Что заполняет оставшуюся пустоту

В коридорах дома на площади Гриммо царила неизменная тишина, как и столько лет, сколько я здесь жил; казалось, она была неотъемлемой частью этого дома, наравне с его стенами и окнами. Полы скрипели, крыша протекала, а коридоры оставались безмолвны. — Вставай, — сказал я себе и не встал. Слабый дождь барабанил по стеклу моего окна. Осень в центре Лондона была унылой, промозглой, серой. Я знал это, когда после развода позволил Джинни оставить наш маленький коттедж в Херефорде. Знал, что если так поступлю, то мой единственный вариант — этот полуразрушенный старый дом. И я говорил себе, что все будет в порядке. Что я приспособлюсь к лондонскому климату. С тех пор прошло шесть лет. Я успел убедиться в обратном. — Вставай, — повторил я и задумался, что хуже: то, что я скатился до того, чтобы умолять себя пошевелиться, или то, что это не помогало. Вдалеке прокатился гром, достаточно громкий, чтобы разбудить упыря на чердаке, который тут же принялся выть и стучать по трубам. Я вздохнул, и за глазами тут же затаилась знакомая головная боль. В каком-то смысле это было даже облегчением: теперь у меня не осталось выбора — если я хотел избежать приступа мигрени, нужно было вставать. Я поднялся. Принял душ. Оделся. Позавтракал. Обычные действия, повторяемые машинально, на фоне мутного серого света и оглушающей, раскатистой тишины дома на площади Гриммо. Всегда тишина. Всегда тишина. После завтрака я поднялся обратно наверх, чтобы взять свой портфель с материалами дел. Привычка брать работу на дом появилась у меня, когда я был начинающим аврором, всё ещё влюбленным в свою работу, или, по крайней мере, в представление о ней. Сейчас это было просто механическим рефлексом. Я приносил бумаги домой, оставлял их в кабинете, а затем игнорировал все выходные. Обычные действия, повторяемые машинально, под аккомпанемент тишины, всегда тишины, всегда тишины. Спускаясь вниз, я прошел мимо комнаты Сириуса. Шаги замедлились, взгляд невольно задержался. Это чувство было знакомо — ужасное, тяжелое нечто, разрастающееся в горле при виде его закрытой двери. Отвести взгляд тоже было привычно, механично, безмолвно. Всегда тишина.

