Хороший финал для злодея

Эпиграф: В Советском Союзе делали это тихо, не спеша, не дыша, не шиша, четыре карандаша… Девятое мая. Полно суеты, подготовки к параду и звонков от сына. Союз выходит из Шоколадницы с бумажным стаканчиком свежего американо в руках. Кофе обжигает губы. Свободной рукой мужчина достаёт из кармана телефон, что разрывается от сообщений. Непрочитанных настолько много, что Россия начинает названивать отцу. – Алло, ты что-то хотел? – с улыбкой на лице интересуется Союз. – Как там подготовка? На противоположном конце внезапно что-то громко падает. Затем на фоне слышен качественный русский мат во всех вариациях. – Всё отлично, пап, – саркастично отвечает юноша. – Ты где пропадаешь? Мы без тебя начать не можем! – Начать что? До парада ещё час… – наигранно устало произносит Союз, смотря на свои наручные часы. Отличные часы. Изящные, с янтарными стрелками и римскими цифрами. Мужчина их купил несколько лет назад в Калининграде. Тогда интересный случай выдался. До него эти же часы хотел купить юноша с удивительной причёской. Его волосы были стрижены под машинку, на чёрном фоне выделялись ярко-красные звёзды. Но симпатичный незнакомец почему-то ушёл, так и не купив часы. – Вот именно! Остался час! – Россия своими криками возвращает в реальность отца. – Ты сейчас где? – У Арбатской, дай двадцать минут, – Союз отпивает американо, наблюдая, как группа туристов проходит мимо, восхищённо смотря на него. – Я должен успеть. – Шестнадцать минут, – требует юноша. – Вы с Яндекс картами сговорились, что ли? Ладно, я иду. – Давай, увидимся. Россия сбрасывает, не дождавшись ответа от отца. Он же убирает телефон в карман, застёгивает кожаную куртку и отправляется в путь. По дороге встречает нескольких знакомых, которые поздравляют его с 9 мая. Союз выдавливает улыбку для них и тут же ускользает дальше. Уже рядом с Красной площадью мужчина замечает в толпе приторное голубое пятно. Волосы цвета неба не перепутаешь ни с чем иным. Эрнест Риббентроп. Самый узнаваемый человек года, один из кандидатов на пост главы Министерства. За собой юноша ведёт незнакомую на первый взгляд фигуру. На миг она поворачивается в профиль, и Союз в ней узнаёт старого врага. Рейх исчезает в толпе людей, а мужчине ничего не остаётся кроме того, как бежать к сыну. Россия выделяет отцу место рядом с собой. Вип ложа, но без нынешних политиков и военных. На несколько рядов ниже сидят ветераны. Они с радостью встречают бывшего начальника, жмут его руки, обнимают. Только из-за присутствия этих светлых людей Союз соглашается приходить на парад. Они не желают войны, не хотят похвастаться вооружением. В их сердцах жива надежда на вечный мир. Русский возвращается на своё место и замечает двух людей, сидящих правее и ниже. До этого их не было. Мужчина, руководствуясь тем, что они его точно не увидят, в открытую пристально рассматривает их. Ему в глаза светит солнце, но, несмотря на это, он различает ярко-голубые волосы. Союз горит желанием поинтересоваться у сына, что здесь делает представитель Министерства, но вспоминает, что Белла рассказывала ему, что Эрнест Риббентроп уже несколько месяцев находился в России в поисках Рейха. Видимо, с задачей он справился. Проходит пять минут наблюдения, мужчина начинает спорить сам с собой, можно ли ему приблизиться хотя бы к своему старому врагу. Рейх раньше был неотъемлемой частью его жизни, поэтому в глубине души до сих пор есть надежда на нормальный разговор. Судьба благоволит его затее. Эрнест встаёт и уходит, оставляя немца сидеть в одиночестве. Союз, видя, как Россия занят разговором по телефону, просто молча поднимается со своего места и спускается к знакомому. Стандартному приветствию он предпочитает жест. Чтобы