Мыльные истории

Этот день, как и несколько предыдущих, Кейя начинает и планирует с утра до самого вечера провести в винных погребах в компании с Эльзером, десятком книг и свитков, огромным талмудом учета всех видов и вкусов алкоголя, созревающих и готовых к продаже, занятый непосильным умственным и умеренным физическим трудом. Захват рынка в другой стране, что может быть интереснее и волнительнее. Со стороны. На деле за несколькими крепкими рукопожатиями и очередной горой моры, припудренной распространяющимся все дальше и дальше именем винокурни Рассвет, всегда кроются месяцы кропотливой работы, планирование, постоянные командировки, подковерные игры, выкуп информации, шантаж и угрозы, сводящая с ума гонка на опережение и натянутые нервы. Несколько лет назад Кейя со скуки провернул нечто подобное в Сумеру, заручившись предоставленной свободой действий от Джинн, затишьем на всех подпольных рынках сразу, обленившимися бандитами, межсезоньем и Эльзером, который махнул рукой и согласился. Спустя полгода Кейя на полном серьезе искал среди своих синих прядей седые волосы и вздрагивал при виде писем с официальными сургучными печатями. Цели они добились: теперь в Сумеру продавалась вся линейка их крепкого алкоголя и сидра, винокурня обзавелась постоянным поставщиком диковинных трав, фруктов и ягод, доход был потрясающим, но и Кейя, и Эльзер поклялись на бутылке одуванчикового, распивая ее в набитой до отказа повозке с винными бочками, застрявшей где-то в непроходимых сырых лесах чащи Апама, что никогда больше не ввяжутся в эту авантюру. Потом вернулся Дилюк, а страшно травмирующие события первого опыта заключения международного контракта забылись, поблекнув и оставив внутри разума лишь положительные эмоции и воспоминания, будто они оба — и Кейя, и Эльзар — были не двумя взрослыми и разумными людьми, а воздушными счастливыми барышнями, чуть не скончавшимися при родах, но спустя год уверенно носящим под сердцем новую жизнь вновь. И вот они здесь. Снова. — Я заплатил за эти мятые рекламные буклеты больше, чем за одного здорового двухлетнего тяжеловоза, — Эльзер сидит на стуле, устало закинув одну ногу на другую, склонившись над столом так, что еще немного, буквально пара сантиметров, и чадящая гарью свеча подпалит его серебряную длинную челку. — Так они еще и промокли в пути и пахнут подмышками. Кейя, сидящий на очередной несчастной бочке, номер которой никак не хочет отыскиваться среди страниц книги учета, путая следы лучше, чем белый заяц, скрывающийся от целой стаи гончих бездны среди снежного леса, отвечает уже не столько разумом, сколько сердцем: — Их явно провозили контрабандой. Радуйся, что спрятали там, а не где-то пониже. — Еще несколько дней в этом склепе в твоей компании... — Эльзер громко фыркает, растеряв манеры и приличия еще позавчера, поднимает от буклетов красные, усталые глаза, и цедит сквозь зубы , идеально копируя интонации Кейи. Ничего, кроме сочувствующего вздоха, Кейя в ответ предложить не способен. Да и что им остается? Дилюк вернулся. Произошло душещипательное объяснение, выжидание, томление, притирание, Кейю позвали на свидание. Где-то между третьим и четвертым пунктом его сердце уже начало таять, словно кусок льда в бокале со Смертью после полудня, затем он моргнул, и вот, великие ветра, его уже нежно целуют в лоб по утрам, а собственная комнатушка в Ордене покрывается пылью, оставленная за ненадобностью. Счастлив ли он в монументальном, сердечном понимании этого слова? Безусловно да. Дурак ли он, решив поддержать идею Дилюка, первую за целый год после возвращения? В тот день он поднял усталые, с непроходящими темными синяками глаза от собственной руки, на которой штопал наживую глубокую резаную рану шелковой нитью, лишь слегка морщась, и сказал, что решил немного отвлечься от своего обычного времяпрепровождения. Затем он произнес слова "Инадзума" и "слышал, там продают наши вина, но кроме этого — никакого иноземного алкоголя". "Я хотел бы заняться этим" — сказал он, завязывая последний узелок на ране и откусывая нитку зубами. "Буду рад твоей помощи" — его прекрасные, самые красивые рубиновые глаза смотрели