***

Четыре года назад меня повысили с лейтенанта до главы Аврората, сменив с огромным облегчением уходившего на пенсию Гавейна Робардса. В то время я был доволен собой, и мир был доволен мной — это казалось естественным развитием событий, исполнением ожиданий, чем-то, чем, как я себе говорил, я гордился, поскольку не оправдал надежд как муж и друг, а отцом и вовсе не стал. На практике же быть главой Аврората означало лишь мучительное существование с налетом загадочности. Теперь мои обязанности сводились к надзору — я принимал решения о найме и увольнении, следил за расследованиями, которые вели другие, и распределял бюджет. Дни, когда я гонялся за темными магами, изучал места преступлений и вел дуэли в темных переулках, остались в прошлом. Теперь я был лишь номинальной фигурой. Мои обязанности почти не требовали покидать кабинет. Абигейл за стойкой регистрации кокетливо захлопала ресницами, как делала каждый день с тех пор, как узнала о моём разводе. Мой помощник, Джулиан, весело поприветствовал меня: — Доброе утро, сэр! — с чашкой безвкусного кофе, ожидавшей меня на его столе, прямо у входа в мой кабинет. — У вас встреча с Верховным чародеем в одиннадцать, — сообщил мне Джулиан, как только я сделал первый глоток этой водянистой коричневой жижи. — Мгм, — ответил я. — А к концу дня нужно закончить квартальный отчет по бюджету, чтобы бухгалтерия успела его проверить перед подачей. — Мгм. — Кофе и правда был ужасен. Но я всё равно выпил его. — Ах да, и вас ждет посетитель в кабинете. Говорит, что вы ее знаете — Нарцисса Малфой. Я застыл с кружкой у губ. Джулиан, должно быть, заметил, как изменилось мое лицо, потому что продолжил: — Я тоже был удивлен. Встречу добавили в ваш календарь только вчера, уже после окончания рабочего дня, без моего ведома, а когда я пришел утром, она уже была здесь. Полагаю, она воспользовалась какими-то связями. Я посмотрел в сторону двери своего кабинета. В ней было длинное, узкое окно из матового стекла, сквозь которое я едва мог различить проблеск светлых волос на тёмной фигуре, которая, возможно, была плечом. — Я могу попросить кого-нибудь вывести ее, — предложил Джулиан после затянувшейся паузы, лишь тогда я осознал, что слишком долго молчал. — Нет, — мой голос был хриплым от долгого молчания, и я откашлялся. — Нет, я поговорю с ней. Проследи, чтобы нас не беспокоили. — Да, сэр, — он казался озадаченным. Это не страшно; его понимание не требовалось. Дверь моего кабинета распахнулась с помощью чар, которые реагировали на мое приближение. Старые петли скрипнули, и от этого звука Нарцисса Малфой резко обернулась в кресле прямо напротив моего стола. Она почти не изменилась с нашей последней встречи или же сделала это настолько элегантно, что разница была едва заметна, даже спустя полтора десятилетия. Ее длинные светлые волосы мягкими локонами спадали на плечо, а одета она была полностью в черное, за исключением аккуратного белого платка, который крепко сжимала в тонкой руке. Она совершенно не вписывалась в мой кабинет, ставший за эти годы скучным и утилитарным. Слишком красивая. Слишком изящная для такого унылого пространства. — Глава Аврората Поттер, — сказала она, поднимаясь. Дверь кабинета закрылась за мной, когда я подошел к своему столу. — Прошу вас, просто Гарри, — сказал я. Она на мгновение замялась, словно взвешивая мое предпочтение и требования приличия. Затем, наконец, кивнула: — Тогда, Нарцисса. — Нарцисса, — согласился я. Я поставил свой портфель на пол рядом со своим тяжелым деревянным столом, а чашку с тепловатой бурдой, выдаваемой за кофе, на подставку. — Признаюсь, я… удивлен видеть вас здесь. — Я не встречал ее с самого конца войны, не видел даже в газетах — хотя, если честно, уже давно перестал их читать. — Я тоже удивлена, что пришла, — ответила она. Я сел. Она села мгновение спустя, на самый край старого деревянного кресла. Теперь, вблизи, начали бросаться в глаза тревожные детали. Покрасневшие глаза, воспаленный нос, кружевной платок, который явно был в частом употреблении. Я осознал с некоторым удивлением, что она плакала. Совсем недавно. — Но, — продолжила она медленно, — боюсь, в этом отделе не нашлось бы никого, кто согласился бы уделить мне время. И даже с вами я не была уверена… вот почему предпочла, чтобы эта встреча стала неожиданностью. Она бросила на меня настороженный, обеспокоенный взгляд, теребя платок обеими руками, и я понял, с некоторым чувством вины — она думает, что я ее выгоню. — Вы спасли мне жизнь во время войны, — сказал я серьезно. — Я не забываю таких вещей. По крайней мере, вы заслужили, чтобы я вас выслушал. Что-то