не привлекать лишнего внимания, русский аккуратно кладёт ладонь на плечо Рейха, слегка сдавливая его. – Нужно поговорить, – шепчет мужчина. – Пойдём. Он убирает руку сразу, как чувствует лёгкую дрожь под ней. На Рейхе пальто, его не может трясти из-за того, что он замёрз. Союз не хочет быть причиной паники знакомого. Он хочет обратно получить хоть каплю того слепого доверия, что было до войны. Это маловероятное событие, однако немец послушно идёт за русским, даже берёт за руку. Пройдя сквозь толпу, они оказываются в тихом переулке, к счастью, чистом и пустом. Союз проверяет, нет ли за ними хвоста, и поворачивается на старого друга. А друга ли? Рейх, нервно прокручивающий прядь своих волос, вызывает у него настолько запутанные чувства, что ноги подкашиваются, а здравый разум отказывается включаться. Вновь увидев немца, он осознаёт, насколько долгими были восемьдесят лет разлуки. Сердце бьётся с новой скоростью, руки хотят прикоснуться. Русский медленно приближается к Рейху, обнимает его, чуть приподнимая над землёй. Ладони скользят вверх по чужой спине. Тонкие пальцы немца сжимают плечи, когда их его рта доносится хрип: – Сов, мне дышать нечем… Союз отпускает его и делает пару неуверенных шагов назад. Он понятия не имеет, зачем сделал такой неоднозначный жест, но ему определённо понравилось чувствовать тепло тела рядом. Между ними повисает неловкое, тихое напряжение. Первым осмеливается Рейх: – О чём поговорить хотел? – Ну, например, о том, где ты пропадал 80 лет, – грубовато отвечает русский. – Ровно 80 лет, кстати, удачно вышло встретиться. – Где-где, по Калининградской области разъезжал, – говорит немец, но Союз слышит в его голосе запах лжи. – И всё?.. – настороженно продолжает давить он. Информация не была нужна для какого-то официального дела. Это простое человеческое любопытство и некая тревожность за судьбу… Мужчина не знает, как назвать стоящего перед собой человека. Слишком близкий для врага, слишком много времени утекло, чтобы звать его другом. – Да… – Ладно, – Союз ненадолго задумывается, но чуть погодя продолжает иным, строгим, голосом. – Я видел тебя с одной голубоволосой персоной, вы друзья? Конечно, он знал имя Эрнеста. Неизвестным оставалось то, осведомлён ли Рейх, как зовут его друга по-настоящему. – Да, типа того, – настороженно говорит юноша. – А что? С Эрнестом что-то не так? – Как тебе сказать… – Словами через рот, – отрезает немец и выглядывает на улицу. – Он из Министерства что ли? – Хуже. – Что может быть хуже? – интересуется он, поворачиваясь обратно и одновременно с этим умудряясь навернуться о ногу Союза. – Черт возьми! Русский тут же инстинктивно ловит его, затем поднимает и ставит на ноги. Их лица оказываются совсем рядом. Подвинься ближе – губы соприкоснутся. – Он один из кандидатов на должность Всемирного министра международных отношений, – открывает тайну мужчина, отпрянув назад, словно облитый кипятком. Зрачки немца сужаются, рот невольно глотает слишком много воздуха. Откашлявшись, Рейх произносит: – Не верю… Не может он быть им… Всемирный министр – страх всех воплощений стран. Его власть ничем не ограничена, он имеет право вмешиваться в абсолютно любые дела, творящиеся на Земле. Союз думает, что именно поэтому юноша проводит несколько минут в размышлениях, смотря в одну точку так, будто она центр мира. Но в какой-то момент немец плюёт на все свои думы и поднимает взгляд на мужчину. – А у тебя как дела? – интересуется он. – Давно я тебя в классическом шмоте не видел, даже никогда, наверное. – Думаешь, тебя одного война изменила? – загадочно спрашивает Союз вместо ответа, достав пачку сигарет из кармана. Вынимает из другого кармана зажигалку, поджигает тонкую сигарету и делает