Кровавая магия (Bloodied Magic)

Говорят, он приходит к тем, кто его зовет.

Охотничья Звезда плачет и плачет

В городе, где по твоему желанию они умрут

Охотничья Звезда улыбается и улыбается

На лугу начнется над ними суд

Охотничья Звезда смеется и смеется

Кровь в лесу, к черту!

Когда Атлас услышал песню в первый раз, ее напевала его сестра. Это была какая-то сложная игра в прыжки, в которой, судя по всему, участвовали две маленькие девочки, держащиеся за руки и подпрыгивающие так, что их ноги создавали сложный узор на плитке школьного двора. Мальчик закатил глаза. Он был на четыре года старше, и он не играл в такие глупые игры. — Последняя часть даже не рифмуется, — заворчал он, беря рюкзак сестры, а Дайана, его сестра, ухмыльнулась. Он подумал, что, вероятно, это из-за того, что песня заканчивалась ругательством, заставлявшим всех остальных маленьких детей хихикать, она была так популярна. — Ага, ну и к черту! — ответила она, смеясь. — Кто он вообще? — они шли… ну. Он предполагал, что это должно быть «домой». Но это было не так, совсем не так. Его мать становилась все более и более подавленной, а кулаки отца становились все тяжелее и тяжелее. Он хромал от последнего удара. Атлас знал, что дети должны обожать своих родителей, прощать им все, что они делают, и никогда не хотеть убежать от них, но он ненавидел своего отца и презирал свою слабую мать. Когда леди из опеки пришла к ним домой, мать не впустила женщину внутрь, а когда Атлас попытался открыть дверь, она отшвырнула его. Дом был таким грязным, что вонял. Он пиздец как отвратительно вонял. Потом она несла чушь о том, что не следует разговаривать с «незнакомцами». Ага, конечно. Он хотел уйти, ради себя и, тем более, ради Дайаны. Дайана была любимицей его отца. Она была единственной, кого он никогда не бил. — Он демон, — прошептала сестра, широко раскрыв глаза. — Но как будто молодой. Очень молодой. И он демон леса, и крови, и охоты, и он убьет любого для тебя, если ты призовешь его на лугу и скажешь его имя, только не в городе. И он будет охотиться и убивать твоих врагов! — она взвизгнула, и Атлас снисходительно улыбнулся, вспомнив, как они с Джейкобом прошептали «Кровавая Мэри» необходимое количество раз во время ночевки, хихикая в зеркало в ванной. Ничего, конечно же, блять, не произошло. Дети просто тупые. (Это было полгода назад, так что теперь он был намного старше). — И что он забирает? Твою душу? — Я этого не знаю, но ты будешь покрыт кровью в лесу. Так что, может быть, — она еще раз завизжала, ее глаза были огромными, а в ее маленьком теле пробежала легкая дрожь. — Твою жизнь! Он взъерошил волосы Дайаны. — Прекрати, а то начнут сниться кошмары, сестренка, — а затем поднял взгляд на дом и собрался с духом, его лицо стало каменным. Ему пришлось начать думать о настоящих кошмарах. Когда он услышал стих во второй раз, кошмар стал явью.

Охотничья Звезда плачет и плачет

В городе, где по твоему желанию они умрут.