небольшое и едва заметное сломалось в её взгляде; её плечи немного опустились. Видимо, она ожидала, что я буду настроен враждебно. — Это очень любезно с вашей стороны. Как вы можете представить, немногие из связей моей семьи пережили войну… да и те, что остались, не среди авроров. Я вполне мог это представить. Многие из «Священных двадцати восьми» сбежали на континент еще до того, как тело Волан-де-Морта остыло, а те, кто упрямо остался, столкнулись с пристальным вниманием и недоверием со стороны остального волшебного мира. Немалую роль сыграла и высокая цена репараций, в чем я не сомневался. Я решил, что лучше не поднимать эту тему. — Чем я могу вам помочь? — спросил я вместо этого. Она внимательно посмотрела на меня. Я видел в ее глазах намерение ответить; ее губы чуть приоткрылись, словно готовясь к этому, но долгое время не произносили ни слова. И затем, как раз в тот момент, когда я собирался спросить, хорошо ли она себя чувствует, она сказала: — Полагаю, вы слышали о том, что случилось с моим сыном. Я нахмурился. — Я… Нет. — Нет? Ведь именно один из авроров, подчиненных вам, подписал заключение по расследованию. Почему Драко Малфой находится под следствием? Я даже не хотел этого знать. — В последнее время моя роль стала более… отстраненной, — сказал я. — Я не вмешиваюсь в конкретные дела, если только они не привлекли достаточно внимания прессы, чтобы потребовалось участие главы Аврората. Пауза. Затем: — Понимаю. — Почему…? — начал я, но Нарцисса перебила меня: — Он покончил с собой. Что-то ужасное сжалось в глубине моего живота. — Или, по крайней мере, так мне говорят. Буду признательна, если вы воздержитесь от дежурных соболезнований. Мерлин знает, я их уже наслушалась за последние дни. «Я так сожалею о вашей утрате». «Я не могу представить, что вы сейчас переживаете». Утрата даже близко не передает того, что я чувствую, и я не пожелала бы своему злейшему врагу испытать это на себе. Мой сын мертв. Моя семья разрушена. Я больше никогда не буду целой. — Ваш аврор — Уэстерли, кажется, так его зовут — вынес заключение о самоубийстве четыре дня назад, несмотря на мои яростные протесты. Он закрыл расследование менее чем за две недели, совершенно проигнорировав его невероятно мутные обстоятельства. Если бы я верила, что подача официальной жалобы принесет хоть каплю пользы, я бы сделала это. Но я не наивна. Я знаю, что любая жалоба с моей фамилией улетит в мусорную корзину. — В любом случае, я здесь не ради мести. Я здесь, потому что вы, возможно, единственный человек в Отделе магического правопорядка, кто воспримет меня всерьез, когда я скажу: ваш аврор ошибается. Я не верю, что мой сын покончил с собой. Более того — я даже не уверена, что он действительно мертв. В углу моего кабинета глухо тикали стрелки напольных часов. Глаза Нарциссы Малфой сверкали, яркие и смертоносные, как надвигающийся свет фар на пустой дороге. — Я вижу его иногда. Это не призрак. Это он. Я разбираю поместье, или пытаюсь, и клянусь — он все еще там. Я слышу шорох его бумаг и скрип пера, его шаги в коридоре. Вижу его силуэт в библиотеке у окна, его фигуру, мерцающую среди теней в саду. И по ночам… Он плачет. Он кричит. Вы можете хоть на миг представить, что это за чувство, Гарри? Слышать, как твой ребенок — тот, кого ты родила, кому дала жизнь — рыдает так, словно каждый удар его сердца — это пытка? Бродить в поисках этого звука часами, снова и снова, и никогда не находить его источник? — Я знаю, что вы скажете, и это все, что я говорила себе сама. Я вдова, потерявшая единственного сына. Я убита горем и у меня галлюцинации. Но я не сумасшедшая. Я не слышу и не вижу его больше нигде, кроме этого проклятого дома. И хотя его мучительное, призрачное присутствие вонзает в мою душу острые, рваные когти каждый раз, я все равно жажду этого. Я истязаю себя этим. Потому что, если он преследует меня, значит, у меня хотя бы осталась крошечная часть его. — Поместье Малфоев — древнее здание, могущественное и странное. Земля под ним хранит магию, старше любых слов, старше первых цивилизаций, что возникли на этих островах. Не исключено, что он нечто иное, чем живой или мертвый. И я чувствую это. Я верю в это. — Аврор… Гарри — вы добры, но что важнее — вы компетентны. Десять лет опыта с темной магией. Вы знаете, как она работает, как ее подчинить. И вы не свернете расследование только потому, что считаете его жертву недостойной своего времени. Если потребуется, я буду умолять вас. Приезжайте в поместье. Откройте дело моего сына заново. Посмотрите сами. Может быть, мой сын мертв. Но это не значит, что он не в ловушке.