затяжку. Затем видит, как Рейх морщится от дыма и уже готовится затирать ему про вред курения. – Если хочешь продолжить разговор, прекращай курить, – ставит ультиматум он. Русский закатывает глаза, но сигарету тушит. В переулке стоит зловещая тишина. Союз подходит к бывшему врагу и кладёт руку ему на бледную, но тёплую щёку. Тот невольно краснеет и отводит взгляд. Однако грубые пальцы поворачивают его голову обратно. Глаза немца мечутся по лицу напротив, чаще всего останавливаясь на чужих губах. Мужчина аккуратно касается скулы Рейха второй рукой. Если бы не обстоятельства, то русский точно потёрся своим носом о чужой, прижался лбом. Даже поцеловал. Вместо этого он шепчет: – Я так и не оправился после тех событий, мне прострелили ногу недалеко от Кёнигсберга, забавно, – грустный смешок. – Ранение смертельное для человека, а для меня стало вечной травмой. Не знаю, как я уже второй день стою нормально. – Сов, я сожалею, правда, сожалею, не знаю, как это выразить… – Рей, не было ещё такого момента, когда бы я ненавидел тебя, не беспокойся. Рейх не знает, что на него нашло, он прижимается к тёплому телу Союза, страны практически одинакового роста, поэтому соприкасаются висками. Дышат в унисон, и лишь очередной вопрос нарушает их тишину. – А Россия где? – Росс с этим грёбанным американцем спелся, – голосом, полным ненависти отвечает Союз, отлипая от немца. – Не дай Ленин, они сейчас где-то за кустами обжимаются. – Настолько сплелись… – усмехается юноша. – А тебя до сих пор не отпустило после Холодной войны, раз даже чувства сына не меняют твоё отношение к США. – Да не из-за этого я его ненавижу… – А за что? – удивлённо спрашивает страна, наблюдая за тем, как быстро меняются эмоции на лице друга. – За это, – Союз касается рукой груди Рейха, где так и не зажил шрам с далёкого 1945-го. – Никогда не прощу его за то, что он сделал с тобой. Русский помнил ночную пытку в Рейхстаге. Помнил холод ножа, который отдал Штатам. Помнил довольное выражение лиц Великобритании и Франции. Помнил крики, болезненные стоны. Это было неправильно. Война закончилась, больше никто не должен страдать из-за чьей-либо жестокости. После того, как его союзники наигрались, а Рейх лишился сознания, Союз остался с ним в одной комнате, положил в его карман запасной нож, нагнулся, чтобы проверить пульс и дыхание. Но не сдержался. Он оставил сухой поцелуй на бледном лбу, будто сказал “прощай”. И ушёл. В настоящий момент русский позволяет себе лишь сильнее прижаться к немцу, будто защищая его от всего мира. Грубые руки поглаживают талию, которая в их памяти была меньше. Союз не может ненавидеть это прекрасное создание. Оно выдержало ужасы плена, войны, пыток, много лет нахождения в бегах. А сейчас Рейх стоит прямо перед ним, живой, невредимый. Он водит пальцами по рубцу на щеке мужчины, закусывает губы. Союзу следовало бы вернуться на парад к своему сыну, оставить немца здесь. – Сов, тебе не надо на праздник? – спохватывается немец, выбираясь из объятий. – Речь там говорить, всё такое. – Неа, я отошёл от этих дел несколько лет назад, ненавижу это победобесие… – он печально выдыхает, поправляя причёск – его кудри немного растрепались. – А чего так? – Никто войну вспоминать не любит, из победы просто сделали повод для гордости, большинство солдат, которые были под моим командованием, против этого праздника, мы помним какими ужасными потерями далось нам это. Внезапно Союз улыбается одним лишь уголком губ. Эти слова он впервые говорит кому-либо. Большинство бы осудили его или начали косо смотреть, но не Рейх. – Сов, – тихо произносит он. – М? – Я скучал, – улыбается немец, русский перестаёт понимать, как всё это время обходился без него. – Я тоже, – Союз