hold on, i'm on my way to you

Они ссорились на записи в студии. Ссорились во время сборов на выступление. Ссорились даже по дороге домой. Чан чувствует себя отвратительно — давно ему не хотелось буквально хлопнуть перед лицом Минхо дверью. Он ведёт себя невыносимо. Возможно, дело в восприятии. И в том, каким Чан сегодня проснулся: уставшим и грустным, будто спал часа три, а не все двенадцать. Бывают дни, когда ты с первых осознанных глотков воздуха понимаешь — дальше будет происходить одно дерьмо. Ты допускаешь мысль, что возможно и не будет, возможно, всё обернётся не так, как подсказывает чутьё глубоко внутри. Но неудача за неудачей, происшествие за происшествием убеждает тебя в аксиоме — день будет сложный. И дай бог пережить его до самого конца. В один из таких дней, когда чёрное, мерзкое, больное чувство ненависти ко всему живому растёт в груди Чана особенно сильно, Минхо будто абсолютно всё делает наперекор. Его шутки острее. Его толчки грубее. Будто того, что Чану плохо просто дышать, недостаточно — на него снова сваливается слишком многое, и даже в отличном настроении вряд ли есть возможность пережить всё без потерь, а тут… Чан глотает таблетки, успокоительное, ибупрофен. Не помогает. Он смотрит на парней, которые выселяться и шутят в стороне, будто они и не друзья вовсе. Будто между каждым из них и Чаном прямо сейчас лежит глубокая пропасть. Будто они не называют друг друга семьёй — сегодня один из тех дней, когда Чан чувствует себя лишним и отрешенным от всего веселья и всего хорошего, что происходит вокруг. Это больно. Даже факт того, что Минхо огрызается не так расстраивает, как-то, что он показательно встаёт с дивана, когда Чан садится рядом, и идёт к Чанбину с Джисоном в дальнем углу комнаты. Чан выдыхает, с раздражением смотря вслед. Снова это больше расстраивает, чем злит. Снова больно. Чан чувствует, как проваливается в темноту. Как его тело медленно начинает тяжелеть, будто гниёт. Наверное, он был бы рад, если бы действительно оно сейчас оказалось в деревянном гробу где-то три метра под землёй. Он не может ни глубоко вздохнуть, ни выдохнуть. С лица пропадает навязчивый, раздражительный солнечный свет. Он лежит неподвижно так долго, что на улице темнеет. И комната погружается в некомфортную, давящую на грудь темноту. Чан чувствует, как глаза наполняются влагой. Как горячая дорожка слёз катится на подушку, как он кусает сухие губы, и сдерживая всхлипы. Ему больно. И сейчас он один. За всем этим Чан не слышит, как в его дверь стучаться. Настойчиво так и громко. И не успевает среагировать, когда дверь распахивается, и на пороге стоит Минхо. В руке шуршит пакет, и он недовольно морщит нос, когда произносит: — Какого хрена ты не отв- Он замирает на полуслове, а Чан распахивает глаза в удивлении. Первое что приходит в голову — бардак вокруг. Второе — почему он вообще пришёл сюда. Третье — Чан плакал. И если с первыми двумя пунктами был шанс смириться, то с последним у него не было никаких шансов. Чан отрывает голову от подушки, чувствуя звон в ушах, перемахивает на другую сторону кровати, пытаясь незаметно вытереть глаза руками. — Я… Я в порядке, Минхо-я, просто телефон на беззвучном. Я спал, — Чан отлепляет руку от лица, замечая, что на ней остались блёстки и черные следы. Он не смыл макияж после выступлений. — В порядке? — Минхо выгибает бровь, и Чан даже не глядя может увидеть его скептичный взгляд, и приподнятую в возмущении бровь. — Это ты называешь «в порядке»? Никогда ещё не видел твою комнату такой грязной. Минхо проходит вглубь помещения, аккуратно ставит пакет на пол. А после стоит пару секунд возле кровати прежде, чем аккуратно присесть рядом. Чан не может оторвать взгляд от пола, просто не в состоянии — его будто намертво приклеили к постели. Будто всё его тело враз встало походить на застывшую стеклянную фигурку — его щеки горят с неимоверной