Аглая сначала по детски хмурится, а затем хмыкает, расплываясь в блистательной улыбке, ведь приглашенный оркестр нужной мелодией обращает внимание на её появление. — Ты никому не нравишься, так что расслабься, — опускает она его невинно и привлекательно, после чего сама ведёт к лестнице, ведь знает особняк, как свои пять пальцев и на самом деле ей не нужен сопровождающий, чтобы вальсировать по нему. — Не соглашусь… Вечер перестаёт быть томным в тот момент, когда к его хозяйке на поклон приходит тот, ради кого Рацио так разоделся, и это не может не заставить сердце отплясывать тревожную польку. — Вы великолепно выглядите, — Анаксагор славится комплиментами, а Аглая рада чужой лести, потому что не видит, что смотрят в этот момент не на неё. Рацио скованно кивает, проговаривая одними губами «вы тоже», после чего уводит теперь уже свою обузу в центр зала, чтобы подарить ей танец. И всё это время, пока музыка захватывает эхо, отражающиеся от стен, пока цокот каблуков выстукивает ритм, а плавные движения разодетых в меха и шелка тел создают единую картину, Веритас не отрывает глаз от Анаксагора, а тот отвечает ему тем же, дегустируя вино и отмечая его превосходство над другими сортами. — Он смотрит на нас, верно? — подмечает чужое безразличие Аглая, сжимая крепче холодные пальцы, лишь бы не потерять партнёра по танцам в моменте. — И всё-то ты знаешь, — Рацио подобное не нравится, потому что сам хочет занимать это место. — Ещё минута, и я отпущу тебя к нему, чтобы вы смогли побеседовать о твоей… — она усмехается и специально наступает Веритасу на ногу, чтобы вернуть того в реальность, — о твоей успе-ва-е-мо-сти, — проговаривает по слогам, а в ответ слышит грубое цоканье. Рацио оставляет Аглаю дворецкому сразу же, как стихает увертюра, что тут не в тему, и прячется в толпе, чтобы подобраться к профессору поближе, но остаться незаметным. Его одаривают комплиментами люди, которых он в упор не видит, отмечают грациозность и красоту гибкости, а сам он видит в них лишь лживую лесть, дабы подобраться к госпоже этого дома через него. — Вот вы где, — но Анаксагор находит Веритаса раньше, цепляет под руку и уводит подальше от толпы. — Вы были великолепны, — отпускает скорее шутки ради, но Рацио верит безоговорочно. — Благодарю, — шепотом отзывается, теряясь скорее в юношеской стеснительности, чем в интересе к чужой фигуре, даже если чувствует, как рука покоится на его талии. — Вы ведь хорошо знаете этот дом? — уточняет Анаксагор, заранее зная ответ. — Проводите меня туда, где будет потише? — улыбается. На нём кафтан, расшитый узорами, тесные брюки и лакированные туфли, жабо кружевное, а волосы уложены намного опрятнее, чем обычно. Его повязка на левом глазу снова новая, и именно она является главным аксессуаром созданного для этого вечера образа. Рацио ведёт своего наставника по пустым коридорам в ту часть дома, где даже прислуги сейчас нет, потому что она вся сосредоточена на празднике. — Живёте тут? — больше для вежливости спрашивает, нежели для ответа, а Рацио снова кивает, пропадая в звучании собственного сердца у себя в висках. Куда они идут, что они творят, и для чего эта прогулка по коридорам, устеленным роскошными коврами? — Ваша комната, должно быть, располагается вблизи библиотеки? Покажете мне её? — с каждым шагом голос Анаксагора всё тише и всё ближе к уху, а капкан его рук всё теснее. — Комнату? — Рацио не понимает, что поперхнулся воздухом. — Библиотеку, — уточняет Анаксагор, ловя чужой румянец пальцами, облаченными в тугие кожанные перчатки. — Мне интересна коллекция книг, хранящаяся у госпожи Аглаи. — Да, конечно, — сглатывает Веритас, упрекая себя в том единственном бокале вина, который пришлось выпить лишь для того, чтобы поделиться впечатлениями. Они сворачивают за угол, слушают стук туфель, сглаживаемый ковровым покрытием, и пока Анаксагор рассматривает архитектуру внутреннего убранства, Рацио почему-то применяет дыхательные техники и потеет больше обычного, словно впереди его ждёт чересчур сложный экзамен, а ему снова пять, и он до чёртиков боится. Но в самой библиотеке, как оказалось, его ждёт экскурсия по книжным полкам, которую он проводит. Веритас не прочь поделиться эксклюзивными изданиями чего-то столь важного, но его смущает, что большую цену Аглая в своё время платила за любовные романы, а не научные труды, и именно им сейчас отдаёт своё внимание Анаксагор, отмечая красоту обложек. — Вы их тоже читали? — уточняет он у Рацио, а тот не в силах оторвать взгляда от чужого силуэта в свете тусклых ночников по периметру помещения. — Какой ваш любимый? — Я читал их для Аглаи, когда она потеряла зрение, — рассказывает, словно в том бокале вина была сыворотка правды. — Как по мне, бульварные романы не отличаются привлекательностью. — Как вам история двух влюблённых, что вынуждены скрывать свою связь? — в его взгляде заинтересованность, в его грации чувственность, а в близости — интимность, с которой Веритас не может смириться — вынужден сглатывать тревогу снова и снова, вынужден таить собственные желания по ту сторону выбранной для Анаксагора маски. — Стара, как мир, ничем не интересна, — делится мнением Рацио, вызывая напряженную тишину своей раздражительностью к классике литературного клише. — Если вы будете пренебрегать канонами, к чему в конце концов вы придёте? — Анаксагор где-то близко, а Веритас словно слеп. — К разочарованию в собственной уникальности, — шепчет прямо на ухо, обжигая дыханием. Рацио едва ли поворачивает голову, чувствуя, как чужие пальцы снова поправляет ему ворот рубашки, но вместо того, чтобы улучшить целостность образа, ломают его, расстегивая верхнюю пуговицу, которая, справедоивости ради, и правда его душила. Губы искусанные от нервного ожидания чего-то непонятного, в столь непростительной близости от чужих губ, не могут двигаться, чтобы издать хоть звук и как-то оправдать своё изречение, ведь это приведёт к неловкому для них прикосновению, которое придётся объяснять. — Как по мне, — но Анаксагор готов объяснить ему и свой предмет, и тайны мироздания, и смысл их близости. — Эта история намного интереснее всего, что мы только можем придумать, — цепляется он за возможность сомкнуть губы в невесомом поцелуе и тут же почувствовать тяжесть ответственности за него и жаркость разливающегося по телу настроения. Рацио не терпит медлительность и тут же перехватывает чужие руки, заставляя некоторые книги падать со стеллажа, а сам вовлекается в горячий, терпкий поцелуй так, словно дегустирует очередной бокал вина, вдыхает запах, оценивает вкус и мягкость губ, гладкость щёк, трётся носом о нос и нежность шеи, на которой оставляет невесомые засосы, пока руки его освобождает от тестоны то, что ниже живота, дабы просто понять, как это всё устроено. Урок, который приподаёт ему Анаксагор, говорит о том, что ничто человеческое Рацио не чуждо, что прелесть его гениальности лишь в том, что сейчас он способен ярко прочувствовать базовость собственных потребностей, и потому он отвечает на жадные поцелуи, ведь Веритас ему нравится, ведь он хочет видеть его своим коллегой, а потому готов научить всему. Абсолютно всему.