с осторожной надеждой. Этот оттенок всегда делал с Кейей поистине страшные вещи. Аделинда намекающе вздохнула, проходя мимо приоткрытой двери их кабинета, кровь из раны продолжала капать, расписывая бледную кожу акварельными разводами, ради этого человека Кейя не то что собственную руку, голову был готов дать на отсечение, начиная лет этак с десяти. Естественно, он согласился. — Смог разобрать надписи. Сливовое вино, вишневое вино, сётю и пиво. Сётю, как я понял, тот же авамори, а если по-простому — все в сторону сакэ. Откинувшись спиной на стройный ряд бутылок, надежно закрепленный в специальном открытом шкафу, Кейя думает о том, что сам не против превратиться в заспиртованную в саке сливу. Стать маленьким и сморщенным, пролезть сквозь тонкое горлышко, нырнуть в алкоголь, пропитаться им и стать легким и вкусным, пикантным, найти в соседней бутылке с компотом бордовую вишню-Дилюка, подмигнуть сквозь стекло и жить свою лучшую жизнь на полке чьего-нибудь чулана. Неважно, в каком виде, главное — вместе. — Карпилья говорила все то же самое. Логично предложить и что-то похожее, к чему люди уже успели привыкнуть, и что-то радикально новое, что будут разбирать как большую редкость. Его голова — ровные списки вкусов и месяцев выдержки вина, прочитанные книги из библиотеки Ордо Фавониуса, две неприятные встречи со старшим Лоуренсом, у которого между передними зубами застрял кусочек так горячо им любимого сельдерея, шифры из писем Дилюка, что исправно приносил несчастный ястреб, собственный, как ни странно, большой опыт в виноделии, и все это собралось в одну огромную кучу во имя успеха. Видит небо, практически все, что он знал о создании, разливе, продаже и распитии продукции винокурни, он узнавал против собственной воли, исключительно из надобности или по воле случая и природного любопытства. Темные пепельные глубины проклятого города подарили ему серебряный язык и ум, но только Дилюк Рагнвиндр, ветер в его крылья, изо дня в день заставляет Кейю использовать все это как самое искусное оружие во благо. Иначе он бы уже давно возглавил всю подпольную торговлю Монштандта — работа, в принципе, та же самая, но нервов меньше. — Лавка "Ветер дальнего плаванья" специализируется на сидре и одуванчиковом вине. Помимо этого, я подозреваю, убираем из списков все с вишней, сливами, яблоками. И вина с настойками. Карпилья хвасталась, что заказывает ингредиенты из Монштандта, — Эльзер задумчиво покусывает перьевой кончик, вычеркивая на листке бумаги сразу несколько пунктов. — Да-да. Открыла первую лавку импортного алкоголя, — Кейя закатывает глаза, вспоминая рассказы Дилюка про чрезмерно самоуверенную владелицу лавки в Инадзуме, которая, не выдержав конкуренции в Мондштадте, перебралась вслед за мечтой аж на другой материк, но даже там продолжила торговать продукцией винокурни Рассвет. — Неделя пути по морю. Но всем вокруг она, конечно, рассказывает совершенно другие истории. Жаль, что Кейя не сможет увидеть ее лицо лично через несколько месяцев, когда Дилюк подпишет договор на эксклюзивный импорт для целой страны. В том, что это случится, никто, кроме, конечно, самой Карпильи уже не сомневался. — А весь сидр — на воде из Сидрового озера. Сплю и вижу, как она встречает в порту корабль с бочками воды. За это не возьмутся даже безумцы, — иногда Кейе нравится снять с себя часть воображаемых доспехов, что уже успели изрядно проржаветь от старых, неверно принятых на эмоциях решений и отсутствия настоящей работы и стать немного свободнее в действиях и выражениях, хотя бы здесь, дома, где не нужно держать спину ровной. — И четыре дня подготовки, в порту ужесточили проверку каждого отплывающего судна. Знать все обо всем — судорожная потребность, родившаяся в пору потерянности — сейчас, безусловно, приносит много сладких плодов, но часть из них продолжают оставаться червивыми внутри. Без некоторой информации он, например, спал бы все так же спокойно, но по утрам бы не так сильно болела голова. Но и в усталом рассуждении о таких простых вещах тоже есть своя прелесть. — Волчий крюк может выдержать такое путешествие. Яблоки. Желтые ягоды. Больше ничего не приходит