силой, руки грозятся лопнуть. Он собирается с силами, чтобы развернутся лицом. Чтобы прийти в себя и сказать «я рад, что ты пришёл». Сказать «ты был сегодня такой грубый». Или может даже «мне бы хотелось, чтобы ты был более терпимым ко мне». Сказать хоть что-нибудь. Но он молчит. И кровать вновь прогибается под весом Минхо. Чан будто отдаленно чувствует, как он кладёт руку ему на плечо. И шепчет: — Хён, ты в порядке? Этот вопрос… О боги, этот вопрос. Чан чувствует, как глаза начинает щипать с новой силой, и он не сможет предупредить Минхо ни о чём, не сможет вымолвить и слова прежде, чем тот увидит его слёзы. И лицо Минхо искажается в боли. — Ты даже не смыл макияж с утра, — проходит долгая секунда прежде, чем Минхо это скажет. Он рывком встаёт и начинает рыться на трюмо, и Чан только спустя время понимает, что он ищет. — Тебе не нужно, Минхо, — выходит как-то жалко и хочется заткнуть себя от досады, — Пожалуйста. — Да не уйду я, не парься, — отшучивается Минхо, наконец переставая рыться в его косметичке и ящиках. Он возвращается на место. Смачивает ватный диск, а после бережно берёт Чана за подбородок. — Закрой глаза, — шепчет так тихо, и Чан слушается. И чувствует, как беспокойно вздымается его грудь. Он сжимает свою ногу до боли, в попытке унять накатывающиеся слёзы. В попытке унять содрогающуюся в рыдании грудь. Минхо опускает глаза и осторожно касается свободной рукой ладони Чана, причиняющей себе боль. — Не делай так, — его тон нежный, тихий, бережный, и Чан никогда на свете не поверил бы, что подобное может на нём сработать. Чан всегда думал, что слова — меньшее, что может помочь. Что слова бесполезны, потому что их легко можно превратить в бездействия. В просто слова. Но он слушается. И ощущает, будто со стороны, как его сердце позволяет дрожи в груди успокоится. Может потому, что кто-то проявляет к нему подобную нежность? Минхо тихо дышит, иногда мычит что-то под нос, старательно вытирая макияж с чужих глаз. Эти манипуляции длятся недолго, но в напряженной тишине, прерываемой напеванием Минхо, проходит будто мучительная вечность. Чану почти стыдно. Почти, потому что Минхо совсем не заостряет внимание на слезах. Он такой осторожный, что Чану по новой становится плохо. — Вот так, — он гладит подбородок Чана, и он открывает глаза, видя чужую добрую улыбку, — Ты и волосы не мыл, правда? Там же лак. У тебя их на голове и так нет, совсем облысеть хочешь? Чан запоздало хихикает. И очень хотел бы по привычке стукнуться лбом о его плечо. Как всего три дня назад, когда они сидели так близко в комнате Минхо. Когда Минхо звал его «по делу», а по факту они обнимались, смотрели фильм, и Чан мог обвить талию Минхо своими крепкими руками. Как Минхо смущался и мило ворчал, но всё ещё покорно лежал, проводя рукой по его волосам. Когда Чан ощущал запах порошка и кондиционера для белья. И когда казалось, что Минхо похож на самый уютный дом отдыха где-то в джунглях, где даже солнечный свет пахнет особенно. Пляж, нагретый песок, сладкий и невероятно приставучий запах цветов. Такой сильный, будто они цветут прямо в его грудной клетке. А теперь они в небольшой ссоре, что ли. Чан понимает, что смотрит на Минхо слишком разбито и несчастно по его резкому движению. Он хватает Чана за затылок и притягивает к себе, заставляя лбом улечься в плечо. У Чана заново слезятся глаза, в нос ударяет запах белых лилий, фруктов, домашней одежды. Он обнимает Минхо и прижимается к нему в тёплых, бережных объятиях, тихо плача, пока он гладит Чана по волосам, в которых всё ещё чувствуются слипшиеся из-за лака пряди. — Прости, я… Был не очень внимательным сегодня. К твоему состоянию. Чан слышит, как Минхо с трудом сглатывает. — Всё хорошо, я тоже был сегодня не подарок, — наконец, собирается с силами Чан, и отлипает. Минхо понятливо улыбается. — Нужно помыть твои волосы. Конечно ты лысеешь в тридцать, когда