Атлас посмотрел на маленьких девочек, танцующих странный хоровод из двух человек во дворе у офицера полицейского управления. На этот раз не в школе. Просто парк с вымощенной плиткой площадкой. Стул был стальным и холодным. Там была открытая банка фанты, медленно теряющая свои пузырьки. Дайана любила негазированные напитки. Сводя его с ума, она открывала банки и бутылки и просто оставляла их так стоять. Дайана любила негазированные напитки. Отца тоже это сводило с ума. Слишком много раз. Атлас посмотрел на яркую оранжевую банку, и его рука метнулась, как пуля, ударив по ней. Фанта брызнула во все стороны, коснулась потолка, слилась на стальном столе в маленькие лужицы, искусственный апельсиновый запах затмил его ноздри. Он сжал кулак и обнял себя. И ждал. Вошел полицейский. Позже Атлас не смог описать его более подробно. Полицейский. Один из многих. Они все были одинаковы. Все безразличные. Он посмотрел на офицера. — Я хочу дать показания. — Тебе придется подождать, пока твоя мать не сделает это, сынок. Атлас открыл рот от шока. Он почувствовал вкус фанты. Его затошнило. Позже Атлас больше не мог пить фанту и любые другие апельсиновые напитки, а также есть апельсины. Но все это наступит с ним позже. Но не для Дайаны. — Что? Почему?! — Таков закон. Для вашей защиты. — ОН УБИЛ ЕЁ. Атлас кричал. Не стоило кричать на полицию. Ему было все равно. Полицейский пошевелился. — А теперь, сынок, — я не твой сын, подумал Атлас. Я ничей сын. — Не кричи. Ты ведешь себя нехорошо. Твоя мама в больнице. Ты хочешь вернуться к ней, да? Нет, подумал Атлас. Не хочу. Она нихуя не сделала. Она позволила ему причинять мне боль снова и снова. Она знала, что он убьет ее или меня или, или… И она ничего не сделала. Я не хочу. Но я ребенок, и неважно, чего я хочу. — Что с ним будет? — Будет расследование и суд, и у него есть адвокат, так что… Атлас был умным мальчиком. Он не кричал, не в этот раз. Но то, что увидел полицейский в его глазах, заставило мужчину замолчать, и голоса маленьких девочек с детской площадки вернулись.

Охотничья Звезда плачет и плачет

В городе, где по твоему желанию они умрут

Больница была не в городе. Не совсем. Чуть дальше. Они поехали на такси. Он не разговаривал с социальной работницей. Социальная работница, еще одна, как и полицейский, просто одна из многих, как марионетка, для него все были одинаковы, потому что он жил в мире Взрослых, которые не заботились о нем и не слушали его, хотя могли, так что нет, они не пытались заставить его говорить. Атлас посмотрел на огромное здание и не почувствовал вообще ничего. Ну, это не совсем правда. Он почувствовал ту же самую, голодную боль, которую он чувствовал со сме… с Дайаны. Ту же самую неконтролируемую ярость, которая засела в его сердце с полицейского участка. Он вцепился в свой рюкзак. Там у него была какая-то одежда. Хватило бы на несколько дней. Его везли во временную приемную семью. Он знал, что приемная семья может быть плохой. Но такой же была и его жизнь, и, возможно, если бы они раньше оказались в приемной семье, Дайана… Социальная работница провела его к палате матери. Она находилась на первом этаже, но больница представляла собой лабиринт коридоров и разных уровней, несоответствие разных крыльев, созданных в разное время, и им пришлось воспользоваться двумя лифтами и подняться и спуститься, снова подняться и спуститься, чтобы добраться до нее. Атлас не хотел ее видеть. Ему не дали выбора. Он был ребенком, его мать хотела его видеть, его мать получала то, что она хотела. Он получил то, что хотел его отец. Он их ненавидел. Комната его матери выходила в маленький дворик позади больницы. Ее нога была зафиксирована. Он посмотрел на нее и попытался вспомнить, любил ли он ее когда-нибудь. Атлас подумал, что любил, когда-то. Он вспомнил, как поднимал к ней руки, когда Дайаны еще не было, или она была совсем маленькой, и ее лицо, теперь опухшее, покрытое синяками и печальное, было улыбающееся и смеющееся над ним. Он вспомнил ее тогдашний запах, сладкий и фруктовый. Но потом она пахла страхом слишком много лет, и теперь все, что он мог чувствовать, было запахом дезинфекции больницы. Она попыталась улыбнуться ему, и из ее глаз потекли слезы. Социальная работница слегка похлопала его по спине, напоминая ему о его роли хорошего мальчика, который должен утешать свою скорбящую мать. Атлас ушел.