в голову. — Точно не валяшки. А желтушек и у них хватает. Еще я думаю о цветах и специях из Сумеру, — Эльзер открывает очередную книгу, задумчиво, но бережно перелистывая страницы. Кейя помнит его долговязым ребенком, нервным подростком, у которого слишком рано сломался голос, неуверенно флиртующего с Джинн юнца, а потом вдруг и резко — воодушевленного молодого ученика в гильдии, надежного соратника в ведении огромного бизнеса. И всегда — поблизости, вместе с другими людьми, годами трудящимися на благо винокурни. Эльзер третий человек, помимо самих Кейи и Дилюка, благодаря которому винный бизнес продолжает дышать полной грудью, и в этом, если вдуматься, намешано столько счастливых случайностей и искренней преданности своему делу, что гордость невольно просыпается, поднимая голову, даже сквозь усталое раздражение на всех и вся. Работа продолжается. Разговор то затихает, то загорается вновь, словно пламя в свечах, Кейя уходит вглубь подвалов и возвращается обратно к столу, доедает захваченный вместо завтрака с кухни сэндвич с бужениной, делится с Эльзером сыром, они распивают на двоих бутылку слабого имбирного сидра, не отрываясь от исследований. Было бы страшно полезно иметь общую сеть структурированной информации, как в Сумеру. Но Мондштадт — тихая и медленная страна, поэтому все приходится добывать по старинке: сплетни, слухи, переписки, буклеты, отчеты о контрабанде, книги. Сам Дилюк уезжает на переговоры уже во второй раз — и Кейя птицей улетел бы следом, вместе, но прекрасно понимает, что нужен здесь. Очень важно разработать беспроигрышную стратегию идеально и как можно быстрее, чтобы к следующей поездке Дилюка в Инадзуму они были в информационном всеоружии. — Есть новости от мастера? — словно прочитав мысли на его идеально нейтральном улыбчивом лице, что навечно застыло в одном выражении, спрашивает Эльзер, и Кейя не может не улыбнуться уже искренне: — Пока только то, что Инадзума действительно собирается перенимать винное искусство с Фонтейна. Но на самих островах еще нет ни одного виноградного куста, так что шансы у нас хорошие. — До Фонтейна на перекладных пути с полгода через все водное пространство, сумерские джунгли и неспокойный Ностой. Куст успеет вырасти, отцвести, отплодоносить, зачахнуть на морской воде и умереть. — Вот и я так думаю. Время в душной темноте исчезает, путаясь, и, не умей Кейя измерять пройденные часы по оплавившемуся воску в свечах, всерьез думал бы, что они сидят тут минимум сутки, если не все двое. Но на самом деле прошло всего четыре часа, хотя сегодня они уже успели сделать намного больше, чем вчера. В конечном итоге его терпение заканчивается вместе с и так скудным запасом кислорода внутри подвальных помещений. — Я не чувствую спины, но отчетливо ощущаю паутину в ухе. Пошли обедать. С нескрываемым облегчением аккуратно сложив в стопку все мятые буклеты, Эльзер отнекивается исключительно для вида: — Если я выползу отсюда, пойду после еды заполнять накладные для следующего собрания гильдии. Старая добрая игра в слова, такая же обыденная, как пожатие рук при встрече. Кейя оценил бы, не превратись из человека в большого гео-слайма, что так любят кокетливо притворяться большими валунами в глубоких темных пещерах. — Ступай с ветром, завтра продолжим. Вино за день не скиснет. "Но и Дилюк не успеет вернуться", — Кейя успешно маскирует тяжелый вздох за ворчанием от усталости, первым поднимаясь по добротной лестнице с высокими ступенями наверх. Выбравшись на волю, подает руку Эльзеру, распрямляется, глубоко вдыхая чистый и пахнущий соблазнительными ароматами с кухни воздухом и вздыхает повторно — теперь от искреннего утомления. Еще несколько дней, и точно нужно будет брать выходной, но не для отдыха, а для того, чтобы наведаться обратно в город и напомнить рыцарям о том, как выглядит его недовольное общей безалаберностью лицо. Когда он отдыхал на самом деле по-настоящему? Кажется, с полгода назад, когда Дилюк развернул свою невероятно смущающую и неловкую, но потрясающую компанию по самым провальным ухаживаниям во всем Тейвате. Кейя не глядя взял две недели отпуска, не желая пропустить ни секунды