ты за ними не следишь, — Минхо снова возвращается к своему ворчливому, но нежному тону. И Чан снова хихикает, отстраняясь. На одно мгновение они находятся так близко, их губы в сантиметре друг от друга, и Чану вдруг приходит такая глупая мысль в голову. Вот бы поцеловать Минхо. Возможно, тогда бы все-все проблемы смогли бы решится. Минхо прочищает горло и выпутывается из объятий первый. — Пойдём, — он берёт Чана за руку, сжимая ладонь. — Куда это? — Чан непонятливо моргает, запрокидывая голову. — В душ, дурилка. Чан не сразу соображает, что происходит. Минхо тянет его на себя, Чан как зачарованный поднимается. Он послушно идёт следом и не забывает кинуть Минхо игривое «и без тебя?». На удивление Чана, он даже не ворчит, а просто смеётся. Горячая вода приятно расслабляет плечи. Чан с трудом вымывает лак с волос, намылив голову раза три, и раскрасневшийся выходит из ванны, ныряя к себе в комнату. Он переодевается и замечает, что пакет с пола пропал. И что из кухни доносится запах жаренного мяса. Чан осторожно заходит к Минхо, который старательно пыхтит над двумя кипящими кастрюлями и сковородкой. Выглядит так очаровательно. Чан подходит сзади и обнимает Минхо за талию. Так, как привык. И Минхо вздрагивает под ним, прекращая перемешивать овощи лопаткой. Влажные пряди липнут к серой футболке, оставляя мокрые следы. Чан на секунду прикрывает глаза. — Чан-а, — Минхо хрипло прочищает горло, — Ты мешаешь. — От тебя всегда так успокаивающе и приятно пахнет, — чуть погодя шепчет Чан, осторожно поглаживая чужие бёдра. У Минхо краснеет шея, и Чан чувствует, как медленно краснеют и его уши. Минхо такой милый, когда смущается — это просто невыносимо. Они стоят так ещё с пару секунд, пока медленно трещат жаренные грибы. Пока кипят рис и макароны. Пока дыхание Минхо прерывистое, а Чана наоборот — ровное, спокойное. — Ну всё, отстань, — выдыхая, Минхо толкает его локтем в бок, — Вижу, после душа полегчало, раз начинаешь приставать. — Да-а-а, — расслабленно тянет Чан, усаживаясь за стол. Они болтают о выступлении, старательно огибая те моменты, когда ссорились. Впрочем, в их обсуждении уже нет ничего такого, но осадочек всё равно остаётся. Чан очень тепло и нежно смеётся, и впервые за день ему не хочется умереть в темноте. Хочется есть, и смеяться, и быть рядом с кем-то, кто может протянуть руку помощи. Это так… ценно. Чан с аппетитом уплетает рис с овощами и водорослями, пока Минхо дует на горячие макароны. Их трапеза проходит почти молча, а после Чан вымывает всю посуду, напевая под нос недавно сведённые собственные песни. Минхо ждёт его почти что у входной двери. И этот его вид по какой-то причине сильно ударяет в грудь — Чан будто очнулся от сказочного сна. Конечно, уже ведь так поздно, и Минхо пора домой. Он ведь не может остаться надолго, правда? Чан замечает, как резко ушла его улыбка. И Минхо чуть беспокойно заламывает руки. — Я пойду? — он склоняет голову, нерешительно поглядывая в сторону. Чан так не хочет его отпускать. Нет, только не сейчас, когда вокруг так тепло, и его комната больше не напоминает тёмный, сырой, холодный подвал. — Давай побудем немного вместе? Точнее нет, не так, — Чан делает шаг вперёд, заключая Минхо в крепкие объятия. Кладет голову на плечо и тычется носом в шею, — Я так хочу, чтобы ты побыл со мной рядом сегодня. Пожалуйста? Между ними уже всплывало это — что-то нерешительное, горячее и тягучее, чего они оба боялись, как огня. Притягательного огня. И сегодня тот день. День слабости, день сложностей. И Чан позволяет своей слабости взять над здравым смыслом вверх. — Хорошо, я останусь, — Чан хихичет и нежно сжимает талию Минхо, когда он отпихивает его от себя, — Только потому, что ты был похож на труп сегодня! Они устраивают в комнате мини-кинотеатр, накрывшись пледом и выключив большой свет. Чан включает «Вальмон», рассказывая Минхо о том, какой этот