Охотничья Звезда улыбается и улыбается

На лугу начнется над ними суд

— Что такое «Охотничья Звезда»? Социальная работница перестала подписывать какую-то бумагу, сидя на кресле у больничной койки его матери. — Что? Ох. Наверное, звезда из созвездия Ориона, Охотника. Оно похоже на песочные часы. Атлас переваривал это, глядя на спокойное тело своей матери. Взрослым дают обезболивающие. — Могу ли я выйти на луг? Тени удлинялись. Темнело. Был февраль, и было холодно, но его кости были холоднее воздуха, и он ненавидел эту комнату и этих женщин в ней. Социальная работница посмотрела на него, затем на маленький двор снаружи. Она колебалась, но затем пожала плечами. — Хорошо. Оставайся там, где я тебя вижу. Атлас оставил рюкзак и вышел на улицу. Воздух был холодным и свежим, и его легкие были ему благодарны, они будто сами уже пахли зловонием больничных приборов. Он огляделся. Это был не совсем луг. Но он был немного за городом. Так что, возможно, этого будет достаточно. Он обхватил себя руками, ощутил пальцами грубую ткань рубашки и прошептал: — Орион. Орион. Орион. Он не знал, почему сказал это три раза. Просто так показалось правильным. Он подождал десять секунд, потом еще десять, а затем его плечи поникли в поражении, слезы объявленного поражения защипали глаза. Во что он верил?! Что демон из детского стишка его сестры придет ему на помощь? Он не должен был быть таким посмеши… Все волосы на его теле встали дыбом. Маленький дворик создавал угол справа от него, когда два здания были построены действительно странным образом. Это была такая темнота, которая никогда не знала дня, балконы и крыши различных зданий скрывали ее в бесконечной тени. Тень стала глубже. Темнее. Это была темнота с субстанцией, похожей на липкий бензин. Атлас сглотнул. Четыре желтые точки засветились. Две побольше, две поменьше. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять. Их было слишком много. Но это были глаза. Он почти, почти закричал и побежал обратно внутрь, обратно к социальной работнице и своей матери, обратно в жестокий, но знакомый мир, где он был Ребёнком и считался мышью. Позже, намного позже, когда он больше не был Ребёнком, он подумал, что если бы он верил, что здесь, где угодно, внутри есть защита, он бы её получил. Но его мать не была защитой, и социальная работница не была защитой, и полиция не была защитой, и не было никакой защиты под равнодушными звёздами, так что он мог бы остаться. Он не думал об этом. Он просто чувствовал это. И тогда заговорила тьма, и все его мышцы мгновенно расслабились. Потому что голос был детским, как у его одноклассников, как у любого другого ребенка. — Зачем ты меня позвал? Он глубоко вздохнул. — Я Атлас. Я хочу, чтобы ты убил моего отца, и я никогда больше не хочу видеть свою мать. Взгляд двинулся в сторону. Голова наклонилась так, как не должна наклоняться никакая голова. Никакая человеческая голова. Он не спросил почему. Так было легче. Возможно, он знал. — Ты знаешь цену? Зубы Атласа стиснулись. Один из них болел, боль ударила прямо в глаз, как молния. Он не рассказал о нем своей семье. Не было смысла. — Моя жизнь в лесу…? — где он найдет лес, подумал он. Глаза моргнули, несинхронно, один и один, и один, и еще один. — Какая мне от этого польза? — ребенок-демон казался озадаченным. — Твоя кровь в лесу. Ты придешь и будешь жить там, и, пока не умрешь, будешь заботиться о лесе, и жить своим умом и силой, и заботиться о тех, кто придет к тебе, и тогда, когда ты умрешь, ты будешь моим. Договорились? — Жить в лесу, пока не умру, а потом в Аду? — спросил Атлас и сделал шаг в сторону тьмы. Потому что это была лучшая сделка, чем он думал, честно говоря. Он не знал об Аде. Его семья не была религиозной. Он смутно знал о наказаниях и, должно быть, сере? Черт возьми, было ли там все из серы? Но голос, казалось, не был серой, чем бы это ни было, и наказания казались дальше, чем сияющая звезда. — Хорошо. Договорились. Рука, появившаяся из темноты, была тонкой и сильной, ненамного больше его собственной, но она была вся черная, с длинными острыми когтями и намеком на кроваво-красные перья. Атлас смотрел на нее, загипнотизированный, секунду, прежде чем она не схватила его руку и не потрясла ее. Она была сухой и сильной, но не грубой, а в темноте был намек на улыбку. Если бы социальная работница или его мать выглянули наружу, они бы увидели, как Атлас шагнул в темноту, и, возможно, произошел проблеск красного света, а затем тишина. Но социальная работница готовила Очень Важные Документы для подписания матерью Атласа, а мать Атласа дремала под действием обезболивающих, так что никто этого не заметил.