этой сладкой истомы вперемешку с отплясывающим чечетку сердцем внутри собственной грудной клетки и не прогадал — это стало лучшим, что случалось с ним за всю жизнь. Первые поцелуи были сладкими, как переспевшие закатники. Уже на подходе к кухням, пройдя несколько коридоров, Кейя улавливает в воздухе что-то. Показалось? Такое уже случалось: неясное предчувствие, знание, от которого теплеют вечно холодные ладони, а душа мечется, будто безутешная потерянная фея, наконец отыскавшая свой покрытый мхом постамент. Еще год назад он никогда не думал, что будет чувствовать что-то подобное, но теперь, испытывая каждый раз предвкушение, перемешанное с радостью, пьет все до дна, слизывая капли. Ради таких вещей стоило влюбляться. Хитро прищурившись, Кейя внимательно осматривает гостиную и парадный вход, ничего, впрочем, не обнаружив, но и не расстроившись. Радостное предчувствие не может обмануть — по сравнению с сонным, тихим утром что-то точно изменилось. Дом теперь ощущается иначе: громче, богаче на запахи, цельным. И причина этому может быть только одна. Заходит на кухни Кейя уже с одной определенной целью — найти подтверждение своим догадкам. — На обед сегодня картофельный суп-пюре со сливками и колбасками, квашенная капуста и пирог с валяшкой, — Аделинда вышивает очередное прекрасное соцветие на белоснежном кухонном полотенце, спокойная и чересчур довольная, что еще больше подпитывает уверенность Кейи. Неужели? Но сокол принес письмо только вчера. Как Дилюк смог вернуться так быстро? — Светишь для нас, словно солнце! Маленькие родные радости — она понимает его вопрос по взгляду, говорить не нужно, и отвечает точно так же — улыбкой, что живет в легком прищуре зеленых глаз, крохотными ямочками на щеках, морщинками, спрятавшимися среди ресниц, и Кейя тут же поворачивается в сторону выхода с кухни, вдыхая радостное предвкушение вместе с кислородом. Сердце, запнувшись, хлопает в груди длинноперыми ястребиными крыльями, тяжелой поступью подкованных металлом ботинок, любимым запахом теплых кожаных перчаток и винограда от волос. Не показалось. — Мастер сказал, что быстро примет ванну с дороги и спустится к вам, но, видимо, уснул. Вот оно. Усталость последних дней сметает волной радостного облегчения, да так быстро, что Кейя, замерев на секунду, прикрывает глаз. Он так страшно соскучился. Спроси у него кто-то, и он бы ответил как здравомыслящий взрослый человек — да, слегка переживает, дорога долгая, страна только недавно открыла водное пространство. Но только он сам и холодные ветра с утеса Звездолова знают, как сильно не хватает рядом человека, что совсем недавно наконец выбрал его. Вплавился, врос, подошел, словно тетива — луку, меч — ножнам. Грани пазла, сборные части реликвии, и вот Кейя по утрам смотрит в окно и вздыхает. Ему даже не стыдно. — Напомни Эльзеру про еду. А мы, скорее всего, будем к ужину. Он взлетает по лестнице на второй этаж, вместо ступеней считая секунды, вновь торопливый и молодой, не успевший ни замерзнуть, ни разочароваться в чем-то, кто-то, изображенный на совместных семейных портретах по левое плечо от Крепуса. Тихо открыв дверь их общей спальни, Кейя замирает на пороге. Вглядывается в полумрак. Ищет и находит родной силуэт, спящий среди пышных одеял и подушек, словно алое яблоко в белых сугробах. Делает шаг внутрь, второй, третий. Останавливается у кровати, пропитанный, переполненный радостью. Дилюк, в полураспахнутом мягком банном халате, мерно дышит сквозь приоткрытый рот, подложив под голову вместо всех мягких подушек скомканное одеяло. Кейя любуется им, сливаясь с тенями, больше не борясь с широкой довольной улыбкой, что сама заползает на лицо, не спрашивая разрешения. Его душа вернулась домой. Теперь все хорошо. *** Он ложится рядом, на вторую половину кровати, подложив между своим пыльным, грязным телом и чистой постелью покрывало, изо всех сил стараясь быть тише, но Дилюк все равно просыпается — потому что тоже чувствует, и от этого внутри Кейи светит яркое солнце, теплое и взаимно любящее. Лежать бы вот так, в тихой спокойной неге, до скончания времен. Сонно вздохнув и перевернувшись на кровати, Дилюк