фильм увлекательный и расслабляющий одновременно. Экран ноутбука освещает губы, щеки и глаза Минхо, и Чан не может перестать смотреть. Минхо ведёт плечом. — Что? — Ты красивый, — шепчет Чан, улыбаясь. Минхо вздрагивает и пихает его в плечо. — Помолчи, я фильм не слышу. Чан хохочет, Минхо снова шикает и кладет свою руку на руку Чана в попытке его успокоить. Чан перестаёт смеяться, но ладонь Минхо не убирает. А потом Чан плотно, но осторожно переплетает их пальцы. Они сидят в тепле, касаясь коленками друг друга добрую половину фильма. Минхо очень забавно реагирует на все сюжетные повороты. — И почему фильм называется именем мужика, сюжетная линия которого находится на втором плане? — он выгибает бровь, возмущено цокая языком. — Не знаю, честно. Я сам тем же вопросом задаюсь до сих пор, — Чан улыбается и осторожно подносит руку Минхо к губам, нежно целуя. Это, кажется, была проверка. Чан внимательно следит за чужим выражением лица. За тем, как редеют щеки, как Минхо подпирает голову рукой, стараясь не выдавать напряжение и нервозность. — Милый, — хохочет Чан, и для Минхо это снова становится последней каплей. Он морщит нос и пихает его в бок. Чан только болезненно мычит, а после тянет руки, обвивая его талию, ложится головой на колени. Минхо выдыхает, мягко вплетает пальцы в волосы, перебирая прядки. Трогает, массирует крепкие плечи. От этих касаний у Чана идут мурашки по спине, он невольно вздрагивает, а Минхо продолжает неловко его касаться. Сквозь футболку пальцы обжигают. В один момент Чану хочется ощутить прикосновения Минхо на голой коже. Хочется, чтобы он с нажимом водил и пробовал на ощупь его самые чувствительные места. Он горячо выдыхает, сжимая одежду Минхо в своих руках. Спустя время их нежных объятий, Чан начинает засыпать. Он отлипает от Минхо, замечая, что тот уже дремает полусидя. — Сонный котёнок, давай ложиться, — шепчет Чан, осторожно убирая волосы с глаз. Он смотрит слишком долго. И в голове возникает странная, пугающая мысль. Что, если… Чан не думает долго, когда легко касается своими губами чужой переносицы. Минхо, будто специально, открывает глаза именно тогда, когда губы Чана находятся в миллиметрах от его собственных. Но он просто смотрит. Не ворчит и даже не собирается его отталкивать. Он зевает, мягко обнимая Чана за шею. Его руки привычно обнимают плечи Минхо в ответ. Тепло чужого тела расслабляет, и Чан забывается в этом мягком, поглощающем ощущении. В запахе стирального порошка. В тихом мычании Минхо, в легком запахе жаренного масла от волос. Всё вокруг напоминает ему дом, его уютное место, куда хочется возвращаться, и жалящая боль в груди ненадолго утихает. Они молча ложатся спать в обнимку. Перед этим Чан убирает ноутбук на стол, пока Минхо залазит под одеяло, сонно трёт глаза. Чан ложится почти сверху, придавливая Минхо своим весом к кровати. Удивительно, но Минхо находит в этом что-то очень расслабляющее. Настолько, что спустя пару минут он крепко засыпает. Чан просыпается первым. Солнце слепит ему глаза, он ведь не задвинул плотные шторы вечером. Он оборачивается, зависая взглядом на Минхо, раскинувшем руки. Он мягко сопит, даже во сне очаровательно морщит носик. Пряди в свете расчерчивают ему лицо, кажутся такими яркими, так особенно переливаются в лучах дневного света. — Минхо, — горячо шепчет Чан, наклоняясь ближе. Запах его кожи, чистых простыней и чего-то очень свежего, обволакивающего снова пьянит голову. Он снова уносится куда-то далеко, в тёплые, солнечные страны, где есть только они и шум бирюзово-кристальной воды, ласкающей лодыжки. Где есть только их объятия, вкусный ужин, сделанный своими руками, и где пекут поцелуи на обветренных губах. Возможно где-то там, в другом таймлайне или вселенной, где жизнь свела их вместе, но не сделала айдолами, не подарила Чану бездну в груди, они могут расслабиться. Могут провести месяцы в