***

Дело под номером 11629307. Всего две страницы. Закрыто в прошлый четверг офицером Вэнсом Уэстерли. Заключение: самоубийство, без подозрительных обстоятельств. — Ты даже не проводил вскрытие, — сказал я, когда менее чем через час затащил Уэстерли в свой кабинет. Он нервно поерзал в том самом кресле, в котором Нарцисса Малфой рыдала, когда я согласился заняться этим делом. Хорошо, подумал я. Его нервозность — меньшее, что он заслужил. — Там, эм, не было тела. — Не было тела? — Это… это иногда случается, сэр, — поспешно добавил Уэстерли. — Редкое явление, конечно, но не беспрецедентное. Когда хозяин родового магического поместья, такого как Малфой-Мэнор, умирает там… здание… оно может… эм… — Говори уже, — рявкнул я. Уэстерли вздрогнул. — Оно может… как бы… его поглотить. Это называется domino devorato. Предположение ужаснуло меня, но не слишком удивило. Прожив на площади Гриммо пять лет, я был хорошо знаком со странной и своенравной магией, которая развивалась в старых, родовых домах. Но дело было не в этом. «Иногда? Как бы?» Ярость, что нахлынула на меня, была почти освежающей. Когда в последний раз я вообще чувствовал что-то с такой интенсивностью? — Так ты просто списал залитую кровью постель без тела на самоубийство, без подозрительных обстоятельств, потому что иногда дом как бы может поглотить своего хозяина?! — Сэр, но это же полностью объясняет отсутствие тела! — Знаешь, что еще объясняет отсутствие тела? Отсутствие смерти. Лицо Уэстерли заметно побледнело. — Сэр, количество найденной крови… — Ты даже не удосужился проверить, принадлежала ли кровь Драко Малфою! Ты даже не допросил его мать. Хотя я знаю, что она умоляла тебя провести расследование тщательнее. Так что же это, Уэстерли? Ты настолько глуп, что не знаком с протоколом после четырёх лет службы? Настолько жесток, что проигнорировал мольбы скорбящей матери? Или настолько ленив, что не захотел разбираться и просто назвал всё это неподозрительным? — Сэр, — едва выдавил он из себя, вцепившись в подлокотники кресла так, словно это было единственное, что удерживало его на земле, — меня уволят?