взлохмачивает длинные волосы друга и уводит разговор в другую сторону. – Так ты всё это время был гражданином России и меня? – Конечно, Рейн Шварц, архитектор, – гордо отвечает немец и даже достаёт паспорт из кармана. – Погоди, тебе случайно не писал Росс? Он мне жаловался на днях, что написал Калининградскому архитектору, а его послали. – Ха… Да, только отвечает мой менеджер, и я не беру частные заказы. – Всё для народа? – Конечно, у тебя учусь. Оба ярко смеются и продолжают обсуждать личные жизни друг друга на протяжении долгих восьмидесяти лет. Разговор часто уходит куда-то в сторону, сопровождается неловкостью и бесконечным смехом. Союз подозревает, что Рейх ему что-то недоговаривает. Неловкие паузы, резкое повышение голоса. Будто кто-то написал книгу о его жизни, но половина страниц в ней зацензурена. Страны не замечают течение времени, прерывает их звонок от Эрнеста. Юноша агрессивно просит немца подойти к какому-то адресу. К счастью, это недалеко, Союз показывает, куда идти, и уже собирается уходить в сторону площади, но немец придерживает его за руку и даёт небольшую визитку, где написаны его номер телефона и все соцсети. Русский забирает подарок и напоследок кратко целует друга в щёку. – Прости, я опять убегаю от тебя, – неловко говорит мужчина и покидает их укромный уголок. Он пару раз оборачивается, пока идёт к площади. Видит ярко-голубое пятно в толпе, начинает злиться. Но внезапно его сердце останавливает его. Рейх доверяет Эрнесту. Может быть, Союзу тоже стоит верить Министру? Затем это начинает звучать как бред. Да, немец его любимый человек. Однако всем свойственно делать ошибки, а идеализировать возможного партнёра – дело неблагодарное. Союза настолько увлекает эта тема, что на протяжении всего пути он думает только об этом. Трибунам Красной площади мужчина предпочитает Тверскую улицу. Люди вокруг узнают бывшее государство, расступаются перед ним, некоторые даже клонят головы. Союз чувствует себя неловко, из-за этой учтивости или ненависти к нему он не любит выходить из дома. Особенно в Москве. Его портреты раньше были нарисованы на многих домах, каждый гражданин при встрече здоровался и интересовался делами в стране. Молодому Союзу, который прожил детство практически под замком в Петербурге, было приятно такое внимание. Но времена прошли. Он хочет быть обычным человеком, жить себе в удовольствие где-нибудь в Калининграде со своим любимым. Иногда русский жалел о том, что не родился женщиной. Тогда никто бы не противился тому, что он живёт с мужчиной по имени Рейн Шварц. Спустя несколько мгновений Союз оказывается в Новопушкинском сквере. Фонтан приятно брызгается на лицо, освежая его. Мужчина меж тем всерьёз задумывается над идеей совместной жизни с Рейхом. Над тем, как немец ведёт себя по утрам, как они будут вместе смотреть телевизор по вечерам, как будет гореть их ужин и вместо него придётся заказывать пиццу из ближайшей забегаловки. Как бы то ни было, Союз будет рад жить вместе с Реем, целовать его недовольное лицо каждое утро. Губы начинает болезненно покалывать. Поскорее бы все мечты стали реальностью. Ноги сами ведут его в метрополитен. Он долго стоит у карты, пытаясь разобраться в современном множестве цветных линий. Самым коротким путём оказывается пересадка в Китай-городе. Союз проходит внутрь, прикладывает карту “Тройка” привычным движением и оказывается в потоке глухих людей. Все поголовно носят наушники, а обычные разговоры заглушает шум поездов. Полагаться в таком случае можно только на знаки и собственные знания. Добирается он довольно быстро. Но давка на станции “ВДНХ” выводит его из себя. У этой ситуации есть разумные и понятные причины. Союз в данный момент просто не хочет разбираться