Послушай, Генрих...

Новый король Генрих Наваррский уже четверть часа мерил шагами свою палатку и активно объяснял прибывшему к нему в лагерь Шико свой дальнейший план. Старый шут сидел на стуле, пользуясь сохранёнными привилегиями, и несколько отрешённо слушал все эти рассуждения. Хотя по годам его едва ли можно было считать старым, ведь ему даже не было пятидесяти, но тем, кто видел Шико не так давно, казалось, что с момента похорон последнего из династии Валуа он и правда будто прибавил себе лет пять, а седины в его волосах и бороде стало больше. Периодически он чуть хмурился, улавливая для себя какую-то мысль; иногда на очередной фразе Наваррского его брови недоумённо подлетали вверх; однако шут не перебивал, как его и просили изначально, и являл собой едва ли не образец серьёзности. Наконец, король остановился, развернулся к нему и вдохновенно спросил: — Что ты думаешь, Шико? — Я думаю, государь, что твой план рискует не сработать. — Почему? — уточнил Наваррский. — Если всё окажется так, как я думаю, он не продвинется дальше первого же пункта. — Шико поднялся, потянувшись, и уже сам начал неторопливо наматывать круги по палатке. — Первого пункта? — растерялся король. — И ты сказал об этом… только сейчас, когда я всё изложил? — Ты же просил выслушать тебя внимательно. Я решил, что будет невежливо тебя перебивать, — усмехнулся шут, изобразив мнимое раскаяние. Генрих Наваррский несколько раз удивлённо моргнул, принимая диковинные для него манеры общения, а после от души рассмеялся. — Ладно, я тебя понял. Но к делу. Что же не так с планом? Побудь моим советником. Шико подошёл к столу, где были разложены карты с демонстрацией военных сил, тем самым, повернувшись спиной к королю, и, созерцая их, ответил: — Я боюсь, ты недооцениваешь коварство испанцев. Ты так уверен в тех сведениях, которые передают тебе твои, казалось бы, верные люди… — Да, я доверяю им! — горячо возразил Наваррский. — Они мои преданные друзья. — Не думаешь ли ты, что новости уж слишком хороши и слишком в твою пользу? — Шут взял в руки самую крупную фигурку на королевском фланге и задумчиво повертел её. — Я бы сначала проверил подлинность этой информации. — У меня нет поводов сомневаться, — снова настоял на своём король. — Я понимаю твои опасения, но мне кажется, что ты слишком подозрителен. — Помолчав, он добавил: — Впрочем, может, ты знаешь больше меня? Прошу, поделись со мной. — Послушай, Генрих… — начал было Шико, но вдруг осёкся, не договорив. Генрих. Первой мыслью ему подумалось было, что он оговорился, забывшись и по привычке обратившись к новому монарху так же, как и к старому. Фигурка чуть не выпала из дрогнувших пальцев, и шут поспешил поставить её обратно. «Нет, — напомнил он себе, — Наваррский ведь тоже Генрих. Значит, сказал я всё правильно». Вот только перед глазами у Шико невольно возник образ Генриха Валуа. Сердце шута забилось чаще. На мгновение ему показалось, что если он сейчас обернётся, то там, у него за спиной, окажется его король. Может, всё, что происходило вокруг, одно большое наваждение? Не было ни нападения Жака Клемана, ни обещания, данного Шико Генриху III, любой ценой поддерживать во всём нового короля? Может, похороны и последнее прикосновение к холодной безжизненной руке тоже ему привиделись? Но отчего тогда он всё ещё так ярко помнит каждую деталь?.. Из транса шута вывел чужой голос: — Шико, ты что-то имел мне сказать? Я с радостью тебя выслушаю. Глубоко вздохнув и усилием воли надев обратно маску, Шико развернулся. Чуда не случилось. Другое лицо, другие глаза, другая улыбка… Наваррский смотрел на него с большим уважением, приготовившись внимать словам своего нового приближённого. Пожалуй, взгляд этот можно было даже назвать тёплым… Вот только он был не таким. Отмахнувшись от мыслей, шут попытался улыбнуться, но вышел какой-то измученный оскал. Впрочем, новый король, похоже, ничего не заметил. — Прости, я формулировал, как выразиться не так… остро. Я вижу, тебя, Генрих, это немного смущает. Старое имя было произнесено вновь, но с иной интонацией. «Что ж, — подумал Шико, — раз уж я сам случайно начал это… Постараюсь привыкнуть». Но сердце, будто в насмешку над этими словами, отозвалось острой болью.