***

Я уволил Уэстерли. Я не был уверен, что верю в то, что Драко Малфой находится в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью. Я не был уверен, что верю настойчивым утверждениям Нарциссы о том, что это не галлюцинации. Но я был уверен, что они оба заслуживают лучшего, чем то жалкое подобие расследования, которое они получили. Я отправил Нарциссе сову перед тем, как уйти с работы в тот день, сообщив, что приеду в поместье Малфоев в пятницу с новой следственной группой, и попросил ее оставить постель, где ее сын не был найден, в том виде, в каком она есть. Первым шагом был сбор более компетентной и усердной команды. Инспекторов в Отделе магического правопорядка было хоть отбавляй, и я лично отобрал шестерых с лучшими показателями раскрываемости. Затем я поднялся на девятый этаж, чтобы обратиться к представителю Отдела тайн с просьбой выделить нам консультанта для расследования. Мне порекомендовали хорошо знакомое имя: — Профессор Трелони, спасибо, что согласились встретиться со мной так срочно. — Прошу тебя, дорогой, ты уже давно закончил школу. Ты вполне заслужил право называть меня Сивиллой. Кабинет предсказаний был таким же, каким я его помнил, за исключением стойки с подковами у двери — явного свидетельства того, что Флоренц всё ещё жил в замке. Это заставило меня задуматься, могут ли кентавры сами подковывать себя? И, что более насущно, как он вообще поднимается и спускается по лестнице? К счастью, ход моих мыслей был прерван: — Разумеется, я предвидела этот день. Сивилла Трелони, однако, изменилась куда сильнее. Её когда-то каштановые волосы теперь пересекали серебристые пряди, а у глаз залегли гусиные лапки и тонкие морщинки от улыбок. Но глаза её оставались всё такими же огромными и карими, а шали всё так же мерцали в полумраке. Я снисходительно улыбнулся — или, по крайней мере, надеялся, что это выглядело именно снисходительно, а не жалостливо. — Думаю, меня это не должно удивлять. — Ты пришёл ровно на следующий день после кровавой луны, знаешь ли. Они всегда предвещают бедствия. Прошу, садись. Я сел. Маленькие столики с их крошечными хрустальными шарами никогда не казались мне такими маленькими — что, впрочем, было логично, ведь они предназначались для детей. Когда я скрестил ноги, мои колени ударились о деревянную столешницу, и фарфоровые чашки, которые она поставила перед нами, жалобно звякнули. — Ты пришел за пророчеством, — уверенно заявила она и призвала к себе чайник, что грелся на огне, чтобы налить нам чаю. — Эм, нет, не в этот раз. Она изумленно моргнула, глядя на меня сквозь толстые линзы очков. — Нет? — Нет. На самом деле я здесь, чтобы нанять вас в качестве консультанта по делу, над которым я работаю, — в качестве медиума, а не прорицателя. Моя чашка громко стукнулась о блюдце, когда носик чайника слегка задел её, но не настолько сильно, чтобы расплескать чай. Трелони резко подняла на меня взгляд. Это была не совсем та реакция, которую я ожидал. — Вас… весьма настоятельно рекомендовали в Отделе тайн. Мне сказали, что вы лучший медиум из ныне живущих. С предельной осторожностью она поставила чайник на вязаную подставку рядом с хрустальным шаром. Затем она уставилась на свои колени и начала нервно ерзать. — Да, — в конце концов сказала она, — медиумизм входит в мой… репертуар. Хотя я… я предпочитаю не говорить с теми, кто за завесой. Я попытался, вероятно, безуспешно, скрыть удивление. — Вы не говорите? — Это… куда более рискованно, понимаешь, чем заглядывать в туман времени. Можно предсказать будущее, ошибиться и не пострадать. Но говорить с мертвыми… — В Хогвартсе полно призраков, — ответил я в замешательстве. — Но призраки не прошли за завесу. Их тела умерли, но их духи остались на земле. Как только душа полностью покидает этот мир, связь с ней становится гораздо более… опасной. Я нахмурился. Я никогда особо не доверял второму зрению Трелони, но в Отделе Тайн клялись и божились, что она — непревзойдённый медиум. И если даже она не решается использовать этот дар… — Понимаю. — Ты уверен, что нельзя избежать подобного? — Возможно, — ответил я неуверенно. — По крайней мере, я бы попросил вас быть со мной в пятницу, когда я возобновлю расследование. Если это возможно, мне бы хотелось, чтобы вы подтвердили, жив человек или мёртв. Она не выглядела ни капли спокойнее. — Это… Это Драко Малфой. Он когда-нибудь брал у вас занятия? Она медленно покачала головой. — Нет. Но я помню его имя. Он…? — Мертв? Я не уверен. Именно поэтому я хочу, чтобы вы были там. Его давно никто не видел, а обстоятельства его исчезновения были довольно… — Злые смерти порождают злые разговоры, — прошептала она. Её глаза распахнулись ещё шире, грудь вздымалась и опускалась в ускоренном ритме. — Я… Я сделаю это для тебя, Гарри, потому что знаю, что мое пророчество причинило тебе немало боли в прошлом. Но ты должен быть осторожен. — Любой контакт оставляет след, даже эмоция. Плохая смерть оставляет рваную дыру в завесе, и тот, кто тянет руку сквозь неё, рискует порезаться.

***

Я вернулся домой той ночью, ощущая дрожь во всём теле, словно мои мышцы не могли усидеть на месте под кожей. Это была долгая прогулка по Шотландскому нагорью, чтобы добраться до границы зоны, запрещающей аппарирование, которая окутывала Хогвартс; чертополох цеплялся за подол мантии, а холодный осенний воздух обжигал мое горло с каждым вздохом. Мрак площади Гриммо поглотил меня целиком в тот же миг, как я там появился. Снова пыль, снова холод, снова тишина. Я вздрогнул и пошёл разжигать камин. Изнурительный день, интересный день — первый в череде изматывающего, всепоглощающего ничто. А теперь я вернулся домой, и всё, что переполняло меня, уходило, словно высасываемое пустотой, в которой я жил. Огонь жалобно потрескивал в камине. Никакие заклинания не могли сделать его больше, не могли растопить лёд, который сковывал этот дом изнутри. Я смирился с холодом и опустился в кресло перед камином. Часть меня хотела навестить Гермиону и Рона — прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я видел Розу. Или я мог бы заглянуть к Ханне и Невиллу, или к Молли и Артуру в Нору, или даже к Джинни. Но я не мог заставить себя двинуться с места. Огонь тихо потрескивал, а я сидел в кресле и гнил заживо. Я не мог убедить себя в том, что меня ждут. Что меня помнят. Я так давно не видел своих близких… Возможно, они уже забыли меня. Возможно, поместье Малфоев — не единственный дом, который поглощает своих хозяев.