в этом. Мужчина проходит на территорию выставки, протискивается между людьми, ищет уединённое место. Вдруг в толпе он замечает любимую бледную улыбку. Рейх говорит о чём-то с ветеранами. По нему не скажешь, что это разговор на болезненную тему. Русский решается подсесть к нему, когда немец остаётся один. Толпа редеет, музыка становится тише, а воздух – холоднее. Юноша закидывает своё пальто на подрагивающие плечи Союза, будто чувствует, что ему холодно. Мужчина в ответ сильнее жмётся к тёплому телу рядом. – Сейчас бы… – начинает русский. – …потанцевать? – заканчивает за него Рейх. Оркестр играет медленную мелодию, напоминающую вальс. Отцы бы их убили прямо сейчас, но немец подаёт руку русскому, и они идут прямо в центр толпы. Тело до сих пор помнит шаги и положение кистей, наклон предплечий. Сердце полностью отдано человеку напротив. Начать мешает простая неуверенность в том, что произойдёт после. Внезапно Союз меняет позу, подходит ближе и делает этим танец гораздо интимнее. Они сливаются в движениях, растворяются в музыке и в своих же чувствах друг к другу. Пыльно-серые глаза заворожённо смотрят в зелёные, на лице поблескивает застенчивая улыбка. Мужчина готов навеки остаться в этом моменте, где они с Рейхом не враги, а просто танцующая пара, вокруг десятки таких же. Страны теряются в толпе, случайно спотыкаются о ноги друг друга, смеются из-за этого. Музыка стихает, Союз уводит друга подальше от толпы, берёт им на ужин бургеры из какого-то фуд трака. Постепенно всё это начинает ему напоминать свидание. Немец заправляет мешающую часть чёлки за ухо, откусывает бургер, облизывает губы, избавляясь от липкого соуса на них. Он кажется чрезвычайно тихим на фоне праздника. Русский считает, что именно за это он полюбил его. Рейх всегда контрастировал с окружающим миром. На праздниках плакал или сидел в углу, во время тихих вечеров уговаривал Союза поиграть и повеселиться. – Кто мы друг для друга? – нарушая покой интересуется немец. – Мне нравится называть нас старыми знакомыми… – растягивая слова в длинную гирлянду, отвечает мужчина. – Разве старые знакомые так танцуют? – Разве страны должны давать своим отношениям названия? Тогда мы враги. Немец усмехается и проверяет телефон. Союз улыбается ему, помешивает остывший кофе. Их идеальный вечер может прервать лишь один человек. – Если нас снова прервёт Эрнест, я за себя не отвечаю. – Сов… – Ладно-ладно, молчу. Однако спустя буквально десять минут телефон Рейха вибрирует из-за приходящих “добрых” сообщений от Эрнеста. Союз, успевший подвинуться настолько близко, что положил свою ладонь на руку друга, закатывает глаза, но смиряется со своим положением. Всё-таки они не виделись восемь десятилетий, доверие восстановить практически невозможно. Как бы страны не были искренни и открыты друг к другу, между ними непробиваемая стена. Русский пока что слишком боится разбить её, вдруг там ничего не окажется. Он провожает взглядом убегающего юношу. Поздно вечером под звуки салюта ему приходит краткое сообщение от некого Рейна Шварца. Оно содержит только “Привет”. Союз сразу же отвечает на него, заодно переименовывая контакт в “Мой R”. Этот день Победы заслуживает такое название. Он нашёл Рейха, коснулся родного тела, посмотрел в любимые глаза. Что может быть лучше? Признание неважно, когда вы знаете друг друга больше века. Союз ведь видит, как немец смущается, краснеет, жмётся к нему в ответ. Все эти небольшие касания будто бы оживляют надежду на их совместное будущее. Русский, словно влюблённый подросток, не выпускает телефон до трёх часов ночи, когда глаза начинают слипаться. Может не завтра, но точно скоро он увидит Рейха снова, дотронется до бледной кожи и мир вмиг станет лучше.