пододвигается ближе, кладет тяжелую, горячую ладонь Кейе на щеку, поглаживая скулу большим пальцем, улыбается уголком губ и хрипло спрашивает: — Решил стать моим подарком? Раньше они не были настолько отвратительно сентиментальными. Кейя был стальным прутом, непреклонным и звонким, и всех, кто по глупости пытался коснуться голой, незащищенной рукой, примораживал к себе по живому без жалости и сострадания. Дилюк больше походил на камень — мраморная колонна с идеальными гранями, что держит на себе чудовищный, непосильный вес, не крошась и не позволяя себе ни одной, даже крохотной, трещины. Теперь Дилюк вновь научился улыбаться. А Кейя стал отвратительно сентиментальным. И никто в целом мире не запретит ему наслаждаться этим сполна. — Подарком? Чувствуя, как слабо теплеют от довольства щеки, Кейя довольно прищуривается. Сейчас, по крайней мере друг для друга, они просто люди, без образов и метафор. И могут говорить какие угодно слащавые глупости, чем Дилюк пользуется с энтузиазмом, который не может не радовать. — В Фонтейне сегодня День всех влюбленных. — Сегодня четырнадцатое? — Кейя даже не кривит душой. За последние дни он настолько же человек, насколько гриб филанемо, проросший на сухой древесине подвальных балок. Все, что он знает — это примерный день недели. И уж совсем глупую информацию о том, что за окном теплый февраль. Дилюк многозначительно молчит, и, будь в Кейе больше сил, он бы с энтузиазмом принялся читать чужие мысли — подарок без малого целой жизни, проведенной друг с другом бок о бок. Но усталость берет свое. Еще несколько минут тихих, неспешных разговоров, теплоты внутри и снаружи, в которой так и тянет увязнуть, захлебнувшись, будто лепесток розы в меду, и Кейя попросту уснет, все такой же пыльный и грязный. Нужно двигаться в сторону ванной. Видит небо, как же ему не хочется. — Мне пора под душ, а ты можешь спать дальше, — он позволяет себе короткий, но крепкий поцелуй в сухие теплые губы, легкое касание лбами, а затем встает, хрустнув плечами, уже в дороге начиная расстегивать хитроумные крючки и распутывать подвязки в своих сложных многослойных одеждах. Дилюк, судя по звукам, с его планами согласен не полностью, потому что тоже возится, поднимаясь на ноги, ухает, потягиваясь, и топает следом, словно огромный рыжий пушистый бык, шумно дыша носом. — У меня есть одна мысль. Его широкие ладони ловят Кейю за талию, сопровождая в просторную ванную, придерживают длинные пряди, чтобы те не запутались в рубашке, и остывшее пахнущее травами пространство купальни отзывается, вновь теплея и наполняясь светом торопливо вспыхнувших свечей. Словно Дилюк сам по себе настолько огромен и значителен для этого мира, что все вокруг — природа, законы элементов, судьба и случай существуют именно для него, а не вертят из стороны в сторону по своей прихоти, как всех прочих людей. — Искупаемся вместе? Я думал о чем-то подобном, — Кейя скидывает ботинки, штаны, переступая с ноги на ногу, взглядом выбирает нужные пузырьки, предвкушая долгое приятное заседание в большой ванной. — Только ты, да я, да море пены… — Я обо всем позабочусь, — Дилюк помогает развязать шнуровку на его корсете, снимая через голову, скользит ладонями по оголившейся коже в мимолетной ласке, и Кейя довольно мычит, соглашаясь, превращаясь из усталого запыленного тела в еще один легкий мыльный пузырь, что отливает всеми оттенками радуги на свету. Когда Дилюк такой — спокойный и уверенный, деловито-заботливый, Кейе не остается ничего, кроме как помолодеть на несколько лет и вновь стать взволнованным юнцом с нежным, чутким сердцем. И будет он проклят, если не любит это всей душой. *** К его усталому, но заинтересованному удивлению, в ванную Дилюк не садится. Вместо этого он наполняет ее до краев, а затем на несколько минут уходит в спальню, загадочно гремит там чем-то, явно вынимая из дорожных сумок, и возвращается уже с целым набором различных бутыльков, баночек и свертков. Кейя, успев наскоро окатить себя чуть теплой водой для того, чтобы не разводить грязь в чистой наполненной ванне, споро залезает в горячую воду, блаженно вытянув ноги, цепляется руками за бортики