Чарли Вафлин и его судьба.

***

      Где-где, а в Плюшбурге, городе не то чтоб знатном, а более прочим известном самодовольством своим, жил-был человек. Не вельможного рода, не знатной породы, а так, скромный, неприметный, да и облик имел соответствующий: не то чтобы гладок, не то чтобы крут, а скорее без углов и форм, посему и звался он — Чарли Вафлин.       И имя его было — как будто корку свежевыпеченную надкусываешь: сперва хрусть, а потом уж мягкость да сласть. Да только сам Вафлин, что характером, что повадками — аморфен был и бесформен. Где надавят — там и прогнётся, где толкнут — туда и потечёт. А не тронь вовсе, так и расплывётся, в кресло вмякнет, с обоями сольётся — ищи его потом.       Службу нес в Управлении Плюшевых Дел (УПД), и служба та была, по правде сказать, пуста и безыскусна. Бегал Вафлин с бумажками туда-сюда, передвигал их с одного стола на другой, да и глядел, чтоб начальство в гневе не кипело. А начальство его — господин Жмыхов, человек серьёзный, пузатый, но в делах тонких неграмотный, зато в крике голосистый.       — Вафлин! Опять размазался! — бывало, гаркнёт.       А Чарли лишь плечи втянет да головой кивнёт:       — Простите-с…       Так и текла его жизнь — будто кисель по блюдцу. Где виновного найти — Вафлин виноват. Где крайним быть — его и назначат.       Но всякому терпению предел есть, и случилось с Чарлиным терпением вот какое дело:       Любил Чарли одно утешение: поутру в булочную ходить, плюшку брать да с кофеем у окна стоять, размышляя, есть ли у него судьба. Да только в тот день, о котором речь, случилось небывалое.       Вместо тётушки Агнес, продавщицы доброй и сострадательной, стоял за прилавком юнец молодой, да к тому ж с выражением суровым, словно квас перекисший.       — Плюшек нет, — говорит.       — Как нет? — Вафлин даже затуманился, расплылся по полу в отчаянии.       — Да так нет. Всё. Ни одной.       И тут… что за диво! Почувствовал вдруг Чарли, как в груди у него что-то поднимается. Твёрдое, упрямое, едва ли не угловатое! Будто характер, ей-богу!       Прямо встал, плечи расправил и говорит:       — Нет, любезнейший, так не пойдёт.       — Чего? — булочник аж опешил.       — Я, позвольте сказать, клиент завсегдатый! Каждый день плюшку беру! Имею право!       Булочник глаза сузил, за прилавком упёрся:       — Ты, Вафлин, человек всем известный. Размазня, да и только. Ты сам плюшку напоминаешь — жамкни с любой стороны, примет форму, что дашь. А теперь, значит, права качаешь?       И тут бы Вафлину стушеваться, да снова растечься. Да только не тут-то было. Стоит, как кол. Даже голосок, прежде жиденький, стал крепче.       — Управляющего вашего звать буду!       Все, кто в очереди стояли, зашушукались. Окна запотели. Вышел начальник булочной, выслушал жалобу, велел плюшки новые испечь, да ещё и бесплатно подал. Чарли Вафлин плюшку получил. Но что важнее — понял он, что человек есть, а не просто нечто текучее.       Наутро в Управлении Плюшевых Дел переполох был великий: Чарли Вафлин пришёл не сгорбленный, не тихий, а будто переродился. Сел за стол, руки на грудь сложил и прямиком в глаза Жмыхову глядит.       — Господин начальник, повышение мне давайте.       — Чего?! — Жмыхов аж закашлялся.       — Десять лет служу верой и правдой. Пора бы мне стать помощником второго заместителя канцеляриста.       Жмыхов побагровел, захрипел, бумагу мять начал, да только деваться некуда. Через неделю Вафлин уже сидел на новой должности, почти на целый сантиметр выше прежней!       Так, с одной плюшки начав, понял Чарли Вафлин, что судьба его — в его же руках.       Шли недели. Чарли Вафлин, вкусивший сладость успеха, уже не был прежним. Осанка стала прямее, голос твёрже, а взгляд — да что там взгляд! — почти начальственный. Он научился говорить фразы вроде «А давайте-ка вернёмся к этому вопросу позже» и «Мне нужно подумать».       Но рок — штука коварная.       Как-то раз, в холодный осенний день, когда ветер пронизывал Плюшбург сквозь и сквозь, а мелкий дождик сеял тоску в души чиновников, Чарли Вафлин вновь направился в булочную.       И что же?       Опять тот самый булочник. Опять тот самый прищур.       — Плюшки кончились, — процедил он, едва заметив Чарли.       Но Чарли уже был не тот! Теперь он был человек твёрдый, несгибаемый, он не позволял кому-то лишать его положенного. Он стукнул ладонью по прилавку.       — Что за безобразие! Я требую…       Не успел он договорить, как произошло непоправимое.       В момент душевного возмущения Вафлин слишком сильно… напрягся. Да, он долгие годы жил мягким и текучим, но последние недели учил себя быть твёрдым и стойким.       И вот — случился трагический перекос.       Он напрягся слишком сильно.       Сначала слегка похрустел. Затем вдруг почувствовал, как его тело становится сухим, жёстким, ломким.       — Что-то… не так… — выдохнул он, глядя на свои руки.       Они уже не были текучими. Они стали… коричневыми. С золотистой корочкой.       — Что с вами, сударь? — шепнул кто-то из покупателей.       — Он… превращается…       И правда! Кожа его затвердела, лицо округлилось, а от тела пошёл запах сдобы!       Чарли Вафлин окончательно окаменел, а потом — с сухим хрустом — осел на прилавок.       Говорят, что булочник долго смотрел на это безмолвное чудо природы. Покачал головой, вздохнул, а затем, завернув бывшего Вафлина в бумагу, поставил его на витрину с табличкой:

«Королевская плюшка. Памяти Чарли Вафлина».

      Жители Плюшбурга ходили мимо и вздыхали.       — Вот что значит человек судьбу свою переломил…       — Жил мягким, да помер твёрдым…       — Хоть бы не зачерствел слишком…       Так и стоял он, Чарли Вафлин, на почётном месте.       До тех пор, пока в один злосчастный день его не купил какой-то мальчишка.       И съел.