жаркой стране, где разрешены однополые браки, обмениваясь простыми, но такими важными друг для друга колечками. Но… Минхо мычит и пряди длинных волос падают на лицо. — Можно я поцелую тебя? Минхо с трудом обрабатывает вопрос. Может, ему кажется, что всё вокруг сон, когда он медленно открывает глаза. Солнце начинает пахнуть, когда Минхо касается смуглой кожи Чана, его скул и губ. Он видит, как красиво переливаются солнечные зайчики в его радужках. Нежно гладит по щечке, горячо выдыхая: — Да. Да, пожалуйста, Чани-хён. Чан не ждёт и секунды — подаётся вперёд и накрывает Минхо собой, соединяя их губы в мягком, но настойчивом поцелуе. Минхо под ним тихо стонет, царапает коготками спину через футболку, и отвечает так желанно, так чувственно, что Чану хочется скулить. Минхо на вкус сладко-нейтральный, его губы мягкие. Чан углубляет поцелуй, вылизывает ему рот, пока не проходят долгие минуты, наполненные их вздохами и попытками испить друг друга до дна. Пока Чан не начинает методично бродить руками, сжимая плечи, талию и бёдра. Пока Минхо не выгибается под требовательными движениями, поглаживая щечку пальцами. Чан отрывается, убирая волосы с чужого лба. — Ты такой красивый, — тихо шепчет он в красные от долгих поцелуев губы, пока Минхо жмурится, сжимая пальцы на крепком предплечьи. Чан поднимается, усаживает Минхо на свои колени, осторожно гладит и целует в шею. Минхо ойкает, послушно обхватывает ногами тело Чана, прижимаясь ближе. Его касания трепетные и нежные, когда Чан осторожно гладит животик, бёдра, но очень болезненно сжимает зубы и втягивает кожу в рот на шее. — Хён, следы останутся, — запоздало шипит Минхо, извиваясь под смесью боли и нежности. Он хнычет, тихо, жалобно. Почти просит, но Чан не спешит. Он медленно, выверено исследует языком каждую впадинку, родинку на шее и ключицах, пока не оставляет с десяток красных пятнышек от скулы до плеча. У Чана шумит в ушах океан, когда он заползает под шорты, поглаживая крепкие бёдра. Когда вкус фруктов и солнца тает на языке, и он не в силах остановить себя пробовать ещё и ещё, когда толкает Минхо на кровать снова, вжимая в постель. Минхо хихикает, разгоряченный маленькими засосами и долгими поглаживаниями, его член болезненно ноет, пока трётся о влажную ткань белья. — Ох, ты и правда хочешь получить от меня всё сейчас, не так ли? — игриво склоняет голову Минхо, и Чан млеет от его тона, пока медленно кивает. Пока медленно поднимает футболку, обводя языком чувствительные соски. Здесь он может оставить яркие следы, фиолетовые, как спелый виноград. Минхо беспорядочно вздыхает, вплетая пальцы в волосы Чана, требовательно сжимает их и раздвигает ноги, пока Чан кусает его кожу. Снова и снова. Мягко лижет место под пупком, хватаясь за резинку его шорт. Он поднимает взгляд, встречаясь с помутневшим от чувств и ласк взглядом Минхо в немом вопросе. — Забавный волчонок, — выдыхает Минхо, помогая избавиться от шорт. Движения Чана не то чтобы умелые, но Минхо даже так течёт ему на язык, всхлипывая и издавая яркие звуки, которые вспышками отдают Чану в затылок. Ему приходится силой удерживать его юркие бёдра на месте, оставляя следы от пальцев на нежной коже. Минхо выгибается и на абсолютной эйфории громко стонет, толкаясь Чану в рот почти до самого основания. Он глотает всё до последней капли, старательно вылизывая член, пока держит его во рту. Минхо всхлипывает от каждого движения языка, стараясь привести мысли в порядок. У Чана затихает шум прибоя, и ветер, колышущий широкие листья тропических деревьев. Им точно нужно будет съездить вместе на отдых. Нужно будет ещё немного обсудить, что происходит. Но пока Чан только облизывает губы, ещё раз любуясь чужим разморенным взглядом. Минхо пьяно улыбается, в тёплом, желтом свете с окна его улыбка сияет так ярко, что Чан прижимается к его губам в очередном горячем, наполненном нежностью поцелуе.