и укладывает голову виском на край, лениво следя за чужими действиями уже обоими глазами — повязка лежит в куче вместе с остальной грязной одеждой. — Изучил в свободное время рынок масел и ингредиентов для зелий, — Дилюк выставляет принесенные покупки на столик, закатывая рукава халата для большего удобства, и Кейя запоздало понимает, что тот собирается делать. Ох. Приятно. — Вымой мне паутину из уха — и я весь твой. До этого дня это всегда был Кейя — ухаживать за длинной кучерявой алой гривой стало сродни приятному ритуалу, которым они оба искренне наслаждались. Дилюк млел в ванной, пока Кейя осторожно промывал, прочесывая длинные пряди пальцами, изводил, не глядя, столько мыла и шампуня, сколько желала его душа, а затем помогал высушить и заплести косы перед сном. Теплый привет из детства, когда они тоже плескались в этой же ванной вместе, а Дилюк стандартно ломал об свою шевелюру по расческе в неделю, не даваясь служанкам, пока Кейя не взял это на себя. Вернуть все это, но уже в настоящем времени оказалось настолько приятным и интимным занятием, что Кейя искренне ждал каждый совместно проведенный день, зная, что до жарких минут среди одеял обязательно будут ванная или душ, пена, масла и различные щетки, веснушки на широких бледных плечах вновь будут складываться в созвездия, умоляя о поцелуях, но оказаться на месте Дилюка… он и не думал о том, что и здесь можно обменяться позициями. — Все что пожелаешь, — Дилюк, как и всегда, показывает Кейе другую сторону, иной взгляд. Он встает позади ванны, шуршит легкой бумагой, распаковывая зеленоватый покатый кусок душистого мыла, внимательно разглядывая его со всех сторон, зачерпывает в ладони воду, осторожно ополаскивая волосы так, чтобы не затекло на лицо и в уши. Кейя, невольно вздохнув, доверчиво закрывает глаза и полностью расслабляется, удобнее располагаясь в ванне. Это продолжает оставаться удивительным — то, как Дилюк бывает нежен. Его руки — большие, широкие ладони, коренастые пальцы с шершавой кожей, покрытой шрамами и ожогами от постоянного использования пиро и порчи, искусно владеющие двуручником, топором, ножами, и вовсе без оружия способные нести возмездие и смерть, держат Кейю, словно драгоценный артефакт из глубоких подземелий. Тайное знание, доступное ему одному. Кейя страшный счастливчик. — В Инадзуме не любят использовать животный жир для мыла, и вместо этого они добавляют туда природные компоненты. Это — мыльные водоросли с островов Дзинрен, из них делают и мыло, и шампуни. Дилюк вспенивает мыло, нанося ароматную субстанцию на волосы и кожу головы, растирает аккуратно, бережно, а Кейя тонет в запахе моря, пляжа, чего-то терпкого, но очень чистого, и звуках родного голоса. Сейчас, когда его глаза закрыты, это особенно заметно — то, как меняются интонации в моменты, когда Дилюк говорит о том, чем по-настоящему увлечен. Каждый такой момент, каждую тему Кейя подолгу ищет внутри него, словно ловец жемчуга, и когда находит, бережет очень старательно. Крепко уяснив еще в юности, что хобби и то, к чему лежит сердце, всегда обязано быть второстепенным, неважным, стоящим после службы на благо Монштандта, Дилюк на долгие годы закрылся, захлопнув створки, и лишь совсем недавно начал интересоваться чем-то, помимо неустанной охоты за бандитами и улучшением винного бизнеса. — Угадаешь, чем пахнет? — Дилюк подносит к лицу Кейи вскрытый бутылек, и тот глубоко вдыхает воздух, продолжая наслаждаться теплыми нотками голоса. Столько энтузиазма и заинтересованности в малейших, тихих оттенках спокойного тона. Они таятся там, как и любовь Дилюка к варке зелий, травам и цветам, исписанным блокнотам с идеями свечей и эликсиров, которые Кейя нашел совершенно случайно, чтобы затем долго и тщательно переваривать новую информацию внутри себя, рассматривая со всех сторон и размышляя о том, как они оба удивительно похожи даже в этом. Только Дилюк знает, как на самом деле Кейя увлечен поиском и изучением всех старинных легенд, песен и баллад ставшим родным края. Они не говорили об этом. Но Дилюк все равно заметил, запомнил и теперь время от времени дарит Кейе книги и свитки без особого