Охотничья Звезда смеется и смеется

Кровь в лесу, к черту!

Брэндон П. умер в заключении от потери крови этой ночью, его горло было перерезано. Поскольку ему только что отказали в освобождении под залог после предполагаемого убийства своей 5-летней дочери Дайаны П., новость была встречена общественностью с неоднозначными чувствами. Количество смертей в заключении должно быть уменьшено любой ценой, говорит активист Кристофер А., который осуждает возможное применение силы полицией, в то время как сержант Донован утверждает, что это был случай тюремного правосудия, другие подробности в 11 часов. До сих пор нет новостей о местонахождении Атласа П., одиннадцатилетнего ребенка, таинственно исчезнувшего в больнице во время встречи с матерью после трагической смерти его сестры Дайаны, предположительно от рук отца. Полиция просит всех, кто встречал мальчика, соответствующего описанию, сообщить информацию по номеру… — АХ! ПОПАЛАСЬ! Атлас рассмеялся, подняв свою самодельную удочку, и ухмыльнулся, глядя на бьющуюся в воздухе хорошую форель. Он бросил ее к лесу позади себя, а затем набросился и бил ее камнем, пока она не замерла. Он опустился на колени, с удовольствием оглядывая небольшую поляну у спокойного ручья. Именно здесь Атлас оказался, когда коснулся руки Ориона. Там была маленькая хижина с книгами о том, как жить в лесу, и ручей с хорошей водой, и указания о том, как сделать ее еще лучше для питья, и вокруг него был густой лес. Он не знал, где находится. Ему было все равно. Атлас вошел в свою маленькую хижину, разрезал форель пополам, как он обычно это делал, и бросил половину в огонь, который всегда горел в хижине. Он никогда не гас, даже когда он не подбрасывал в него дров. Конечно, он все равно это делал. Но он знал, что огонь не нуждается в них. — За Охотничью Звезду, — серьезно сказал Атлас, его руки были красными от крови рыбы. И улыбнулся. Затем он подошел к столу и приготовил вторую половину. *** — Орион, что я говорил о подношениях еды перед ужином? Маленький демон поднял глаза на своего строгого отца и вздохнул, опуская половинку форели вниз с надутыми губами. — Никаких подношений перед ужином, это портит мне аппетит, — продекламировал он, сдуваясь. — Все верно, мой совенок-бесенок. А ты знаешь, что твой папа сегодня приготовил твое любимое блюдо, да? Маленькое личико Ориона в форме сердечка засияло, все четыре глаза заискрились, и он начал подпрыгивать. — Крысиный пирог? — радостно завизжал мальчик. Столас рассмеялся, взъерошив перья на голове сына. — Крысиный пирог, да. Его фирменный. — С папоротником?! — С папоротником, — подтвердил принц, еще немного посмеиваясь и с гордостью глядя на сына. В десять лет Орион был высок и строен, его рога гордо висели позади него, как у его отца-беса, а его перья сияли здоровьем и силой. Он не имел ни капли застенчивости Столаса, слава звездам, но в нем было много его сообразительности. — И твои сестры придут на ужин, так что ты действительно не захочешь все испортить. Что это? Рыба? Орион ухмыльнулся. — Форель. Вия и Луна придут? — он подпрыгнул, визжа как Столас, и вскарабкался на своего высокого отца, как это делал Блиц. Столас снова рассмеялся, прижимая к себе сына. — Верно. Пойдем и посмотрим, сможет ли он что-нибудь сделать с небольшим количеством форели. Тебе так много делают подношений, Орион, папа гордится тобой. Орион начал мурлыкать, положив голову на плечо отца, и лягать копытами воздух, слегка высунув язык от счастья. Убийства, новые друзья, подношения и семья. Это была его Жизнь.