повода. — Рисовой кашей, — он фыркает, отвечая почти без раздумий. Этот запах он узнает где угодно — голодные рыцарские годы в вечных походах, когда даже горелая похлебка на дымном костре пахла слаще медовой пахлавы. Будто вознаграждая за правильный ответ, Дилюк с нажимом проводит по мокрой коже головы, зарывшись глубже в волосы, ведет ото лба ниже, расходясь пальцами во все стороны, трет и скоблит подушечками, коротко стриженными ногтями, осторожно, но ощутимо, и когда все это скапливается в одной точке где-то в районе затылка, Кейя довольно и шумно втягивает воздух носом. По телу прокатывается волна щекотного удовольствия. Кажется, будто Дилюк массирует его мозги прямо сквозь черепную коробку. Раскрыв глаза, отзываясь на необычное приятное ощущение, Кейя скользит взглядом по потолку, ниже, ловит довольное свечение в глубине рубиновых глаз и невольно улыбается следом. Дилюк Рангвиндр, человек тысячи талантов. — Да, рисовые отруби, шелк, масла. Удивительно, правда? Мы используем совершенно другие ингредиенты. Тщательно смыв пену от мыла, Дилюк выливает в ладонь густую розоватую жидкость из флакона и наносит вначале на длинную прядь, а затем и на основную массу волос, поддерживая свободной ладонью Кейю под затылок. Это ощущается как нечто удивительно откровенное — они, конечно, успели уже подержать друг друга буквально за все части тела, но вот так Кейя чувствует себя впервые в жизни. Это что-то… о безграничном доверии, безусловной уверенности, они только начали, а Кейя уже ощущает себя слегка пьяным от эмоций. — Нас водили в бани в качестве развлекательной программы. Я в основном смотрел и запоминал. Взбивая обильную пену, Дилюк скользит пальцами по вискам, подарив чувствительной коже несколько круговых движений, сдвигается на местечко за ушами, и вот Кейя уже вновь закрывает глаза, закатив от приятных импульсов, что расходятся от головы дальше, захватывая все тело и делая его легким и расслабленным, будто цветок кувшинки, что сонно колышется на спокойной глади озерной воды. Чувствуя, что еще немного, и он заснет прямо здесь, Кейя слегка меняет позу и закидывает ноги на бортик ванной, в очередной раз довольно вздохнув. Массаж головы продолжается — это именно он, Кейя готов отдать свою счастливую монету моры. Волосы уже давно идеально чистые, но Дилюк не останавливается, старательно прочесывая всю линию роста волос у лба, переключается на затылок, скользя пальцами более напористо, выписывая на коже головы завитки и спирали, зигзаги, сладковатый запах риса плотно оседает у Кейи в ноздрях, но лицо, как ни удивительно, продолжает оставаться сухим и чистым. Очередное омовение головы водой теперь ощущается удивительно ярко — кожу, распаренную и чувствительную, слегка покалывает. Это вызывает целый табун довольных мурашек вдоль позвоночника, но Кейя лениво игнорирует его — здесь наслаждение иного рода, более драгоценное, и плотские мысли проходят мимо, не задержавшись дольше нескольких мгновений. Их место занимает теплая, огромная благодарность, что плещется внутри Кейи, грозя вытеснить собой всю горячую воду из ванной, смешливая добрая зависть дарит осознание — вот что Дилюк чувствует из раза в раз, когда Кейя помогает с укрощением алых кудрей. Теперь понятно, почему после, в благодарность, Дилюк всегда целует его слегка заполошно, долго и сладко, словно не в состоянии оторваться и прекратить. Кажется, голова Кейи никогда не была чище, чем сегодня — Дилюк прочесывает его мокрые, но уже лишенные шампуня волосы, и до ушей доносится тихий, но отчетливый скрип. Но это, кажется, еще не все? — Глина из горячих источников и цветочный нектар. К лицу Кейи подносят новый запах — слегка тяжелый, землистый, он одновременно отдает солью и мхом, но сладкие ноты все равно пробиваются на поверхность, дополняя аромат. — Мгмн… Говорить Кейя уже не способен — прохладная, словно ласковый весенний ветер, субстанция опускается на волосы тяжелым слоем, медленным гидро слаймом покрывая всю голову. — Эту маску обычно держат на волосах некоторое время. Полежи не двигаясь. Судя по звукам, Дилюк отходит, ополаскивая руки в одном из ведер, вновь распаковывает очередную баночку. Прогретый воздух купальной дрожит, принимая в себя сладость спелых инадзумских фиалковых дынь, меда и чего-то еще, знакомого до боли, но Кейе слишком лень пытаться угадать. Он чуть не уходит под воду полностью, когда теплые скользкие руки ложатся на его плечи, разминая мышцы. Он забывает обо всем: свои и чужие секреты, недельное сидение в хранящих вино подвалах, тяжесть книжных талмудов на своих коленях, пыль, от которой постоянно свербило в носу. Самые любимые руки на свете мнут его уставшие, забитые мышцы, лепя из него совершенно другого — нового, абсолютно довольного жизнью человека, не знавшего в жизни ни секунды горести или печалей. Дилюк раскатывает его, словно мягкое тесто, проходясь по плечам, шее, подъему головы, ключицам и грудной клетке. Субстанция на его пальцах маслянистая, теплая, помогает делать скольжение еще лучше, а от запахов Кейя словно возносится прямо в Селестию. Все, на что его хватает — поднять слабую руку и поймать ладонь Дилюка, слегка сжимая: — Меня сейчас расплавит. Дилюк, конечно, не останавливается — вместо этого только удваивает усилия, довольно хмыкнув, говорит низким, бархатным голосом, от которого все внутри Кейи сладко обрывается в порыве сладкого восторга. — Увидел на прилавке и не смог пройти мимо. Что-то, похожее на воск, тает от тепла рук. Долгое и вдумчивое смывание глиняной маски с волос, и воска с кожи Кейя практически пропускает, плавая в одурманенной неге. Руки Дилюка, кажется, везде — в волосах, на шее, скользят по плечам и торсу, ласкают подбородок, вновь и вновь расчесывая чистые пряди волос пальцами. Чистое блаженство. Перед ужином, когда Кейя придет в себя, нужно будет обязательно рассмотреть кожу и волосы внимательнее — он уже сейчас ощущает все те целебные эффекты, которые подарили ему эти иноземные продукты. Но пока что он — мякоть зайтунских персиков, нежный бархат внутренней части лепестков светяшек. Уж точно не человек. Все потом, все потом. — Готово. Кейя блаженно угукает, одним волевым движением отклеивая себя от ставшей уже родной ванны, встает на ноги — чудо, что в них все еще есть силы, и поднимает руки кверху, поддерживая свою длинную прядь, пока Дилюк, вновь догадавшись обо всем без слов, окатывает его ведром чистой теплой воды, смывая остатки пены с тела. Но просто так выйти на сушу ему не позволяют — поставив ведро, Дилюк снимает с крючка огромное махровое полотенце, в которое, словно в одеяние древних архонтов на их каменных статуях, закутывает Кейю, мастерски накинув на плечи, обернув вокруг талии, а потом… — Дилюк! — это каждый раз непривычно. Кейя не знает, откуда в его разморенном, растаявшем теле столько энергии, но когда его подхватывают на руки и несут, словно невесту, громкий смех — первая из реакций. Дилюк довольно сопит, осторожно минуя открытую дверь, бережно заносит Кейю в спальню и так же бережно опускает на кровать — словно только что испеченный пирог, вынутый из формы для того, чтобы переложить на льняное полотенце. Затем Кейю распаковывают от полотенца — все с тем же аккуратным почтением, в пару касаний сушат волосы, нагрев ладони, пододвигают самые мягкие подушки и накрывают одеялом. Прикрыв глаза и довольно растекаясь мягким кусочком масла по прохладным простыням, Кейя ждет те короткие секунды, которые Дилюк тратит на собственную подготовку ко сну, чтобы тут же придвинуться вплотную, накрыть горячее, мощное голое тело одеялом сверху, обнять со спины и привычно переплести ноги. — Спасибо. Это было замечательно, — язык заплетается, Кейя прячет зевок в слегка влажных алых прядях, вдыхая уже знакомое эхо ароматов — глина, рис, водоросли, дыня, целует любимое местечко на шее под линией роста волос и наконец роняет голову на подушки. — Я рад, — Дилюк отвечает так же сонно, постепенно расслабляясь, но, даже несмотря на собственную усталость, долгий путь, проделанный для того, чтобы скорее вернуться домой с другого континента, находит ладонь Кейи, чтобы переплести их пальцы. И вот теперь все окончательно идеально. Он дождался — и это самое главное, так что вино, планы на импорт, мятые буклеты и душный погреб тоже смогут немного подождать.